За холодной звездой

…все дело в том, что мои родители не читали молитву перед едой и не рассказали мне ни одной поучительной английской пословицы. У них были немного другие методы и немного другой Бог. zoloto «Дело не в этом»

У христианского жреца были интересные глаза – глаза фанатика, глаза грешника, глаза хитреца. Ивар прежде никогда не встречал таких глаз. И никто из христиан не смотрел на него так открыто, почти равнодушно – разве что искорки неприязни вспыхивали в этом взгляде время от времени, а где-то в глубине глаз тлел жар ненависти. Но так было не всегда: время от времени Ивар встречал во взгляде Хехмунда живой интерес. Он, как и все его люди, был для христианина опасной диковинкой. Кроме того, полагал младший сын Рагнара, Хехмунд не оставлял надежды завлечь его в сети христианской веры. Недаром он всё чаще заводил с Иваром беседы о Христе, в которых Ивар не участвовал; как и Сигурд иногда, он слушал не без интереса, однако оставался верен своим Богам и знал, что так будет до самой его смерти. Слабый бог, позволивший горстке врагов распять себя на кресте, покорно подыхавший под палящим солнцем с железными гвоздями в руках и ногах, заслуживал лишь жалости, а значит, почти презрения. Настоящий мужчина должен был драться и погибнуть в битве, если силы были неравны, или победить, или, на худой конец, выдрать гвозди из дерева креста, пусть и с собственным мясом, спуститься и перед смертью забрать одного-двух римлян, как их называл Хехмунд. Ивар знал своего дядю Ролло лишь по рассказам отца, матери и старших братьев, но, несмотря на его храбрость, о которой столько слышал, презирал его за предательство своей веры ради земель и чужеземной принцессы. Настоящие сыны Одина берут то, что хотят, пользуясь своей силой и ловкостью, а не предавая своих Богов. И заслуживают ещё вековую славу и место в сагах, пересказываемых скальдами от края до края населённого мира. Но вот Ательстана Ивар помнил хорошо – ему было пять зим от роду, когда Флоки убил христианина. Он стал другом Рагнара и принял веру своих хозяев, а потом и друзей, но в сердце его навсегда сохранилась верность распятому богу. Она погубила его, но, не достань его Флоки своим топором, быть может, по зову своих жрецов Ательстан однажды погубил бы Рагнара, Каттегат и их всех. Несмотря ни на что, Хехмунд нравился Ивару. Великолепный воин, острый на язык, храбрый, смеющийся над смертью. Ивар предпочёл бы видеть его в своём войске, а не среди своих врагов, и даже был бы не прочь подружиться… но, в то же время, он знал, что душа Хехмунда будет вечно верна не ему, не конунгу, не Одину, а его богу. Как когда-то была верна душа Ательстана. В отличие от него, Хехмунд был больше воином, чем жрецом, но христианские пленники видели в нём именно священника – и Хехмунду это явно нравилось – и почитали то, что Хехмунд ещё жив, настоящим чудом. Это и было чудом, чудесным милосердием Ивара Бескостного, но христиане приписывали чудо лишь Хехмунду и своему богу. Хехмунд был для них светочем надежды, и пока он был с ними, они позволяли себе выказывать неповиновение, дерзить северянам и совершать иные вещи, которые карались смертью. Пока Хехмунд мог совершать над ними обряды, они не боялись смерти. Они осыпали Ивара и Сигурда и их людей проклятиями, призывали им на головы самые разные кары, стоя у виселицы или у плахи под одобрительным и отеческим взглядом Хехмунда. Сигурд смотрел на это сквозь пальцы, потешаясь над глупым бормотанием жреца; для Ивара Хехмунд был забавной игрушкой, и он позволял ему совершать свои обряды, чтобы казаться великодушным. Но Бьёрн отрубил бы Хехмунду правую ладонь и вырезал бы язык, а младших братьев отходил бы ремнём по голым задам, если бы видел это. А теперь Ивар и сам видел, что повиновения от пленников ждать не следует. Не тогда, когда Хехмунд жив. Пока жрец говорит им в молитвах и проповедях, что их неповиновение будет вознаграждено на небесах. Если бы Хехмунд стал одним из них и принял веру Одина, христиане отвернулись