Призрак и графиня

- Не могу выбрать между этими двумя, - сказала Кристина, в руках у неё было два флакончика духов. – Что вы посоветуете, Нора? - Возьмите оба и выберете дома, - ответила Нора. – Я обычно так и делала. Вот уже несколько лет Нора пользовалась одними и теми же духами с лёгким запахом сирени. Но чтобы выбрать любимый аромат ушло много времени. Женщины покинули лучший во всём Париже парфюмерный магазин и неспешным шагом направились вдоль улицы к дому. Они гуляли. На выбор духов ушло полчаса, перед этим Нора и Кристина не меньше часа выбирали перчатки, до этого шляпки. Такой способ провождения времени, как прогулка по магазинам был Кристине в новинку. Конечно, подумала Нора, у балерины просто не было возможности прийти в магазин и просто купить любую понравившуюся вещь. А у виконтессы такая возможность, конечно же, была. И Нора знакомила Кристину с преимуществами её нового положения. Какими обычными, наверное, выглядят две богато одетые женщины, идущие мимо витрин фешенебельных магазинов. И кто бы подумал, случайно увидев их, о странных и страшных порой тайнах, которые были у виконтессы и у графини. Нора наблюдала за Кристиной. И чем больше времени проводила с ней, тем в большее недоумение приходила. Кристина прекрасная девушка, добрая, умная, красивая, наконец. Мечта любого мужчины. Но разве Эрик хоть в чём-то похож на всех остальных мужчин? Чем она привлекла его? Нора не могла найти ответа на этот вопрос, как ни старалась. Почему именно Кристина? Что Эрик увидел в ней? Ведь это должно быть что-то особенное. Красивых, добрых девушек, даже обладающих прекрасным голосом, в театре навалом. Так почему Кристина? Он сам, интересно, сможет ответить? Или любовь на самом деле слепая и глупая, какой изображают её в бульварных романах? Уже несколько раз Нора порывалась завести разговор об Опера-Популер и о Призраке. Но решила, что не стоит беспокоить Кристину. Она может расстроиться, а мысль о том, чтобы расстроить это милое, воздушное существо, уже сама по себе заставляла Нору заранее огорчаться. Нет, она ничего не спросит у Кристины. А вот Рауль – другое дело. Нора злилась на него. А любой, кто знаком с Элеонорой де Марант знает, когда она злится, лучше вообще не попадаться ей на глаза. Они прошли мимо маленького магазинчика, в котором продавались цветы и птицы. Увидев в магазине канарейку в клетке, Кристина захотела зайти и посмотреть. Девушка пришла в полный восторг от птички, а Нора грустно улыбалась, глядя на сестру. Она уже привыкла считать Кристину сестрой. Она ведь любит Рауля. Это видно невооружённым глазом. Такая милая, смотрит на птичку и хихикает. У Норы вдруг сердце защемило. Больше всего на свете Нора желала, чтобы её младшая сестра и подруга навсегда оставалась такой. Такой чистой, по-детски весёлой. Нора тоже была такой когда-то. И она от всей души желала, чтобы Кристина смогла сохранить эту чистоту и свет в себе. Нора не смогла сохранить. Ей просто не дали. Пока Кристина общалась с канарейкой, Нора заплатила за эту странную, похожую на маленький лимон птичку. Нора вышла на улицу вслед за Кристиной и тут же преподнесла ей канарейку. Сама Нора не видела ничего в маленькой птичке, способного вызвать такую бурю эмоций. Зачем дома птица в красивой клетке, которая будет петь с утра пораньше? То ли дело Ланцелот. С собакой и поговорить можно, она поймёт. И защитить в случае чего сможет. Нора подумала вдруг, что Кристина сама похожа на птичку. На канарейку, которая поёт просто, чтобы петь, живёт просто, чтобы жить и радоваться. И снова Нора позавидовала. Если она и могла сравнить себя саму с какой-то птицей, то на ум приходила разве что ворона. Птица умная и по-своему красивая. Птица, которая не поёт. Нора отмахнулась от мыслей, слишком философских и грустных для такого чудесного дня. Они прошли через парк и вернулись как раз к ужину. Нора и Кристина обещали Раулю, что придут самое большее через час. Они гуляли по магазинам три часа, но, кажется, Рауль не обиделся. На ужин были приглашены несколько друзей. Вечер прошёл