Д.istortion

      Едва ЧонГук поднялся на девятый этаж, сквозь помехи собственной отдышки он услышал отголоски громыхающей из их квартиры музыки — предвестницы очередной запойной недели матери. Отцепив крепко схватившуюся руку от перил, подросток замер на месте, пытаясь не прислушиваться к неприятным отзвукам песни, которая из года в год беспощадно терзала его слух.       «Как же всё это надоело… Каждый раз одно и то же».        С большой неохотой ЧонГук повернул в замочной скважине вечно застревающий там ключ и, не услышав щелчка, яростно толкнул дверь плечом, снова покорно принимая в своё сердце гнев и желание пробить стену кулаком. В коридоре стоял ужасный гул противного писклявого голоса матери, завывавшей строчки одной из песен, которые она всегда путала. ЧонГука безмерно раздражало то, что за все эти годы она так и не смогла заучить чёртов текст, ведь он уже знал его наизусть.       Зубы заскрежетали от отвращения, и прежняя усталость вернулась, с удвоенной силой впиваясь в его измученное сознание. ЧонГук рывком бросился к ненавистным колонкам и с особой жестокостью вырвал из них провода, навсегда заставив музыку замолчать. Квартира наполнилась небывалой тишиной и коротким потрескиванием пыльных железок, сверкнувших на мгновение в полумраке ржавым букетом. Тело затрясло от мимолётного испуга перед матерью. В следующую секунду чувство переменилось облегчением, но напряжение никуда не ушло.       На деревянном облупившемся пороге объявилась она, пьяная вусмерть и еле переставляющая ноги дрянь с бутылкой в руке. ЧонГук дёрнулся в сторону и переменился в лице, черты которого резко огрубели.       — Ты на часы смотрела вообще?! — заранее зная о том, что любые расспросы бесполезны, закричал парень.       Мать лишь издевательски усмехнулась в ответ на его слова, снова попытавшись втоптать сына в грязь надменным взглядом, и, шатаясь, миновала разделявшее их расстояние.       — А я-то надеялась, ты сдох, — плюнула она ему в лицо и, зашипев, схватила костлявой рукой его чёрные волосы на затылке.       — Пусти, — мгновенно завёлся ЧонГук и впился постриженными ногтями в её худую кисть.       Мать сжала его пряди в кулаке крепче с явным намерением вырвать их, но сын оказался сильнее. Лицо ЧонГука искривилось в жестокой гримасе, и он взглянул на женщину полным ненависти взглядом, сдавливая её руку до тех пор, пока мать не захрипела от боли и не высвободила его волосы из захвата. Заметив покраснение на её запястье, в ЧонГуке было проснулась капля сожаления и чувства вины, которую он в миг осушил своей собственной болью и гневом, так невыносимо цеплявшимся за его ноющее сердце.       За руку вытащив сопротивляющуюся женщину из гостиной, он поволок её в сторону ванной комнаты и закрыл щеколду, которая находилась снаружи. Мать принялась биться кулаками и ногами в дверь и орать благим матом на сына, чтобы тот выпустил её обратно, но вскоре успокоилась, скатилась по стене на пол и жалобно завыла о том, как же сильно её все ненавидят. ЧонГук едва мог сдержать собственный плач, затыкая рот рукой, и двинулся в сторону кухни.       