бы от него, снова стали кучкой испуганных кроликов. Впрочем, вероятно, даже согласившись на его условия, Хехмунд позже стал вторым Ательстаном. Вдруг Ивар вспомнил, как Сигурд однажды в детстве притащил волчонка из лесу и намеревался приручить его; Бьёрн тогда сказал ему и пришедшему в восторг от этой идеи Ивару, что и прирученный волчонок вырастет во взрослого волка и однажды укусит ту руку, что когда-то поила его, малыша, молоком. Им тогда пришлось отпустить волчонка в лес, и Ивару ещё долго снились жёлтые глаза на маленькой пушистой мордочке – а после волчонок обращался во взрослого безжалостного зверя, и с клыков его капала Иварова кровь. Он не мог допустить, чтобы этот сон сбылся. Хехмунд был не волчонком, а волком, и клыки его были слишком опасными, нацеленными прямо им с братом в горло. Стоит зазеваться… Быть может, Ивар станет скучать без своей христианской игрушки, но он будет жить. Сигурд подошёл к костру, у которого сидел Ивар. Посмотрел на него сверху вниз и, вздохнув, сел рядом. - Ветер усиливается и дует с севера, - коротко заметил он. Ивар послюнил палец и поднял его вверх. Удовлетворённо улыбнулся, и Сигурд, перехватив его взгляд, улыбнулся тоже. Они оба знали, что это значит: Лагерта, Бьёрн, Уббе и Хвитсёрк идут вместе с этим ветром, чтобы отомстить саксам за Раннхильд и их отца. Ещё до возвращения Бьёрна домой было условлено, что едва они высадятся на землях Уэссекса, они отправят в Йорвик гонца, чтобы Ивар и Сигурд присоединились к ним. Теперь ждать оставалось недолго, нужно было лишь проверить, остры ли их мечи и секиры, хорошо ли смазаны колёса Иваровой колесницы. Ивар взглянул туда, где в отдалении сидел на цепи воин-епископ. Цепь была довольно длинной и позволяла ему свободно двигаться – ещё одна милость Ивара, и сейчас Хехмунд стоял на коленях и молился, сцепив ладони. Ивар сплюнул в костёр. Сигурд последил за его взглядом. - Я знаю, что он забавляет тебя, но мы не можем оставить его в живых. И тем более оставить здесь, позволить ему дальше молиться со всеми остальными. Если мы сделаем это, мы потеряем Нортумбрию. - Знаю, - буркнул Ивар. Помолчав, добавил: - будь он на нашей стороне, ценнее воина не было бы. - Но он не на нашей стороне. - Я предложу ему переменить веру. Снова. В последний раз. Сигурд покачал головой. Огонь отражался в его разномастных глазах, делая выражение лица каким-то потусторонним. Их мать называли провидицей, Раннхильд говорила, что у неё тоже бывают видения… Не было ли будущее доступно и Сигурду? Не видел ли он, какую роль Хехмунд сыграет в жизни Нортумбрии и их обоих?.. - Ты что-то видел! - Как мама? – Он нахмурился. – Нет, я ничего такого не вижу. Но я вижу, как смотрит на нас Хехмунд, как горят его глаза; как смотрят на него рабы-христиане. Он их надежда. Отними у них её – и они станут покорными и боязливыми, какими и должны быть. Только он, - Сигурд вздохнул, - и тебя очаровал, братец. Колдун, не иначе, хотя и говорит, будто слушается только этого их Христа, а тот как будто бы желает всем только добра. Ивар осклабился. - Так ты слушаешь, что он там болтает! Того и гляди крест наденешь! Его брат стиснул кулаки, подался вперёд. Когда они были мальчишками, драки меж ними были не редкостью, даром что Ивар был болен и считался слабее – они соперничали за внимание матери, любовь отца, за право подержать меч Бьёрна и право следующим играть с Раннхильд в саксов, ведь считалось, что её легко одолеть, раз она девчонка. Потом они поняли, что любой спор ослабляет их, и сейчас впервые поссорились с тех пор, как выросли. Ивар предостерегающе положил руку на грудь Сигурда. - Я никогда не предам наших Богов! Никогда, слышишь?! Даже если от этого будет зависеть моя жизнь. - Хочется надеяться, что у Хехмунда не столь твёрдые убеждения. - Не думаю. - А я всё же попробую. Он уже собрался было отползти в сторону, когда Сигурд сграбастал его за шиворот рубахи, так что едва не задушил. - Помни об Ательстане. Ивар только отмахнулся. Он не хуже брата знал, что на самом