как нельзя лучше. Нора не помнила, когда в последний раз так мило проводила вечер. Вечера с Призраком не в счёт. И слово «мило» к ним не относится. После ужина гости попросили Кристину – хозяйку дома – спеть. Она застенчиво улыбнулась, попробовала отказаться, ссылаясь на то, что давно не пела. Но просьбы были настойчивы. На самом деле Кристина просто стеснялась, Нора знала это. Когда Кристина села за рояль и заиграла вступление какого-то известного романса, Нора получила, наконец, возможность поговорить с Раулем. - На пару слов, дорогой брат, - сказала она, увлекая его за собой в дальний угол гостиной, подальше от ярко освещённого рояля и от гостей, слушающих пение Кристины. Кстати, пела она великолепно, даже Нора могла оценить. Нора и Рауль сели на диван. С её лица тут же исчезла улыбка. Она была зла на брата. - Рауль, милый… - Рауль понял уже, что что-то не так, хотя тон Норы был вполне дружественным. – Ты ничего мне рассказать не хочешь? Нора улыбалась. И тот, кто не знает её, не подозревал бы даже, что такая улыбка означает высшую степень гнева. - Нужно было ещё тогда рассказать тебе всё, - сказал Рауль. – Ты ведь имела в виду театр? - А что же ещё? – прошипела Нора. Она бы прокричала эти слова, но не хотела привлекать внимания. – Ты считаешь, мне лучше узнавать от балерин о том, что происходит с моим собственным кузеном? Ты считаешь, что мог просто сидеть и молчать, зная, что за театр я покупаю? Я думала, ты лучше относишься ко мне. - Нора… - она видела, что Раулю совестно. – Что бы тебе ни сказали, не верь. Они не знают правды. - Так расскажи мне правду! – потребовала Нора. – Расскажи мне о Призраке Оперы. Моей Оперы. Рауль рассказал. Он рассказал всё, что знал, всё, что видел своими глазами. Он не повторял чужих домыслов, театральных сплетен, едких слов из газет. Он не знал всей правды, всей истории, но рассказал Норе то, что знал. А Нора пыталась сложить в единую картину то, что услышала от Рауля, от актёров и музыкантов в театре, то, что видела, то, что знала об Эрике. Но что-то тут было не так. Что-то не складывалось. Нора знала Эрика, но не того человека, о котором рассказал ей Рауль. Брат не называл Призрака чудовищем, даже по-своему сочувствовал бывшему сопернику. Но из его рассказа следовало, что Призрак - человек злой и не всегда осознающий свои действия. А Нора знала другого человека. Она знала Эрика. Он немного нервный, но отнюдь не сумасшедший. Если дело не касается его лица, добавила про себя Нора. Она не забыла, как Эрик чуть не задушил её. Он умный, он интересный собеседник, он много знает. Он может быть вежливым, обходительным, просто очаровательным, когда захочет. У него есть чувство юмора, слегка мрачное, но не мрачнее, чем у самой Норы. Он одновременно застенчивый и самонадеянный. Нора думала, что знает его. Теперь она уже не была так уверена в этом. - А теперь ты скажи, Нора, Призрак ведь не заявлял о себе? - Нет, - соврала Нора. - Ты бы не стала мне врать, правда? – Нора покачала головой, мысленно прося прощения у Рауля. – Ты бы сказала, если бы тебе грозила опасность? - Да. Если бы мне грозила опасность. Что ж, с формальной точки зрения совесть Норы чиста. Нора была уверена, что опасность ей не грозит. А может, она ошибается? Может, лучше забыть про Опера-Популер, послать к чертям и больше никогда там не появляться? Забыть Призрака и его дом. Никогда не узнать правды. Нора знала, что Рауль не врал ей, так же как не врали балерины и хористки. Просто каждый знал лишь определённую часть истории. И каждый имел свой интерес и своё мнение. Нору интересовали мотивы поступков Эрика. И никто, кроме самого Эрика, не мог бы просветить её по этому поводу. Нужно вернуться, решила Нора. Нужно вернуться, прийти к нему, может быть, в последний раз. Вернуться и спросить. Если он дорожит их дружбой, то расскажет. Обычно Нора заранее сообщала Призраку время своего следующего визита. На этот раз она пришла без предупреждения. Но не пожалела об этом. Впоследствии Нора думала, что тогда за несколько секунд узнала об Эрике