Призрак и графиня

Она пришла на следующий день. Без пятнадцати пять. Эрик ждал её. В прошлый раз её сумочку оттягивал вниз револьвер. Теперь нет. Был ли это знак доверия? Особенно, если учесть, что она привела собаку. Это адское чудище, которое его однажды чуть не загрызло. Похоже, если Эрик хочет проводить время в обществе Норы, то ему придётся свыкнуться с присутствием Ланцелота. Стыдно признаваться, но, когда пёс вошёл вслед за Норой, Эрик невольно отшатнулся. Он заметил выражение торжества на лице Норы. Это было обидно. К счастью, Ланцелот вёл себя спокойно. Может, с ним даже получится подружиться. А его хозяйка? Что дальше? Дружба? Эрик не знал. Слишком давно у него не было друзей. Они заговорили о музыке. Эрику показалось, что Нора специально стала задавать вопросы про музыку, потому что понимала, что именно эта тема заставит Эрика открыться. И она оказалась права. Нора относилась к той категории людей, которые любят музыку, но мало что в ней понимают. Эрик старался не путать Нору слишком сложными терминами. Она слушала внимательно, по вопросам, которые задавала, было ясно, что она понимает и не теряет нить разговора, что ей интересно. Но через некоторое время Эрик сам перевёл тему. Этот разговор слишком напоминал разговоры с Кристиной. Тогда тоже была музыка, ничего, кроме музыки. Оживлённый разговор чуть было не оборвался, но Нора заговорила о своём путешествии. Здесь им было что обсудить. Выяснилось, что и Нора, и Эрик очень любят Италию, скучают по Греции и мечтают увидеть Египет. Узнав, что Эрик бывал в Персии, даже жил там несколько лет, Нора попросила рассказать. Сама она больше ездила по Европе и странам Средиземноморья. Эрик рад был рассказать. Нора слушала его, улыбалась ему, смеялась вместе с ним. И Эрик подумал о том, какое счастье может доставить просто разговор, просто общение с другим человеческим существом. И о том, как давно он лишён этого счастья. С тех пор, как ушла Кристина. Хотя, какой смысл себя обманывать? Даже в лучший период их с Кристиной, так называемых, отношений называть их встречи общением было бы излишне смело. Нора ушла и обещала вернуться на другой день, снова в пять. И сдержала обещание. Чувствовала ли Нора то же самое, что чувствовал Эрик? Будто долго находился под водой, задерживал дыхание, а теперь вдруг получил долгожданную возможность наполнить лёгкие кислородом и не мог надышаться, нарадоваться тому, что может дышать… Эрик не знал раньше, как велика была потребность видеть человеческое лицо не через щель между стеной и потайной дверью. Слышать голос, смех. Чувствовала ли Нора что-то подобное? Могла ли она, одинокая среди людей, понять Призрака, одинокого в собственной душе? Эрик обнаружил вдруг, что говорить они с Норой могут о чём угодно. Об их общей ненависти к запаху мимоз, об общей любви к имбирному печенью, о книгах, которые они читали… Кстати, их вкусы в литературе совпадали во многом. Нора даже пыталась рассказывать ему о политике. Но здесь ей приходилось втолковывать Эрику одно и то же по многу раз. Он разбирался в политике не лучше, даже намного хуже, чем Нора разбиралась в музыке. Она смеялась и говорила, что впервые встречает мужчину, для которого утро начинается с музыкального этюда, а не с чтения газеты. Она смеялась. Эрик никому не позволял смеяться над собой. Никому, кроме Норы. Потому что ей он мог бы простить всё что угодно. За то, что она просто была рядом. Порой, засиживаясь допоздна, они рассказывали друг другу вещи, о которых вообще никогда не говорили вслух. Ни с кем и никогда. В один из вечеров Эрик узнал о том, что вот уже почти десять лет Нора находится в ссоре с родителями, с тех самых пор, как вышла замуж. Он посоветовал ей помириться с родителями. Так будет лучше, сказал он тогда. - Да откуда вам знать? – неожиданно громко и раздражённо спросила Нора. - Оттуда, что я больше никогда не увижу свою мать. И я отдал бы всё, чтобы увидеть её. Эрик сказал это раньше, чем осознал, что говорит, во что посвящает её, Нору, полузнакомого человека. - У вас есть мать? - У каждого человека есть мать. Он был зол на себя. Но не на