деле представляет собой Хехмунд, хотя ему и было жаль терять такого воина. Он с куда большим удовольствием увидел бы его в рядах своего войска. И, конечно, он знал, что Хехмунд куда опаснее Ательстана: тот был всего лишь напуганным монахом да таким и остался до конца своей жизни, Хехмунд же был настоящим воином, опасным и безрассудным. И всё же он был слишком ценным, чтобы так просто позволить ему умереть. Наплевав на то, что подумают его люди, и забыв о совете матери всегда пользоваться костылями, когда его могут видеть другие, Ивар подполз к прикованному Хехмунду и запросто сел рядом с ним. Хехмунд, почувствовав рядом с собой движение, поднял изнурённое лицо, землистое даже в неверном свете костра. Они были, наверное, одного роста, и сейчас Хехмунд выглядел бы не хуже Ивара, если бы не цепь, поблёскивающая в бликах огня. Ивар сидел так близко, что пленник мог бы дотянуться до него, если бы руки его не были скованы. - Не боишься? – процедил Хехмунд, не глядя на него. Ивар хмыкнул. - С чего мне тебя бояться? Я бы не испугался, даже будь ты на свободе, а это не так. Ты глуп и безрассуден, значит, ты не сможешь причинить мне вред. Чем ты занимаешься, сидя здесь на цепи? – поинтересовался он. – О чём думаешь? Мечтаешь? Есть у тебя семья? Надеешься ли ты их ещё раз увидеть? – О вытащил из ножен кинжал, дотронулся им плашмя до подбородка Хехмунда, заставляя его поднять голову и посмотреть на Ивара. От прикосновения холодного металла сакс вздрогнул. – М, Хехмунд? Скажи мне. Я много что могу здесь. Больше, во всяком случае, чем твой бесполезный бог. Тот нахмурился и стиснул челюсти так, что даже скрипнули зубы. Ивар усмехнулся. Ему нравилось дразнить Хехмунда: тогда из-под его благочестивой маски проглядывало его истинное лицо, лицо берсерка. Ивар был уверен, что, заставь он Хехмунда совсем сбросить эту маску, Хехмунд станет его человеком раз и навсегда. Но и в этот раз воин-священник остался верен себе. - Я молился, - игнорируя все вопросы Ивара, спокойно ответил он – и это спокойствие явно далось ему с трудом. Ивар начинал злиться. Он редко бывал милосерден к своим врагам, считая, что милосердие ходит бок о бок со слабостью – а слабым ему быть никак нельзя! Только не ему! Но Хехмунду ради всех его прекрасных воинских качеств он столько раз предлагал милосердие, сколько никому и никогда. И каждый раз его дар был отвергнут надменно и презрительно. Больше он предлагать не станет. - Тогда помолись своему богу о том, чтобы он надоумил тебя отвернуться от него. Если ты примешь Одина, станешь одним из моих людей – не худшим, я не обижу тебя при дележе добычи. Захочешь лошадь, женщину, меч или дом в этих землях – будешь волен выбирать. - Всё это мне не нужно. – Хехмунд сглотну, кадык под поросшей щетиной кожей дёрнулся вверх-вниз. А всё же соблазн был велик. Ивар пожал плечами. - Тогда я могу дать тебе свободу. И возможность снова держать в руках меч, идти в бой, убивать своих врагов, чувствовать запах их крови. Тут он как-то странно посмотрел на Ивара и сказал без улыбки и без угрозы, вообще безо всякого выражения: - Прежде всего я хотел убить тебя. - Ну, от этого тебе придётся отказаться, потому что враги у тебя теперь будут другие. Мои враги станут твоими врагами, но это мелочи по сравнению с тем, что я тебе дам. - И что же? - Свободу. Жизнь. Подумай над этим, спроси у своего бога, как тебе лучше поступить. Если он и впрямь такой добряк, как ты рассказывал, а ты так ценен для него, он велит тебе принять Одина. Когда Ивар полз прочь, бормотание Хехмунда за его спиной сделалось громче. Словно бы он пытался убедить сам себя. И Ивар был уверен, что получалось это у него всё хуже и хуже. Но на утро, когда Хехмунд предстал перед ним и Сигурдом, чтобы дать окончательный ответ, он долго молчал, а потом выплюнул тихое и краткое «Нет». Ивар в сердцах ударил кулаком по земле, на которой сидел, Сигурд, сидевший тут же, только пожал плечами. Ивар беспомощно посмотрел на брата и прочёл в глазах Сигурда приговор