больше, чем за несколько недель их знакомства. Нора вышла из коридора, почти напрямую соединяющего её кабинет и дом у озера. Был поздний вечер. Реми очень удивился, когда Нора влетела в кабинет, хотя не планировала вообще сегодня приходить в театр. - Не беспокойте меня, - сказала Нора и закрыла дверь. Реми слышал, как ключ повернулся в замке. А Нора отправилась к Эрику. Был поздний вечер. Будь Нора дома сейчас, она бы, наверное, добавила несколько строчек в толстую тетрадь, которая лежала в её столе. Нора не подумала о том, что выбрала не самое лучшее время для визита, но остановить себя она не могла. Она хотела поговорить с Эриком. Прямо сейчас. Но вот так врываться всё равно не следовало. Нора всегда предупреждала Призрака, говорила, когда придёт. Всегда до этого момента. Она так привыкла видеть его в костюме-тройке, с мастерски завязанным шейным платком, с аккуратно зачёсанными назад волосами, что не могла представить Призрака в другом образе. Просто не могла. До этого момента. - Эрик! Нора буквально влетела в его гостиную. Эрику понадобилась пара секунд, чтобы сориентироваться. И Норе хватило пары секунд. Призрак сидел в кресле, в том самом, которое обычно занимала Нора, когда приходила к нему в гости. Сидел он, положив ноги на стол. На коленях у Призрака лежала дощечка, а на ней листок бумаги. Призрак рисовал. Он рисовал углём и растушёвывал линии не тряпочкой, как все люди, а руками, пальцы его были измазаны. На столе и на полу вокруг кресла валялось множество смятых листочков, наверное, неудачных рисунков. Но больше всего удивило Нору не занятие Призрака и не странная поза. Он был одет в чёрные брюки и белую рубашку, как всегда. Но не было ни жилета, ни пиджака. Призрак был в халате с восточным узором. Волосы его были немного растрёпаны, будто, он взъерошил их рукой. Но маска на месте. Ах, да, ещё он был босиком. Увидев Нору, Эрик тут же вскочил, при этом уронил незаконченный рисунок и сам чуть не свалился с кресла. Он быстро провёл рукой по правой половине лица, проверяя, на месте ли маска. - Нора… Я никак не ожидал вас сегодня увидеть, - пробормотал он. - Ну, я сама не ожидала, что буду здесь, - ответила Нора. - Я… я сейчас… С этими словами он скрылся за занавеской, ведущей в другую комнату. Нора снова задалась вопросом, сколько комнат в этом доме. Она села в кресло, которое только что освободил Эрик, подобрала упавший рисунок. Это был горный пейзаж. Интересно, Эрик придумал эти горы, или рисовал по памяти? Нора всегда фиксировала детали. Во всём, что видела. Она улыбнулась. Рассмеялась бы, но он мог слышать. Никогда Нора не думала, что Призрак может быть таким… домашним. Вообще-то Нора не любила, когда люди выглядели по-домашнему, ей это казалось неопрятным. При этом сама Нора любила ходить по дому в пеньюаре, естественно, когда никого, кроме неё, в доме не было. Но видеть другого человека в любимом халате всегда было немного неприятно для неё. Почему-то вдруг вспомнился Анри. В то первое утро, когда Нора проснулась в его доме, ей сразу пришёлся не по душе его жёлтый халат. Нора сама не могла объяснить своё отвращение в домашней одежде. Но сейчас, когда Нора смотрела на Эрика, ей не было неприятно. Неловко, да, но не неприятно. Надо было отложить визит на завтра. Прийти днём, а не поздно вечером. И вообще… она без предупреждения ворвалась в дом к одинокому мужчине. Мог бы произойти конфуз. Когда Призрак вернулся, всё в нём было как обычно. Одежда, причёска… но не выражение лица. - Простите, что пришла без предупреждения, - улыбнулась Нора. - Вообще-то я думал, что вы больше никогда не придёте. Действительно ли его слова были пропитаны горечью, или Норе только показалось? Она вдруг вспомнила, зачем пришла. Вспомнила всё то, что услышала от Рауля. - Признаться, первой моей мыслью после того, как я откровенно поговорила с братом, было как можно скорее продать театр и никогда больше не приходить сюда, - честно ответила Нора. - Так зачем же вы пришли? – Призрак сел напротив неё. – Вы знаете теперь, кто я, и что я сделал. Вы