Ее кровь будет моей

Все взгляды были прикованы к этому тупому городку. СМИ, отчаянно пытаясь поселить в умах людей паранойю и страх, добрались даже до Форкса. Сказки о том, что акулы стали поедать детей, быстро распространились по всей стране. Были расставлены бесполезные знаки, которые должны были отпугивать пловцов. Пляжи опустели. Мамаши читали различные лекции, убеждаясь, что их ребенок все еще находится в опасности. Они цеплялись за мысль о том, что скоро все будет хорошо. Через маску шока жители Форкса прихорашивались для камер и говорили о трагедии родителей Лорен. Она действительно была «хорошей» девушкой. Но в магазинах и других местах они перешептывались о другом: — Эта девочка Свона, наверное, никогда не оправится после смерти матери. — Бедный Чарли, как он может помочь девушке, за которой гонится смерть? Фотокамеры преследовали ее, чувствуя особый интерес к этой истории. Это была девочка, чья мать была жестоко убита, у полиции не было ни единой зацепки, и именно она нашла изуродованное тело на берегу. СМИ всегда любили трагедии. — История Изабеллы Свон — настоящая история ужасов, но что сказать… к сожалению, ее отец не допускает к ней журналистов. Начальник полиции Форкса хочет, чтобы жизнь дочери находилась под охраной, ради нормализации ее психического здоровья. Мы, конечно, уважаем его просьбу… На ее отца свалился шквал звонков от врачей, предлагающих вылечить ее. Он игнорировал фразы типа: «посттравматическое стрессовое расстройство», «шок», «внутренняя сломленность». Ни один номер не был записан, каждое сообщение на голосовой почте было удалено, все визитные карточки были выброшены. С его дочерью не происходило ничего серьезного, она сможет вылечиться и без врачей. Время исцелит все её раны. Чарли Свон был хорошим человеком.