Хехмунду. Он и сам знал, что следует так поступить, но признать поражение от этого христианина было выше его сил. Но он был сыном Рагнара Лодброка, и не пристало ему открыто демонстрировать разочарование от того, что пленник отверг его дружбу и соблазнительное предложение занять место подле него. Всё, о чём говорил Сигурд вчера, показалось ему невероятно разумным: оставить Хехмунда в живых и уйти из Нортумбрии навстречу братьям означало навсегда потерять эти земли; воин-священник станет для других пленников и свергнутых олдерменов символом, знаменем, своими речами он заставит их вспомнить о своей чести и о своих мечах и поведёт их к восстанию. Видит Один, он пытался привести к нему этого человека, ведь Громовержец любит таких вот смелых и дерзких воинов. Что ж, Один всё же получит его, только не так, как Ивар прежде предполагал. Теперь отказ Хехмунда означал только одно. - Что ж, ты сам выбрал свою судьбу. – Он щёлкнул пальцами, и один из воинов подал ему костыли. Без труда поднявшись на них, Ивар и впрямь оказался одного роста с Хехмундом. Улыбнулся так, что и этот бывалый воин вздрогнул. – Я ведь тебя предупреждал. Эрлинг! Бёдвар! По его зову двое воинов с его драккара подхватили Хехмунда и поволокли его прочь. Он пытался вырваться, каблуки его потрескавшихся сапог оставили глубокие борозды в земле, но его держали крепко. Судьба его была решена. - Это будет хорошая жертва, - сказал Сигурд, глядя на него снизу вверх. - Я хотел, чтобы он послужил Одину иным способом. - Боги всегда знают, как будет лучше. Видать, в Вальхалле эдакий строптивец Одину ни к чему. А вот среди слуг – иное дело. К полудню все приготовления были закончены, и Хехмунда подвели к дереву с двумя десятками верёвочных петель, свисающими с толстых ветвей. Древний дуб выбрали нарочно: каждая из ветвей могла легко выдержать несколько человек. Увидев над собой петлю, Хехмунд побледнел так, как не бледнел при виде Ивара или Сигурда или при самых страшных угрозах. Сигурд усмехнулся: гордец. - Признайся, рассчитывал на «кровавого орла»? Мечтал сделаться мучеником? Говорят, вашего ничтожного конунга уже провозгласили едва ли не равным богу. И за что? – Сигурд приобнял Хехмунда за плечи, как старого друга; христианин попытался отшатнуться, но смертельные объятия Сигурда были крепки. – За то, что он упустил свою страну и позволил себя убить! Не думал я, что богам угодны трусы, даже вашему. Но тебе, его жрецу, виднее. Надеюсь, ты не думал, что с тобой мы поступим так же? Ты хоть и славный воин, отправил в Вальхаллу немало наших людей, и мой брат был бы рад видеть тебя в рядах нашего войска, но ты всё же не конунг. - Он думает, что петля – слишком низко для него, - вставил Ивар. - И ты прав, друг мой. Это для твоих последователей, тех, кто больше других прислушивался к твоим проповедям. Не все их них будут угодны Одину, но и другим богам нужны жертвы. Хехмунд сглотнул. Его связанные руки дёрнулись, словно он хотел ударить Сигурда – или перекреститься, – но верёвки были завязаны слишком крепко, и его постигла неудача. Снова. - Для тебя мы приготовили нечто другое. Думаю, тебе это тоже придётся по вкусу. - Ты говорил, что вашего бога распяли. Ты молишься ему, значит, должен считать честью, если с тобой поступят так же. Взять его! Сигурд отступил, Хехмунда поволокли к кресту, вкопанному в землю слева от дуба. Казалось, Хехмунд был так поражён, что у него не было сил ни сопротивляться, ни молиться. Когда верёвки срезали, и двое воинов развели его руки в стороны, он крикнул: - Прости их, Господи, ибо не ведают, что творят! - Нам его прощение не требуется, - громко огрызнулся Ивар. – Проси лучше для себя пощады! Но Хехмунд ничего не успел сказать: любые его слова захлебнулись диким криком, когда длинные гвозди вонзились в ладони. Мгновением позже с него сдёрнули сапоги, чтобы таким же манером приколотить и ноги к кресту. Кровь закапала на землю. Двадцать пленников – самых дерзких, сильных, молодых и непокорных – разом забормотали молитву; чьи-то