знаете. Почему же вы здесь? - Потому что я хочу услышать от вас, что всё-таки произошло. Эрик резко встал. Он прошёлся несколько раз по комнате, потом сел на скамеечку у рояля, спиной к Норе. Нора вдруг подумала о том, что никогда не слышала, чтобы он играл на рояле. Она узнала, что Эрик, оказывается, композитор. Так, почему же он не играет? Потому что у него нет больше музы? Нора не знала, похож ли чем-то процесс написания музыки на процесс написания книги. Подозревала, что это почти одно и то же. Нора писала романы и стихи, по её мнению, неплохие. Но ведь у неё не было конкретного источника вдохновения, конкретного человека, вещи или места. Но иногда она чувствовала, как что-то ломается в ней, и долгое время не могла взяться за перо. Это происходило, когда в жизни Норы случались потрясения, а иногда это вдруг просто происходило, Нора не знала, почему. Так, что случилось с Эриком? Неужели исчезновение Кристины из его жизни навсегда задушит его дар? Но сейчас речь была не о музыке или музе. Нора хотела добиться ответа. - Эрик! – он не повернулся к Норе. – Я хочу знать. Я имею право знать. Они моя семья, а вы… вас я считаю своим другом. И хочу услышать вашу версию событий. Пожалуйста, чётко и ясно, без ненужной философии и музыкального сопровождения, - Призрак всё молчал. – Эрик! Скажите хоть что-нибудь! Эрик! Нора поднялась и сделала несколько шагов к роялю. Она была зла. Сама не знала, на кого, но была зла. Нора замерла на месте, когда Эрик повернулся к ней. Как в его серых глазах может быть столько чувств одновременно? Гнев и печаль. Неконтролируемая ярость и безграничная тоска. Вызов, дерзость. И боль. Целое море боли. - Вы любили её, - сказала Нора. Сказала, а не спросила. - Да. Любил. Его голос звучал глухо. Эрик говорил очень тихо, Нора с трудом смогла услышать. Но буквально физически ощущала его смятение и отчаяние. - А сейчас? Сейчас любите? - Я никогда не встану на пути её счастья, - ответил Эрик. – Я более не соперник вашему брату, если вы об этом. - Нет. Я знаю, что вы просто не сможете встать на пути их совместного счастья. Они любят друг друга. Это всё, что мне нужно знать, чтобы не беспокоиться за них. Я спросила о вас. Вы любите её? - Я не знаю, - Нора видела, с каким трудом даются ему слова, как сложно ему заставлять себя говорить дальше. – Я любил Кристину. И это было самое светлое и прекрасное чувство, которое я испытал в своей жизни. И оно же самое тёмное. Причинившее мне, и не только мне страдания. Чувство, чуть было не толкнувшее меня за грань безумия. Его взгляд – океан отчаяния. Норе казалось, что если она будет и дальше смотреть в его глаза, то обязательно утонет, не сможет выбраться, просто захлебнётся его болью. Нора подошла к скамейке, села на пол у ног Призрака, чтобы лучше видеть его лицо. Впервые они были так близко друг к другу, если не считать тот случай, когда Эрик чуть было её не задушил. Но Нора не вспоминала об этом сейчас. Впервые она потянулась к Эрику и взяла его за руку. Нора не осознавала, что делает и почему. Просто знала, что так надо. Он был без перчаток. Обычно он в перчатках. Нора всегда немного мёрзла в подземелье, но Призрак, будто, вообще не чувствовал холода. Его рука была тёплой. - Расскажите мне, - прошептала Нора. Эрик рассказал. Впервые он говорил об этом. Говорил вслух. Говорил живому человеку. Нора слушала. И снова пелену в её огромных фиалковых глазах можно было принять за слёзы. Но нет, Нора не плакала. Она крепко держала его руку. И Эрику казалось, что каким-то неведомым образом она делится с ним своей силой, забирает его боль. Эрик поведал ей об одиночестве, бесконечном одиночестве в подвалах театра. Он хотел отдохнуть здесь несколько лет, но на деле загнал себя в ловушку. Он рассказал, как впервые увидел Кристину. Она была тогда ещё почти девочкой. Воспоминания, хранившиеся в особом уголке мозга, чувства, запертые на ключ, вырвались на свободу. И Эрик чувствовал, что сойдёт с ума, если только Нора на секунду отпустит его, если исчезнет связь с реальностью – ощущение её