По всему телу обжигающей желчью разливалась усталость, и хотелось спокойно, хотя бы раз в жизни, отдохнуть в тишине, но мать вновь продолжила остервенело дёргать проклятую дверную ручку, временами выкрикивая из-за стенки неприятные слова, и грозилась избить ребёнка до полусмерти, если тот не откроет дверь. ЧонГук скрежетал зубами от ненависти, едва сдерживал подступающий к горлу сухой комок агрессии, и руки затряслись сильнее, мешая достать сахарницу с верхней полки. Та с грохотом выскользнула из его пальцев и раскололась пополам.       Разбитая цветная вазочка как будто бы подорвала в нём последнюю преграду выдержки, и по щекам покатились постылые крупные слёзы, причиняющие ему физическую боль: горло будто сковало тугой шершавой удавкой, и проглотить свой плач обошлось парню немалых усилий. В носу едко защипало, и чуть припухли покрасневшие веки, которые тот ежесекундно промокал рукавом толстой кофты. ЧонГук был жутко голоден, но чувствовал, что не сможет проглотить ни куска, не заставит силой себя есть.       Изнутри он подгнивал всё больше с каждой упавшей от горечи на пол слезой. Ещё чуть-чуть и, казалось, злосчастные капли прожгут под собою бетон. Насколько крохотным и ненужным ЧонГук был на самом деле, ему было больно представлять. В висках пульсировало, и наружу рвался громкий отчаянный рёв, контролировать который получалось с трудом. Парень прикусил губу, содрав кожицу до крови, и рывком двинулся к двери своей комнаты. Решил сбежать из материнской клетки немедленно и навсегда.       По всей квартире стояла небывалая для адского пекла тишина, словно искушая свою измученную жертву остаться на ещё один ночлег и перевести дыхание, но ЧонГук скорее предпочёл бы откусить собственный язык, чем задержаться в четырёх ненавистных стенах ещё хоть на одну минуту.       Старую толстую кофту он снял через голову, решив поменять её на что-нибудь поприличнее, иначе люди догадаются, что он бездомный, или непременно заберут в какой-нибудь затхлый обезьянник с такими же проблемными подростками, чтобы снова вернуть его домой. Под растянутой футболкой всё ещё ныли лопатки, но неприятнее всего было вновь и вновь натыкаться взглядом на въевшиеся в кожу синяки, оставшиеся после… ЧонГук крепко зажмурился и резко замотал головой в стороны, отгоняя прочь омерзительные ощущения, и на глаза опять навернулись слёзы, ведь, оказалось, что ему совсем некуда пойти.       Единственным, кто шёл с ним нога в ногу по безлюдным улицам, была лишь его тень, извивающаяся под ногами безмолвной чёрной дымкой в тусклом свете редких фонарей. ЧонГук слышал только собственное дыхание и ощущал тихое биение сердца в груди, пока покидал отчий дом. В глубине души всё, о чём он мечтал, было родительской мольбой вернуться и перестать вести себя как неугодный мальчишка, но он всё так же оставался нелюбимым и отвергнутым матерью, и подобные мысли не вызывали у него ничего, кроме желания прочистить желудок за ближайшим углом.       Перейдя порог своей привычной жизни, ЧонГук стал безымянным, похоронив глубоко под кожей прежнего себя, и боль, что истязала его кровоточащую душу, должна была скрыть от посторонних глаз того, кем он предпочёл бы вскоре стать. Подросток до сих пор не знал, к чему могли бы привести его поступки, не додумался познать своё нутро и просто затушил в себе крохотный огонёк тяги к прекрасному, поверив, что в жизни лёгких путей не бывает, и окончательно запутался в принадлежащем ему детском безрассудстве.