голоса срывались от ужаса, кто-то заплакал, забыв слова молитвы. Хехмунд теперь не кричал, закусив до крови губу, по лицу его текли пот и слёзы, взгляд помутнел от боли. Куда делись его храбрость и стойкость? Почему его бог не спустился с небес на землю, чтобы щитом заслонить его? Должно быть, он смотрел в другую сторону или вовсе был слеп. - Копьё, - тихо скомандовал Сигурд. И ему тотчас подали его: старинное, с широким наконечником и выложенным серебром древком. Оно принадлежало их деду, великому Сигурду, а до этого его деду; с ним они ходили в свои важнейшие битвы, ну а их внуки стали с помощью него приносить Одину жертвы. Бьёрн оставил это копьё братьям – на удачу. Ивар стоял рядом с братом, опираясь на костыли. Сигурд посмотрел на него. - Хочешь? Копьё лежало в его руке, словно он никогда с ним не расставался. Но Сигурд протянул его брату. Ивар покачал головой. - Лучше ты. Какой из меня метатель копья? – Он взглядом указал на свои костыли. – А бросок должен быть точным, ты же сам знаешь, - тихо добавил он. – Люди смотрят. И наши, и его. Сигурд кивнул. Он понимал. - Один! Отец-Громовержец! – крикнул он, подняв лицо к небу. В ответ несколько десятков воинов, стоявших тут же, дружно грянули мечами и секирами о щиты. От этого грохота птицы снялись с ветвей и тревожно закричали. – Этот человек не вождь, но мог бы стать им, если бы ему больше повезло! Он достоин того, чтобы отправиться в услужение к тебе, о Повелитель Людей! Так прими же этот дар от сыновей Рагнара, что пирует с тобой в Вальхалле, и даруй нам удачу в бою! Взвесив ещё раз копьё на ладони, он удобнее перехватил его, размахнулся и бросил. Деревянный крест задрожал, когда стальной наконечник расколол дерево, пригвоздив Хехмунда к кресту точно в том месте, где под рёбрами билось сердце воина-жреца. Хехмунд умер в то же мгновение, голова его безвольно свесилась на грудь. - Славно сказано. - Надеюсь, и Одину понравилось. – Он оглянулся на пленников: кто-то из них плакал, кто-то упал на колени и молился, предчувствуя собственную смерть. Сигурд махнул рукой своим людям: - прикончите их во славу богов. Не для того же вы стёрли пальцы о верёвку, чтобы смотреть, как они размазывают сопли?

***

- Не понимаю, почему вы так противитесь. – Епископ пожевал губами и выдержал паузу, страдая от распространённой нынче в замке диллемы – как обращаться к этой девушке. – Ваш отец был крещён… Раннхильд Рагнардоттир, до этого момента выглядевшая абсолютно безучастной и, казалось, не слышавшая ни единого сказанного слова, встрепенулась. В голубых глазах её зажёгся воинственный огонь, не суливший епископу Эдмунду ничего хорошего. - У моего отца был раб-христианин по имени Ательстан, - говоря, она в упор смотрела на Альфреда, и тот не знал, куда деть взгляд. Впервые он спросил себя, рассказывала ли мать на исповеди о своём грехе, исповедовалась ли Эдмунду, знает ли он… Как всегда, Раннхильд одним словом выбивала почву у него из-под ног, заставляла его чувствовать себя ничтожеством. Он ненавидел её за это почти так же сильно, как и любил. – Он рассказал Рагнару, что христиане куда более доверчивы, когда видят перед собой такого же христианина. И он оказался прав: Париж открыл ему свои ворота. Ваш крест преуспел там, где не справился наш таран. – Она улыбнулась улыбкой холодной и жуткой. – Вы говорили, что крест творит чудеса – должно быть, это было одно из них. Но больше он ни на что не годен. На самом деле Рагнар никогда не отказывался от своих Богов. И не мне, его дочери, предавать их. Альфред сидел подле Раннхильд, закрыв лицо руками, не осмеливаясь взглянуть в лицо епископу. Когда он говорил с Раннхильд о том, что она могла бы принять христианство, чтобы облегчить им жизнь, – очень осторожно – она почти не выказывала интереса, но, во всяком случае, не отказывалась. Ей как будто бы было всё равно, и Альфред посчитал это хорошим знаком. Но что она творила теперь?! Отец Эдмунд вскипел. Почему он должен безропотно слушать, как эта язычница оскорбляет