присутствия, её рука в его руке. Но Нора не отпускала. Она выслушала исповедь Призрака Оперы. Она выслушала рассказ о великой любви. Такой огромной, какую сердце человека с трудом сможет выдержать. А разум и подавно. Эрик то еле слышно шептал, то почти срывался на крик. Он не всегда мог выразить словами то, что чувствовал, но знал, что Нора всё равно понимает. А когда рассказ его подошёл к концу, Эрик ощутил, как глаза наполняются слезами. Плакать при ней было бы унизительно. А сдерживаться мучительно. Он рассказал всё. От начала до конца. Нора ни разу не перебила. Она видела, как крупная слеза капнула с его длинных ресниц и исчезла под маской. - Я думал, что умираю, Нора. Когда она вернулась, я на мгновение поверил… поверил, что она вернулась навсегда, вернулась ко мне… Но она только отдала кольцо. А потом она ушла. И я думал, что умираю. Я умирал, Нора. Это, правда, так. Не знаю, что заставило меня выжить, что заставило бороться за жизнь. Иногда мне кажется, что надо было умереть тогда. Нора де Марант никогда не плакала. Если бы она ещё сохранила в себе способность плакать, то обязательно заплакала бы сейчас. В его глазах она видела грусть и боль всей земли. - Она поступила жестоко, - сказала Нора, когда поняла, что рассказ Эрика окончен. – Её возвращение… Она молода и неопытна. Она не знала, как жестоко поступает с вами. Она только хотела вернуть кольцо. Это было жестоко. Нора заметила вдруг, что двумя руками сжимает его руку. Сжимает так крепко, что её пальцы затекли, а костяшки побелели. Но Нора не отпустила. Она знала, что, если отпустит его сейчас, случится что-то ужасное. - Я рада, что вы не умерли тогда, - Нора понимала, что её слова звучат просто абсурдно. Но именно это она и хотела сказать. Они молчали. Пламя свечей дрожало, создавая пляшущие блики на его лице, на белой маске. Серые глаза Эрика блестели непролитыми слезами. - Вам, должно быть, ужасно холодно, Нора, - спохватился он. Нора, правда, замёрзла. Она ведь сидела на полу. Они перешли на диван, для этого пришлось разъединить руки, а чтобы соединить их снова, смелости у Эрика не хватало. Но у Норы смелости было достаточно. И его тёплое прикосновение не давало её рукам замёрзнуть. Не в силах больше выдерживать его взгляд, переполненный страданием, Нора опустила голову. Она смотрела на его руки. Красивые руки. Тонкие пальцы пианиста. Она чувствовала на его ладонях тонкие маленькие шрамы, мозоли, какие бывают от тяжёлой работы, ожоги, в отличие от шрамов, не застарелые. - Где вы так обожглись? – спросила Нора. Дальше слушать тишину и молчаливую тоску было невозможно. - Когда Кристина ушла, четыре месяца назад, я умирал. И я хотел уничтожить то, что неразрывно было связано с моей душой. Я хотел сжечь оперу, которую написал для Кристины. Я писал «Торжествующего Дон Жуана» специально под её голос. И под свой. В этой опере была она, она присутствовала в каждой ноте. И я там был. Я вложил всю душу в этот труд. В пожаре погибли все экземпляры партитуры. Кроме одного. Моего. И я бросил его в огонь. - И в последний момент передумали? - Да, - вздохнул Призрак. – Сжигая свою оперу, я убивал себя. И выяснилось, что я не способен сделать это. Я выхватил из пламени папку с нотами. Опера не погибла, а я отделался сожжёнными ладонями. Цена не слишком велика… И тогда я понял, что не смогу, не стоит даже пытаться… - Что не сможете? – с замиранием сердца спросила Нора. Она догадывалась, что он ответит. И не хотела, не хотела слушать это. Не желала слушать! - Убить себя, - подтвердил Эрик её догадку. – Сейчас, вспоминая, о чём я думал тогда, я сам ужасаюсь. Я думал об этом серьёзно. Нора отвернулась. Она почувствовала нечто, похожее на отвращение. К нему? Нет, к слабости. Эрик преодолел эту слабость, он нашёл в себе силы жить. Её реакцией на нервные потрясения и волнения всегда был сарказм, это был способ защититься. И Нора не была бы Норой, если бы не съязвила. - Что ж, не утопились? Озеро рядом. Эрик усмехнулся. Кривая усмешка. Кривая улыбка на одну сторону. - Утопился бы, если б