Нору, которая, наклонившись к нему и ещё шире распахнув свои большие глаза, попросила рассказать, если, он, конечно, захочет и сочтёт нужным рассказывать. Эрик мог отказаться, но, неожиданно для самого себя, начал повествование о том, как его дразнили в школе, как мама была единственным человеком, который не относился к нему с презрением. Какие булочки она пекла. Нора слегка улыбнулась, когда он за недостатком слов попытался жестами описать вкус. Эрик рассказал, как ушёл из дома и как вернулся и не нашёл маму. Нора слушала. И Эрику показалось, что она приняла на себя частичку его печали. Он не знал, откуда такая странная мысль. Фиалковые глаза Норы блестели. Нет, не слезами. Эрик сомневался, что она вообще способна плакать. Они блестели чем-то таким сложным, скрытым и глубоким, чего он, как ни старался, не мог понять. Нора рассказала, хоть и нехотя, о своём муже. Хотя рассказала – сильно сказано. Когда Эрик спросил её о замужестве, она ответила: - Представьте, что вы прожили пять лет под одной крышей с человеком, который вам не только совершенно не интересен, но просто неприятен. Во всех возможных смыслах этого слова. О мёртвых, Эрик, принято говорить или хорошо или никак. Так что, думаю, вы позволите мне не продолжать мой рассказ. Эрик больше не спрашивал, даже речи не заводил. Ей тяжело, понял он. Впервые Эрик подумал о том, что Норе тоже может быть тяжело. Что она женщина, в первую очередь женщина. Которая не получила женского счастья. Эрик не сразу понял, что чувство, вдруг всколыхнувшееся в нём, это сочувствие. Он очень давно никому не сочувствовал, кроме себя самого. Это было ново, странно. Не противно и не приятно. Просто было. Сближало с Норой. Узнавая Нору, Эрик узнавал и всякие мелочи. Он узнал, например, что любимый цвет Норы чёрный. Эрик был удивлён. Чёрный - странный выбор для женщины. Нора расхохоталась, когда Эрик назвал собственный любимый цвет – белый. Он не обижался, когда она смеялась. К тому времени Эрик понял уже, что, когда обычный человек ахает, охает или начинает плакать, Нора обязательно смеётся. Смех был у неё выражением не только радости, но и удивления и даже обиды. - Белый? Правда? – спросила она, всё ещё улыбаясь. – Никогда бы не подумала. - Почему это? Белый – цвет снега. И звёзд. И облаков. - Эрик, - она подалась вперёд. Стол не разделял их, и Нора, если бы захотела, могла бы вплотную пододвинуться к Эрику. – Вы удивляете меня. - В хорошем смысле или в плохом? Она откинулась на спинку кресла и снова рассмеялась. Она смеялась, когда не знала, что ответить. - По-всякому, Эрик, - ответила, наконец, Нора. – Чем больше я узнаю вас, тем больше вы меня интригуете. Вы загадка, друг мой. Одна большая загадка. Что должны были означать эти слова, Эрик не знал. Как не понимал, что выражали её глаза, большие, тёмные, почти фиолетовые в неярком свете. Их любимые цвета оказались противоположными. Но им обоим нравился красный цвет, особенно тёмно-красный. Эрик подумал вдруг о том, что не знает любимого цвета Кристины. Он предполагал, что это розовый, но не знал наверняка, просто никогда не спрашивал. В день, когда состоялся этот разговор, Нора ушла поздно. А Эрик долго ещё сидел в гостиной, думая о Норе, о том, что могло заставить её любить чёрный. И только собираясь ложиться спать, он вспомнил вдруг, как Нора назвала его сегодня. «Вы загадка, друг мой», сказала она. Друг… Нора считала его другом? Уже очень давно ни один человек не называл Эрика другом. Но чтобы иметь возможность назвать другом Нору, Эрик готов был пойти на многое. Даже на то, чтобы терпеть её собаку. Кажется, Ланцелот со своей стороны тоже научился терпеть Эрика. Призрак и пёс предпочитали не вспоминать о том, что к коллекции шрамов на теле Эрика добавился ещё один на руке, оставленный зубами Ланцелота. Дело резко пошло на лад, когда выяснилось, что Ланцелот страшный сладкоежка, а Нора не даёт ему шоколада, потому что боится, что у дога испортятся зубы. Имея общий секрет, особенно, если это секрет от Норы де Марант, очень легко прийти к взаимопониманию. Эрик часто думал о том, почему Нора не вышла повторно