Господа и Сына Его?! Будь его воля, он говорил бы с ней по-другому… Цепи, плети, калёное железо – слишком мало для той, с чьих чёрных уст срываются такие кошмарные слова. Или он и вовсе не говорил бы с ней, просто отправил бы её на виселицу, где ей и место. Но рядом сидел принц Альфред, любимый ученик епископа, и надежда его на то, что Раннхильд внемлет наконец Слову Божьему была так велика, что почти осязаема. Только, по мнению Эдмунда, надеялся он зря: веровала Раннхильд в своих нечестивых идолов так искренне и сильно или нет, но упрямство у этой девушки было поистине дьявольское. По замку уже давно шептались, что Альфред спит с пленницей-северянкой, и епископ хотел бы не верить им, но уже не однажды слышал об этом на исповеди от самого принца. Каждое такое признание ранило Эдмунда так сильно, как если бы его предал его собственный сын. На последней исповеди юноша с плохо скрываемой гордостью сообщил ему о том, что собирается жениться на язычнице. Ужас и разочарование Эдмунда смогло уменьшить лишь заверение Альфреда в том, что он твёрдо намеревается ввести Раннхильд в лоно христианской церкви, а первого ребёнка, рождённого в будущем браке, посвятить Богу. Эти беседы должны были подготовить девушку к крещению, вот только они не продвинулись ни на йоту: Раннхильд чрезвычайно упорствовала в своих заблуждениях. Знала ли она о планах Альфреда на неё и ребёнка, которого, как надеялся Эдмунд, ещё и в помине не было, и, Господь милостив, и не будет? Эдмунд того не знал, но что-то ему подсказывало, что ей на них было плевать. - Хорошо, - с трудом согласился епископ. – Тогда ваш дядя Ролло… - Непривычное имя нормандкого герцона Роланда с трудом сошло с его языка. – Он принял христианство раньше вашего отца, в этих самых землях. И, хоть, возможно, он не сразу понял его суть, теперь он один из самых ревностных христиан, - наставительно, словно перед ним сидели маленькие Этельред и Альфред, сказал он. Говорить с воображаемыми мальчиками было легче, чем с этой равнодушной девушкой. Но тут-то северянка вскинулась, фыркнула, а после расхохоталась. - Вы, в самом деле, думаете, что убедите меня, опираясь на имя этого предателя? – Всё ещё смеясь, она покачала головой, провела рукой по глазам. – Если бы я встретила его, я бы без раздумий всадила в его жалкое лживое сердце кинжал и посмотрела бы, как угасает жизнь в его глазах, – неистово воскликнула она. Она смаковала каждое слово, а сердце Эдмунда наполнялось ужасом и жалостью к Альфреду. Эдмунд привычно осенил себя крестным знаменем, заставив её снова презрительно фыркнуть и усмехнуться. – Он всегда завидовал моему отцу, и, уверена, что позволил вам окрестить себя лишь потому, что Рагнар не крестился. Он готов был на всё, чтобы его любили хоть в половину так, как любили моего отца! Но для людей он был вторым, и Боги не замечали его, и Ролло подумал, что ваш бог взглянет на него по-другому, а вы полюбите его, если он станет одним из вас! Епископ хватал воздух ртом, как выброшенная из воды рыба. Альфред, хоть и знал, на что способна Раннхильд, был изумлён и разозлён. Но ещё больше они был опечален тем, что она была такой упрямой. Альфред хотел назвать её своей перед лицом всех людей Уэссекса, перед Господом, и это было слишком великодушно, учитывая, кем была Раннхильд. Но она обращала на это не больше внимания, чем как если бы у её ног лежал весь мир, а он протягивал ей жалкий кусок чёрствого хлеба. - Послушай, Раннхильд… - мягко начал он. Он не знал, чем склонить её в сторону истинной веры, ведь она, очевидно, не так уж сильно любила его, как ему бы хотелось. И ничего не боялась – теперь ещё меньше, чем в первые дни на этом берегу. - Не желаю слушать! – Она взвилась на ноги. – Тот, кому вы кланяетесь, слабый человек! Всего лишь распятый человек! Он дал своему убийце поцеловать себя – так вы говорили? – Что ж, она хотя бы слушала. – А должен был убить его! Он был слаб, но вы ещё слабее, раз преклоняете перед ним колени! Этого епископ уже не мог вынести. Он схватил