✖ ✖ ✖

      Дыхание стало глубже и объёмнее зрачки — всепоглощающие бездонные дыры. ЧонГук мог видеть перед собой только озябшую худую спину, чей хозяин до сих пор носил марлевую повязку на руке, и рябящие пятна вокруг. Брюнет едва ли не выбил себе плечо, задевая им всякий раз нарисовавшегося рядом прохожего, до которого ему, впрочем, не было дела, и продолжал бездумно пробиваться вперёд по чужим следам.       Руки всё ещё помнили мимолётное прикосновение, а тело плавилось, потея от волнения, в предвкушении чего-то ранее незнакомого. Стеклянный, словно кукольный взгляд был намертво прикован лишь к этому хрупкому телу, которое хотелось непременно сломать. ЧонГук глотал слюну, вдыхая его тёплый запах, встав за «помеченным» в толпе на светофоре, и уже едва касался пальцами его маленькой замёрзшей ладони, но вовремя себя одёрнул, почувствовав со стороны подстерегающее напряжение.       Толпа потоком двинулась вперёд, смывая чуть взвинченного подростка вслед за собой, и он покорно повиновался ей, страшась потерять из виду единственное, ради чего он всё ещё существовал. ЧонГук умело притворялся тенью, совсем не думая о своём разоблачении, и тихо выпускал пар изо рта, скрывая в его туманности своё лицо. Быть невидимкой оказалось не так уж и плохо, как он себе представлял, но продлиться этому мгновению не было суждено слишком долго.       Маленькая фигура впереди остановилась, хаотично ощупывая все свои карманы, и ЧонГук почувствовал под своей подошвой мягкую обложку проездного, на котором обязательно должно было быть написано Его имя. Брюнет замер, заворожённо оббегая взглядом два коротких слова, выведенных неаккуратным крупным почерком, и поднял голову на встречу к приближающемуся старшекласснику.       — Пак ЧиМин… — лукаво ухмыльнулся про себя брюнет и спрятал мелко дрожащую руку в карман.        — А… Извините? — неловко обратился к нему смущённый Пак ЧиМин и чуть вытянул ладонь навстречу «корочкам». — Вы подобрали моё удостоверение…       — И правда… — хрипучим шёпотом ответил ему ЧонГук, осматривая вклеенную туда фотографию. — Больше не теряй.       Пак прерывисто кивнул ему, мельком улыбнувшись в знак благодарности, и на секунду ЧонГук испугался, что тот мог невзначай вспомнить его лицо. Но ЧиМин и не подумал вглядываться, лишь развернулся к нему затылком и снова ушёл вперёд.       Заглянув во второй раз в его глаза, ЧонГук ощетинился ещё больше, ведь обнаружил в них счастливый беззаботный блеск, который, наверняка, дарили ему вместе со своей любовью и поддержкой его верные друзья и замечательные родственники. Зависть взяла вверх, и сердце снова сжалось, вилами давя на чувства изнутри. ЧонГук был всеми брошен, нелюдим, а Пак наоборот оберегаем и востребован.       «Что будет чувствовать он, останься, как и я, лишённым радости?».       Со всех сторон на подростка хлынул холодный ветер, и тот решил узнать о жизни ЧиМина больше, чтобы после оставленные на нём ЧонГуком раны заживали так же мучительно и долго, сколько второй проживал свою жизнь.

✖ ✖ ✖

      Накопленных за последний год денег становилось всё меньше так же, как и мест в приюте для бездомных. Подросток переживал, что совсем скоро его попросят оттуда уйти, ведь подобные места не рассчитаны на постоянное место жительства, и в таком случае рано или поздно ему придётся сдохнуть на улице, как жалкой бродяжке. ЧонГуку уже было восемнадцать, и все свои документы он всегда таскал с собой. Идея устроиться ночным охранником показалась ему достаточно хорошей. Ведь тогда ЧонГук сможет снять хотя бы комнату и продолжит, как и раньше, учиться в школе.       Собрав сумку рано утром, он попрощался с человеком, который спал рядом с ним на соседней койке, и ушёл прочёсывать город на наличие объявлений. В придорожном киоске он приобрёл дешёвую газету, сделал пару звонков и, замучавшись трепать языком, направился в сторону пристани — перевести дух.       На широких стеклянных дверях нового магазина с кухонной утварью висело скромное приглашение на постоянную работу охранника, и ЧонГук тут же схватился за ручку в кармане, желая записать контактный номер, как в него по неосторожности врезался какой-то болван.       Брюнет нахмурил брови и повернулся в его сторону, но тут же был парализован, узнав в прохожем ненавистного счастливчика. ЧиМин, кажется, тоже вспомнил его, ведь тут же побледнел в лице и сжался, с силой выдавливая из себя осипшее: «Прошу прощения», и, обогнув ЧонГука со стороны, поспешно ускорил шаг.       Успокоив тупую дрожь в руках, ЧонГук сглотнул. Впервые они оказались настолько близко друг к другу, и он даже успел почувствовать его дыхание на своей шее. Подросток не заметил, что слишком крепко сжал в ладони шариковую ручку, и та с треском переломилась пополам. В голову снова ударил жар, и ЧонГук уже не понимал, чего на самом деле хочет больше: сломать Его или завладеть и подчинить себе.