замуж. Такие, как она, не испытывают страха перед неудачей, даже если единожды обожглись. Теперь, без родительской опеки, она могла выбрать любого мужчину, не оглядываясь ни на мнение общества, ни на деньги, ведь Нора богата. Эрик представить не мог, чтобы за пять лет вдовства Нора не получила ни одного предложения руки и сердца. Он хотел спросить Нору об этом, но стеснялся. Он бы и не спросил, если бы ни одно происшествие. В тот памятный день Нора сидела в своём кабинете с бумагами. Эрик наблюдал за ней, как часто делал это в последнее время. Он видел, что настроение у Норы плохое. Её брови были сдвинуты на переносице, губы сердито сжаты, глаза прищурены. Она смотрела в очередной листок с длинными колонками цифр, значения которых Эрик никогда не смог бы понять. В цифрах явно что-то не сходилось, Нора всё больше хмурилась. Вошёл секретарь Реми и принёс какую-то папку, в которой у него самого что-то не сошлось. Видя лицо Норы, Эрик подумал, что бедняге Реми несдобровать. Но его спас вдруг, откуда не возьмись, появившийся персонаж. Симпатичный молодой человек, хорошо одетый, светловолосый и голубоглазый. Он был, наверное, на пару лет младше Норы, а может статься, просто выглядел так. Он быстрым шагом вошёл в кабинет, даже не постучав в дверь, видимо, считал это ниже своего достоинства, или просто забыл от волнения. Нора подняла глаза на нежданного гостя, который явно никакого отношения не имел к миру театра, и изменилась в лице. Она не обрадовалась, не огорчилась. Скорее, в её чертах мелькнула усталость и толика досады. - Реми, выйдите, - сказала Нора. Секретаря как ветром сдуло. Стоит ли сказать Норе, что, оказавшись в приёмной, он сразу же приложил ухо к двери, а вечером преподнёс девушкам из кордебалета новую тему для бесконечных сплетен? А события в кабинете Норы развивались стремительно. Как только за Реми закрылась дверь, белобрысый субъект стремительно подошёл к Норе и взял её за руку. А потом попытался поцеловать. Не руку. Он потянулся к Норе, к её лицу, её губам. Признаться, Эрик ожидал, что Нора влепит субъекту пощёчину, но она лишь мягко отстранила его от себя. Мягко, но настойчиво. И Эрик не мог объяснить, откуда взялось вдруг желание придушить белобрысого, кем бы он ни был. - Что вы здесь делаете, Анри? – спросила Нора таким тоном, будто говорила с непослушным ребёнком. Она встала так, чтобы её и этого Анри разделял стол. Но молодой человек, видимо, намёков не понимал. Он тут же оказался рядом с Норой, а желание Эрика придушить его резко выросло. - Вы прекрасно знаете, зачем я здесь, - заговорил Анри. – Я пришёл к вам, Элеонора. Я пришёл, чтобы сказать вам… - Не надо! Нора выставила вперёд руки, одновременно приказывая ему замолчать и не давая подойти к себе. - Я знаю, что вы хотите сказать. Напомню, что вы говорили мне это уже восемь раз. Так вот, я в девятый раз повторяю: нет. Я не выйду за вас замуж, Анри. И, поверьте, дело не в вас. Вы прекрасный человек, я к вам питаю самые тёплые чувства… Дружеские! – тут же добавила она, когда Анри сделал попытку улыбнуться. – Прошу не заставляйте меня сожалеть о том прекрасном времени, что я провела с вами. Не омрачайте моих воспоминаний. Уходите и постарайтесь как можно скорее забыть меня. - Вы же знаете, Элеонора, тот, кто хоть раз вас увидел, забыть уже не сможет! – с жаром воскликнул Анри. Нора вздохнула, провела рукой по лбу. Она выглядела усталой. И оглянулась по сторонам, будто, ища поддержки. Ланцелот поднял голову со сложенных лап и, если можно сказать так про собаку, сочувственно улыбнулся. - Всё же попытайтесь, - строго сказала Нора. – Анри, я думала, что выразилась ясно. Вы должны уйти. Перестаньте писать мне письма, перестаньте тревожить меня, ждать возле моего дома. Уверяю вас, это ни к чему не приведёт. - Элеонора! Я люблю вас! Белобрысый снова сделал попытку поцеловать Нору, и на этот раз она не обманула ожиданий Эрика. Отвергнутый ухажёр отступил назад, держась за покрасневшую щёку. Ланцелот снова поднял голову, оценивая опасность и думая, стоит ли ему вмешиваться, или хозяйка сама справится. - Уходите. Прошу вас, Анри. Простите мою