Д.istortion

      Некоторые люди рождаются монстрами, а есть и те, кого монстрами делают люди. ЧонГук не попадал ни в одну из этих категорий — он был обычным трусом. Сбежав от маленькой проблемы, повлёк за ней другую и после едва не лишился разума, испугавшись кардинальных перемен в своём мышлении. ЧонГук пытал собственнические чувства к тому, кто был слабее, но даже это не помогло ему забыть о том, кем он являлся на самом деле.        «Чудовище…», — и барьеры, оберегавшие частицу его веры в исцеление, обрушились в один миг, заставив сердце заныть от горя и от страха. ЧонГук забыл о той сладкой неге, взбушевавшейся внутри, словно морская пена, когда ему впервые довелось познать тепло чужого тела. Он будто бы проснулся после векового сна, заполучив желаемое, ведь понял — все домыслы, которые нашёптывала ему тьма, оказались ложью. Его душа по-прежнему металась, сгорая синим пламенем, и чувства собственной ничтожности вдруг обратились в настоящую трагедию, заставив проклинать весь белый свет за те мучения, что приготовила для него очнувшаяся совесть.       Чужая слабость, страх и боль — всего лишь краткое мгновенье, но ЧонГук упрямо надеялся, что у него всё будет по-другому; что власть, пришедшая однажды, не бросит его в одиночестве барахтаться на дне. И вновь ошибся. Он ясно помнил, как трудно было совладать с самим собой, лишь погружаясь в омерзительные мысли, а теперь ему приходилось чувствовать кожей, насколько грязными оказались их последствия.       ЧонГук боялся вновь поднять глаза к звёздам. Считал, что не достоин созерцать нечто прекрасное, когда сам являлся кем-то настолько отвратительным и гадким. Страшился гнева, что мог бы ударить в грудь омертвляющей молнией, и попросту искал для себя место, чтобы забиться в самый дальний угол и вновь почувствовать себя в безопасности. Ему всё время чудилось, что люди, изредка одаряющие его взглядом, могли рассмотреть его насквозь, узнать о тайнах и прочитать его мысли. Он будто бы ощущал себя голым перед толпой и пугался внезапного шума, словно идущего за ним по пятам.       Слёзы снова напомнили о себе, пустившись по щекам обжигающим ручьём. У ЧонГука не получалось вспомнить ни о том, кем он являлся раньше, ни кем стал позже, ни уж тем более понять, в кого он превратился сейчас. Одинокий, напуганный и несчастный; тот, кому некуда идти — всё это было высечено усталостью на его лице. Убитый собственным отчаянием, ЧонГук, не видя пред собой дороги, побрёл туда, где раньше за закрытой дверью колотилось затравленное ненавистью его сердце. И каждый шаг давался парню с таким трудом, словно тот шёл босыми ногами по битому стеклу.       В какой момент душевное уродство вдруг сбросило с себя маску человечности и так подло обратило постороннее страдание в собственную муку? Ведь обещано было иное. ЧонГук не вспоминал про жажду слепой мести, не думал ни о чём, лишь о страхе, смеющимся над ним из-за содеянного. От нескончаемых переживаний устало болеть сердце. Зачем он поступил так мерзко? Ведь мерзость эта жжёт и разлагает — бессмысленно скрывать.       От облупившихся стен старого подъезда негромким эхом отзывались тяжёлые шаги. ЧонГук скользил ладонью по деревянным перилам и, поднимаясь выше, оглядывал оставшиеся позади лестничные пролёты. Взгляд его был пустым и загнанным, совершенно побеждённым, но не смирившимся. Уставшим видеть в каждом отражении ничтожество, которое презирал.       ЧонГук остановился у самой двери, держа ключи в трясущейся руке, и на секунду задумался о том, что если бы сейчас мать оказалась трезвой и крепко обняла его, пообещав, что скоро всё изменится, он очень бы и сам для этого постарался. Поверил, и на душе стало бы гораздо спокойнее. Но за стеной его, как всегда, поджидал лишь хаос и бардак, в то время как мать без чувств сопела в своей спальне. Возможно, она даже не успела понять, пропадал ли её сын вообще.       ЧонГук удручённо склонил голову. Губы предательски задрожали, и он почувствовал, как зачерствевшее сердце дало глубокую трещину и засочилось горькой ржавчиной, заставив заглушить в ладони громкий безнадёжный всхлип. Насколько больно и невыносимо ему было возвращаться туда, откуда он мечтал бежать? Его словно тащили за ноги по бревенчатому полу, будто затягивая вновь в вечную воронку серых будней, а он кричал, скребя ногтями по грязным половицам, и сдирал ладони в кровь, только бы не возвращаться снова к тому, что заставляло сердце медленно гноиться — к самому началу.       Та ночь была поистине черна, но не чернее безнадёги, безжалостно вцепившейся парню в сутулую спину. Она кусала ЧонГука за пальцы, изголодавшись по чужим страданиям, а он лишь бился лопатками о самый тёмный угол своей комнаты и плакал. Совсем как в детстве, не видел выхода из дрянной клетки, и ложь, манившая его, молчала. В окно стучали костлявые ветви, замёрзшие и напуганные воем уличного ветра, а тени их царапали поблекшие обои спаленки, продрогшей из-за ненависти и жестокости, впитавшихся в холодный бетон четырёх стен.       Прозрачные хрупкие слёзы не могли изменить ничего. Безразличные, они никак не унимали тягости в груди, не ограждали от реалий мира, не уносили прочь сквозь тёплые воспоминания, ведь их попросту не было, а только катились градом по щекам, щипая кожу, и исчезали в темноте, загубившей всё светлое, что ЧонГук когда-либо хранил в себе. Кому был нужен этот мерзкий ребёнок? Кто мог бы принять его рвущуюся наружу любовь, с каждой секундой рассыпающуюся песком сквозь решётку, за которой он её прятал? Равнодушие сжирало медленно, довольствовалось, оголяя сгнившие клыки в полуулыбке, и подстрекало совершить куда более ужасающие вещи, ведь доверчивое сердце оступившегося мальчика уже забилось в такт другим лживым словам: «…тогда болезнь отступит и страданиям придёт конец».