плавать не умел. Когда всем хотелось плакать, Нора начинала смеяться. И сейчас она еле сдерживала нервный смех, рвущийся наружу, почти разрывающий её. Этот нервный дребезжащий смех был для неё аналогом рыданий. - Простите, Эрик мою бестактность… но я не могу не спросить… Вы умеете плавать… Но ведь существует много способов… Она запнулась. Неуместное, нездоровое любопытство боролось со стыдом. Нельзя спрашивать такое. Она могла вызвать его на откровенность по поводу любви. Но она не хотела выслушивать, как он думал покончить с собой. Или хотела. Эрик тихонько засмеялся. Нора подумала, не передалась ли ему её нездоровая реакция на волнение. - Если бы вы хотели умереть, Нора, что бы вы сделали? - Не знаю, - ответила она. – Я никогда об этом не думала. Никогда. Что бы ни происходило, я приказывала себе оставаться сильной и жить. Мои старания были вознаграждены. - Значит, я не так силён, как вы, - сказал Эрик. Он немного сильнее сжал её руку. – Я прекрасно плаваю, так что утопиться было почти невозможно. Повеситься… не эстетично, - у Норы комок в горле стоял. Она не желала это выслушивать. Но не останавливала его. – Пистолета у меня нет, а выйти из дома я был не в состоянии. Я не выношу вида крови. А потом у меня варианты кончились. Нору затошнило. Уж не говорит ли она на самом деле с безумцем? Он так спокоен… невозможно оставаться спокойным, говоря такие ужасные вещи. А он спокоен. Эрик не выносит вида крови… Нора никогда бы не подумала… Истерический смех застрял в горле. - И с тех пор вы перестали писать музыку? – Нора спросила первое, что пришло на ум. - Да, с тех пор я не могу сочинять, - ответил Эрик. - Вы писали музыку для неё, для Кристины. Но ведь раньше, до того, как встретили её, вы писали музыку просто так, для себя. Почему теперь не можете? - Я не знаю, - он пожал плечами. – Я не могу вызвать в себе это ощущение. Казалось бы, музыка должна бы помочь мне пережить всё это. Но каждый раз, когда в моей жизни происходит что-то очень плохое, я некоторое время не могу писать. Иногда я думаю, что не смогу больше никогда. Последние его слова были пропитаны такой неизмеримой тоской, что у Норы сердце защемило. - Вы сможете, - уверенно сказала она. – Это вернётся. Просто подумайте о другом. Не думайте о Кристине, о том, что вы писали для неё. Вспомните, о чём и для чего писали раньше. Или найдите что-то новое. Пусть это будет просто жизнь. Просто музыка. Вы смогли жить, значит, ваша музыка тоже сможет. В наступившей тишине Нора отчётливо слышала дыхание Эрика, ведь они сидели вплотную друг к другу. Серые, как штормовое небо глаза… Нора не могла понять, что теперь отражено в их льдистой глубине. Была ли это надежда? - Вы очень добры ко мне, Нора, - сказал Эрик. Его голос был спокойным, но не ледяным. Мягким. – Я видел мало доброты за свою жизнь. И никто не был так добр ко мне, как вы. Я не знаю, почему вы это делаете. Но всё равно благодарю вас. Он поцеловал её руку. Его губы были тёплыми. А Нора вздохнула. Она слишком разволновалась. Всё, что произошло сегодня, всё, что она услышала… Всё это было как будто нереально. Как будто она спит и видит сон. Или находится в другом мире. Нора взглянула на часы. Полвторого ночи. В реальном мире все давно уже легли спать. - Мне пора, - сказала Нора. Она не хотела отпускать его руку. Такую тёплую. И ей показалось, что Эрик тоже не хочет, чтобы она отпускала. - Мне, действительно, пора, - произнесла она извиняющимся тоном. – До встречи, Эрик, друг мой. - До встречи. Нора подумала, какой у него красивый голос. Самый красивый голос, который она слышала в своей жизни. А когда Нора уже была дома, уже собиралась ложиться спать, у неё возникло странное ощущение в глазах. Их защипало. И Нора почувствовала, как из уголка глаза медленно, будто бы, против собственной воли выкатилась маленькая тёплая слезинка. Она пробежала по щеке, оставляя за собой горячую, солёную дорожку, капнула с подбородка и исчезла в кружевах ночной рубашки. Всего одна слеза. Это означает, что Элеонора де Марант всё ещё способна плакать.