грубость, но вы не оставляете мне выбора. Анри пулей вылетел из кабинета, уронив на пол папку со стола Норы. Дверь захлопнулась, к слову, Реми едва успел отскочить, когда белобрысый распахнул её. Нора опустилась на стул и покачала головой. Весь её облик выражал лишь усталость. Ланцелот подошёл к ней и положил голову на её колени. - Я поступила с ним дурно, - сказала Нора собаке. Ланцелот тихонько заскулил в ответ. – Я признаю это. Я была не права. Причинила ему боль… Но чёрт возьми, откуда же я знала, что он окажется таким идиотом? Видит бог, я не давала ему никакой надежды на нечто большее, чем… Ох, Ланцелот! Я ведь всё равно не могу выйти замуж. И не хочу. Но не могу быть одна. Бедняжка Анри… Я сделала ему больно. Нора погладила Ланцелота и вернулась к прерванной работе. А вечером пришла к Эрику. - Почему бы вам не выйти за него? – выпалил Эрик, как только она появилась в гостиной его дома. - Так вы всё слышали? – спросила Нора. Кажется, она не обиделась. - Вы, правда, считаете, что он мне пара? - Я имел в виду, почему вы вообще до сих пор не замужем? Простите, если мой вопрос не слишком деликатен, но вы уже пять лет вдова… Вы… Он замолчал, не зная, что сказать, как закончить мысль, которую вообще не хотел высказывать. Нора засмеялась. Смех её всегда был резким и немного надтреснутым, но, как ни странно, приятным. - Договаривайте, Эрик, договаривайте. Вы хотели сказать, что я молодая, красивая и богатая. Да, так и есть. - Но вы не замужем. Я уверен, что сегодняшний ваш гость не первый, кто желал бы видеть вас своей женой. Так почему вы не выбрали самого достойного из ваших обожателей? - Вы льстите мне, - усмехнулась Нора. – Но вы правы, он не первый. И среди них были достойные, даже очень… - она снова засмеялась. – Право, Эрик, мы беседуем, как две подружки вечером в будуаре, пока родители не слышат. Эрик смутился, что бывало с ним не часто. Он не должен был задавать Норе такие личные вопросы. А она всё смеялась. - Но я отвечу вам, - сказала Нора. – Расскажу то, что никому не рассказывала. Может, просто чтобы ещё больше вогнать вас в краску. Выполните сегодня роль подружки, послушайте, что я скажу вам… Своих, как вы выразились, обожателей я делю на две категории. Я имею в виду только тех, кого интересую я лично, а не возможность заполучить вместе со мной моё состояние. Так вот, две категории. Большая часть обожателей… мне понравилось это слово… похожи на Анри. Смешные, милые, как правило, недалёкие. Через некоторое время мне с ними просто становится скучно, и я оставляю их без сожаления. Как правило, они тоже не испытывают сожаления. Анри – исключение, а не правило. Но как бы сильно он не любил меня, я не могу связать свою жизнь с человеком, который хоть и мил мне, но неинтересен. Другая же категория это те мужчины, которые как раз интересны. Но, когда два сильных человека встречаются и сближаются, один, как правило, всегда стремится подавить другого, ограничить его независимость. А я ни чем не дорожу так, как свободой и независимостью. И не желаю отдавать свою свободу в руки мужчины. А именно это и подразумевает брак, по крайней мере, в сознании мужчин. Она была права в том, что Призрак уже сам не был рад, что затеял этот разговор. Он уже не знал, куда глаза девать. Но то, что она говорила, было интересно. Он узнавал её с новой стороны. А Нора продолжала говорить. Она улыбалась, будто, уже забыла, что у неё есть собеседник, говорила с собой. - В одном все мужчины похожи. Они предсказуемы. Когда я смотрю на Анри, мне кажется, что я вижу, как поворачиваются мысли в его светловолосой голове. Я знаю, что думают мужчины. Я всегда знаю, какой будет следующая фраза, следующий жест. Они как открытая книга. - Я тоже? – спросил Эрик. Он, наконец, нашёл в себе силы посмотреть на Нору. Её глаза смеялись. - Вы другое дело, - ответила она. – Во-первых, вы мне друг, и ко всему, что я сейчас озвучила, отношения не имеете. Во-вторых, я, действительно, не могу читать вас, как всех остальных. Я уже говорила, что вы загадка для меня. Они посидели немного, думая каждый о своём. Что заставило Нору быть такой до