***

Ненасытные журналисты столпились возле школы, они пытались поймать двадцатисекундную запись притворного волнения. Белла стояла на стоянке, защищенная от любопытных объективов и поддельного сочувствия. Ее глаза были пустыми, лицо ничего не показывало: ни трагическое прошлое, ни других мелких эмоций. Если бы не аккуратно завязанная обувь, то я бы обвинил ее в том, что она не ценит мои усилия. Но я знал, что ее амбивалентность была знаком веры в меня. Она знала, что, как нашептывались соседи, смерть преследует ее, любезно останавливаясь только для нее. Завизжали шины: безмозглый ребенок пытался объездить выстроившихся в ряд операторов. Даже издали было ясно, что за дорогой он не следил, и все его внимание было приковано к ручке и тетрадке, которые располагались поверх руля. Маловероятно, что машина не зацепит прохожих. Этот парень, Тайлер, у которого вся его короткая жизнь пронеслась перед глазами, окажет большую услугу, уничтожив препятствия, мешающее мне добраться до моей девочки, уткнувшись в свою книгу. Он собирался подарить мне завтрак и шоу… Благодарность, которая так редко бывает искренней, может стать зловещей и корыстной так же быстро, как резкий поворот колес. Благодаря чудесному мастерству инженеров Детройта, фургон резко увернулся от СМИ. Резкость поворота блокировала торможение. Его водитель, который начал радоваться, что он больше не при смерти, выпустил руль и закрыл глаза, посылая благодарность Богу. Основные законы движения, очевидно, ускользнули от его недалекого ума: объект в движении остается таковым до тех пор, пока на него не воздействует неуравновешенная сила, которая должна все-таки появиться, чтобы предотвратить движение. Тайлер не переживет это утро. Он потерпел неудачу, как и все остальные, не увидев Беллу. Так легко они проходили мимо нее, и они заплатят за это фунтом плоти. Прыжок из леса, и я приземлился у фургона. Еще один прыжок, и я разбил автомобильное стекло головой, спланировав «несчастный случай» для водителя. Невезучий спортсмен прикрывался своими руками, не замечая моего присутствия. Он был слишком занят, бормоча молитву благодарности своему спасителю. Тайлер даже не сделал паузу и не обдумал свое лицемерие: он не ходил в Воскресную школу уже десять лет и никогда не молился. И все равно, потрясенно глотая воздух, он благодарил Господа за то, что не придется нести ответственность за убийство многих людей и за то, что его не постигла та же участь. Мое гортанное рычание, которое было слишком диким, чтобы принадлежать кому-то, кроме исчадия ада, отразилось эхом с силой звукового взрыва. Треснуло окно, дождь из осколков посыпался на парня. Его рубашка была заляпана мелкими брызгами крови. Большие куски стекла врезались в его предплечья, из его ран обильно текла кровь. И когда он, открыв глаза, увидел на своей груди красный тест Роршаха, то все его молитвы благодарности превратились в грязные проклятья. Даже его все еще непостоянная вера не помогла ему увидеть девушку в паре ярдов от него. Она тоже ответит мне, но сначала его настигнет ослепительная смерть. Ручку, которую он так и не выронил, я крутил в своих бледных пальцах. Мой гнев хотел вырваться наружу. Времени было мало, но поджимающие сроки для пытки требовали произвести неизгладимое впечатление, которое надолго бы шокировало. И это не означало, что я не буду дорожить каждым мышечным спазмом, дерганьем конечностей или дрожью, которая поглотила его тело, поскольку оно достигало своей болевой чувствительности. Я хотел подвести его к пропасти и оставить там, я хотел, чтобы он пребывал в ужасе от того, что будет дальше и понимал, что он не состоянии предотвратить это. Он будет чувствовать все этапы смерти, и это не будет быстро и безболезненно. Схватив его лицо, залитое холодным потом и горячей кровью, я поднес ручку к его глазам. Они расширились и увлажнились. Он осознал, что не сможет убрать мою руку, снимающую колпачок. С каждым миллиметром, с каждым мучительным миллиметром, ручка приближалась к испуганному ученику. Его бормотание превратилось в крики, мольбы — в приказы, когда я вонзал ручку в роговицу его глаза. Возможно, человек почувствовал бы сопротивление, прежде чем глаз лопнул бы от давления, но я не удостоился этого удовольствия, когда ручка вошла в его глаз также легко, как в нагретое масло. Моим единственным удовлетворением был раздавшийся звук, когда я окончательно повернул ручку и глаз взорвался, как кишечник раздавленного насекомого, вязкая жидкость начала вытекать из отверстия. Восприятие глубины отключилось, и теперь он не узнает, как быстро настанет последний момент его жизни. Не было никакого намека, что он мог думать о чем-то, кроме боли, которая заняла все его мысли. Судя по скорости и расстоянию, фургон настиг бы Беллу через пятнадцать секунд. Неторопливо выпрыгивая из выбитого окна, я приземлился рядом с кучей металлолома, замаскированного под ее машину. Шаг влево и я стоял у неё на пути, в первый, и точно не последний, раз. Зажав ткань отвратительного жакета, которым она прикрывалась, в кулак, я потянул её за собой. Выставив свое плечо напротив крыла грузовика, я развернул его перпендикулярно приближающемуся фургону. Нечаянно облокотившись на него, я находился рядом с удивленной, замершей напротив моей груди, Беллой. Я не стал обдумывать последствия. Я просто развернул нас. Я просто наслаждался зрелищем. Мощным толчком я направил пикап на противоположную машину, достаточно мощным, чтобы сокрушить фургон. От столкновения не пристегнутый парень вылетел через лобовое стекло. Послышались крики ужаса прохожих, которые услышали звуки аварии и увидели, как их любимый квотербек учится летать. Скрежет от столкновения металла с металлом все еще стоял в ушах. Когда мальчик вылетел из грузовика и ударился головой об бетон в паре метров от аварии, то ручка достаточно глубоко вошла в его мозг. Из-за приближения сотен зрителей, у меня было совсем мало времени, чтобы показать всю свирепость моего гнева Белле. И у меня было не больше, чем пара секунд, чтобы насладиться сочным ароматом ее крови, который был еще более резким из-за близости. Тепло ее плоти проникало в мое тело, заставляя голову кружиться только от ее присутствия. Оно проникло и свернулось в моих кишках, сражаясь с сильной яростью из-за ее забывчивости. Все в этой девушке заставляло меня гореть, и из-за ее безответственности я чуть не потерял свою певицу. Эта ошибка больше никогда не повторится. Никто не сможет забрать ее у меня, даже она сама. Я повернул Изабеллу лицом к себе, ее глаза впервые встретились с моими. Ее лицо было бесстрастное, не было никаких признаков последних событий, не было даже удивления, обнаружив себя в объятиях незнакомца. Я встряхнул ее хрупкое тело, едва сдерживая яростное рычание. — Ты на самом деле такая тупая или намеренно тормозишь? Она моргнула: девушка не привыкла, что кто-то мог говорить с ней в таком жестком тоне. — Если ты не научишься обращать внимание, то смерть не просто будет следовать за тобой по пятам, она захватит тебя и больше не отпустит. Хватит тупить, Белла. Заставь их увидеть тебя. Она быстро поняла намек, это был первый признак хоть какой-то эмоции после тех ночей, когда она, задыхаясь, произносила имя своей покойной матери. Она повернулась посмотреть на тело у наших ног, и странный взрыв смеха вырвался из нее, который становился все громче и проклинал небо своим мрачным звуком. Я отпустил ее и начал отворачиваться, как она тихо сказала: — Это моя ручка.

***

Ржавый и помятый кусок металлолома был припаркован около дома Свонов, он все еще работал, а ее владелица отдыхала на втором этаже в своей кровати. Сегодня наши отношения улучшились, и надо сказать, наша близость также возросла. Открытое окно передало наш общий менталитет на эту тему. Отталкиваясь от дерева, я скользнул в ее комнату, вдыхая слегка разбавленный мускусом аромат крови несовершеннолетней девушки. Ее одежда валялась на кресле возле стола. Аккуратно сложенные книги, с нетронутыми корешками и немятыми страницами, покоились на ее книжной полке. Она могла обладать только тремя вещами: собой, своим запахом и дневником, который был похож на книгу. Все это она охотно предложила мне через открытое окно — обнаженное тело и открытый дневник, который покоился у нее на груди. Не в силах отказываться от такого подарка, я начал его читать. «Он видел меня. Он не видел мою убитую мать или трупы, лежащие у моих ног. Он не замечал кровь на моих руках или то, что я была одной ногой в могиле. Он увидел меня, и он спас меня, а я даже не знаю его имени». «Думаю, это принадлежит тебе. ~ Эдвард Каллен».