✖ ✖ ✖

      Луна притягивала, как наживка, переливалась в искажённом свете жёлтых фонарей и загадочно молчала, вытряхивая из ЧонГука куски металлолома — то были его уродливые чувства — а он сидел на широком подоконнике, подогнув под себя ноги, и смотрел на всё, за что цеплялся его отрешённый взгляд. Это было то самое ощущение пустоты, когда тобой овладевает тучная апатия, когда руки опускаются сами собой, и глаза почти не видят света.       ЧонГук боялся, что его ненавистная оболочка вот-вот треснет и распадётся на тысячи осколков из-за терзающего внутренности крика, а потом погибнет и он сам, не оставив после ничего, кроме колкой тишины и удушающих слёз. Ему хотелось хотя бы на минуту оказаться там, где жизнь кончалась и тут же начиналась с чистого листа. Хотелось заново научиться любить и радоваться. Просто ощутить, а как оно бывает, и забыть о том, как часто ломалось его крохотное сердце.       Туманный взгляд скользнул по крыше серого кирпичного дома напротив, запнулся об антенну, пронзающую тонкую дымку облаков, и резко рухнул вниз на пыльную дорогу, где сырыми крапинками размером с горошину дождь небрежно смывал следы тысячи людей, бежавших в дом в надежде обрести покой. Покой, о котором долгими ночами так сильно мечтал ЧонГук.       Шагнув обратно на скрипучий пол, подросток распахнул окно пошире, и в плечи его тут же толкнул завывающий сквозняк, из-за которого по телу, щекоча, пробежали мелкие мурашки. На улице уже во всю по-королевски хозяйничал ливень, выбивая монотонную музыку из бетонных плит, и внезапно ЧонГуку захотелось выбежать к нему навстречу, чтобы затопить им свои страхи, горе и возродиться вновь. Его желаньем было лишь почувствовать свободу, из-за отсутствия которой жизнь казалась тяжким испытанием.       Поднявшись босиком на крышу дома, ЧонГук не позволял себе замедлить шаг, когда порывы ветра прогоняли его прочь, и терпкий воздух назойливо пробивался в лёгкие, душил, невидимыми кулаками ударяя в грудь. Его трясло от холода и сырости, а ноги утопали в дождевой воде и скользкой грязи по щиколотки. ЧонГук схватился за шаткие перила у самого края, чтобы случайно не сорваться вниз, и окинул слепым взглядом растекающийся акварелью город. Безжизненный, пустой, сверкающий бесконечными огнями. Такой бездушный и холодный призрак.       В протест своим кошмарам, жестокости и безразличию подросток закричал так громко, как не осмелился бы никогда в жизни. В груди внезапно ослабела чья-то цепкая хватка, и не так ощутимы стали ожившие в сердце раны. И на мгновенье городские тени замерли, словно прислушиваясь к его отчаянной мольбе, но после замерцали вновь, будто бы пропустив затхлую недосказанность мимо себя. Ливень развеял прахом убегающее во все стороны эхо и заставил ЧонГука рвать связки до тех пор, пока тот не закашлял и не захрипел, глотая сковавшую горло сухость.       И в тот момент, стоя на крыше своего дома, когда казалось, что целый мир сможет уместиться лишь в одной ладони, ЧонГук понял, насколько одинок он был. Всё так же оставаясь неуслышанным и незамеченным, подросток сжал перила в кулаках и крепко стиснул зубы, задыхаясь мерзким безразличием. И вдруг вдали, ослепляя, замерцал их старый маяк, то и дело отбрасывая на воду длинный луч, словно лунную дорожку, в сторону широкого вечно оживлённого моста. ЧонГук всего лишь раз окинул его беглым взглядом, но так и не смог оторвать своих глаз до тех пор, пока не почувствовал, что от невыносимой усталости он скоро рухнет вниз на вымокший асфальт.       Сотрясаясь от холода и несдержанно чихая, ЧонГук спустился обратно в квартиру. Холодное солнце без спешки окрашивало в золотистый бескрайнюю линию горизонта и топило в своих лучах проснувшихся на рассвете чаек. Брюнет стянул с себя прилипшую одежду и с головой погрузился в горячую ванну, намертво слепив под водой веки. И отчего-то мокрые объятия смогли успокоить громкий ураган в его душе и затопить все горести, метавшиеся в мыслях. А мост, неприступный великан, всё так же виднелся размытыми бликами в его воображении, маня потерянного путника огнями и тишиной ребристых волн, гуляющих под ним свободно вдоль всей зеркальной глади.