неприличия откровенной? И почему Эрик хотел быть таким же откровенным с ней? Он хотел бы рассказать ей… Хотел бы, но чувствовал, что не сможет. - Так вы никогда не любили, Нора? – спросил он. - Смотря, что назвать любовью, - усмехнулась она. – Для примера возьмём Анри. Мне нравилось находиться рядом с ним, меня забавляла его пустая болтовня, его глупые слова и дурацкие подарки. Его внимание льстило мне. Его любовь, такая искренняя, признаюсь, приятна. Для самолюбия. Он милый. И одно время мне было хорошо с ним. Это любовь? Если и да, то уж точно не такая, какой он ждёт от меня... А сейчас, когда он пришёл ко мне и молил о взаимности, мне было просто неприятно. Человек, который приходит и кричит «Я люблю вас!», просит, умоляет о любви… такой человек просто смехотворен. В моих глазах. - Значит, вы не любили, - раздался в наступившей тишине голос Эрика. – Раз вы не понимаете, что можно умолять, не теряя гордости, просить и надеяться, не выглядя смешно, значит, вы никогда не любили. - Значит, так и есть, - пожала плечами Нора. – И выслушав вас, я надеюсь, что не полюблю. А что до замужества… Это мне не нужно. Когда одиночество начинает тяготить меня, я нахожу кого-то вроде Анри… И даже найдя идеального человека, я бы всё равно не вышла замуж. Это не для меня. - Вы считаете, что не сможете стать хорошей женой? - В каком-то смысле. Эрик не мог понять, почему она вдруг погрустнела. Но он не стал спрашивать. - А вы любили? – спросила Нора. Эрик уже в который раз пожалел, что заговорил о браке и о любви. Придётся отвечать на её вопросы. И Эрик знал, о чём она спросит. - Да, - ответил он. – Думаю, что да. - Вы любили Кристину? И сейчас её любите? Нора подалась вперёд и попыталась заглянуть в лицо Эрику. Он отвёл глаза. Ответить он не мог. Во-первых, если он заговорит обо всём, что произошло, то снова станет больно. А во-вторых, он просто не знал. Не знал уже, что чувствовал и что чувствует сейчас. - Однажды нам придётся поговорить об этом, - сказала Нора. – Дело касается моей семьи и моего театра. И я хочу знать. Вам решать, узнаю ли я всё от вас или от кого-то другого. Эрик молчал. Он не смог бы сейчас заставить себя заговорить. Даже если бы хотел. А Нора всё смотрела на него. И когда их взгляды встретились, Эрик знал, что она знает о той боли, что он испытывает. И снова каким-то непостижимым образом берёт частичку боли себе. - Уже поздно, - сказала Нора, поднимаясь. – Завтра меня не будет. Я иду в гости. Рауль и Кристина вернулись в Париж после свадебного путешествия. Она ушла. Свечка, которую она держала в руке, скоро исчезла во мраке. А Эрик пытался разобраться в чувствах, которые всколыхнули её слова. Рауль и Кристина. Он уже привык к тому, что их имена так часто стоят в одном предложении. Они вернулись после медового месяца. Увидеть бы их сейчас, наверняка, весёлые и счастливые. И Эрик хотел, чтобы так и было. Пусть будут счастливы. Так же он думал…тогда. «Пусть уходят. Пусть будут счастливы». Пусть только вместе с ними уйдёт боль. Пусть она кончится. Но сейчас боли не было. Будто, они, и правда, унесли её с собой. Что это значит? Что так просто разлюбить? Или что, наоборот, так сложно полюбить? Нужно было рассказать всё Норе. Теперь ей расскажут они. И как бы Кристина или виконт не представили эту историю, как бы не преподнесли правду, Нора теперь будет смотреть на него так же, как все остальные люди. Будет видеть в нём чудовище. Она не вернётся, с горечью понял Эрик. И это понимание обожгло. Странно, мучительно медленно холод новой боли прокрался в сердце. Она не вернётся. Не будет больше долгих вечеров в гостиной его дома. Не будет ожидания её прихода. Не будет мимолётной радости, когда она, наконец, приходит. Радости особенно полной, если Нора опаздывает и приходит позже назначенного времени. Не будет больше разговоров. И Эрику будет не хватать этого. Он привык видеть Нору, слышать её голос и смех. Он не думал, что может к чему-то привыкнуть так быстро. За эти несколько недель он привык считать Нору своим другом. Привык к мысли, что у него есть друг. А теперь не будет ничего. Она не вернётся.