серебряное распятие и выставил его перед северянкой, словно она была самим нечистым. Надеялся ли он на то, что она возьмёт свои слова обратно перед ликом распятого Христа, или на то, что её, дочь варваров, просто заинтересует блеск серебра? Ни то, ни другое. Он просто привык искать защиты у Господа, у спасительного креста и защищался снова. Всё произошло так быстро, что Альфред не успел вмешаться: Раннхильд вскинула руку, словно тоже защищалась, и чеканное серебро, украшенное крупными драгоценными камнями, врезалось в тонкую белую кожу. Он знал, что это больно, но Раннхильд даже не поморщилась. Привычным движением – должно быть, так она сражалась – она оттолкнула от себя распятие, словно это был вражеский меч. А затем, не проронив ни слова, вышла прочь. Альфред вздохнул и тяжело поднялся. День ото дня с Раннхильд становилось всё сложнее. Когда он уже уверился в том, что поймал свою судьбу за хвост и надёжно упрятал в клетку, покорная с виду девушка вдруг показала норов. Она не желала выходить за него, хотя по-прежнему приходила в его спальню. Ей было плевать на то, что о ней говорили – как будто ни одно грубое слово не ранило её гордости; а от осторожных насмешек как будто страдал он сам. Он ждал от Раннхильд любви, надеялся, что она постарается угодить ему, королю и его матери, а она, похоже, стала более далёкой, чем в их первую ночь… Она тоже словно чего-то ждала: подолгу сидела у окна, прислушиваясь к обычному вечернему шуму, всматриваясь в пустоту перед собой или останавливая взгляд на замковой стене, лошади, случайно попавшейся на глаза служанке. Иногда Альфреду казалось, что она сходит с ума, но, к счастью, тут же обнаруживалось, что ум её остёр, как прежде. А как она упорствовала в своём нежелании приобщиться к христианству! Будь она столь же ревностной христианкой, о ней бы слагались легенды. Но она так упрямо держалась за своих божков, словно от этого зависела её жизнь. И чем больше упорствовал Альфред, тем более непреклонной становилась Раннхильд. Иногда ему казалось, что его любовь не выдержит соперничества с Одином. Епископ Эдмунд схватил Альфреда за рукав. Широкое лицо его было красным, казалось, его вот-вот хватит удар. В руках святой отец всё ещё сжимал забытое серебряное распятие – совершенно бесполезное распятие. Даже блеск серебра не впечатлил Раннхильд настолько, чтобы она прислушалась к Слову Божию. - Ты сошёл с ума, мой мальчик, в тот самый миг, когда решил жениться на этой девчонке! Голос епископа дрожал, жалость и страх звучали в нём, и эта жалость больно ожгла Альфреда. - Вы говорите с принцем, святой отец. Не забывайтесь! - В самом деле? Я учил тебя основам нашей святой веры, так кто будет с тобой в трудную минуту честнее, чем я? – Эдмунд помедлил, но потом, словно набравшись храбрости, продолжил: - уж точно не наш король – увы, но его, кажется, всё это лишь забавляет! И не ваша, - он исправился, - почтенная матушка – она так расстроена! Поэтому эту честь и этот труд я почитаю должным взять на себя… Альфред строго взглянул на него. - Я знаю, что вы хотите мне сказать. Я не откажусь от Раннхильд. Я приведу её к Христу, сколько бы мне ни пришлось потратить на это времени. И вы мне в этом поможете, святой отец. Епископ фыркнул. - Ни один из живущих не способен привести эту девушку к Христу. Она – отродье Нечистого и прислана в нашу страну для того, чтобы искушать добрых христиан и сеять смуту! Взгляните: вы обезумели о любви к ней, забыли всякий здравый смысл; ваш брат, похоже, очарован ею и не видит в ней ничего дурного; Магнус отдалился от Бога, от церкви, от семьи, которая воспитала его… Имя Магнуса заставило Альфреда насторожиться. Значит, это были не его пустые страхи и домыслы, значит, и другие видели… - Магнус её брат, - сказал он, желая убедить Эдмунда и заодно успокоить себя. Получилось не слишком-то хорошо. - Ну, чего ждать от отродья язычника?! А его мать, говорят, была ведьмой! Но даже ваш дед, наш возлюбленный король, кажется, не видит ничего дурного в том, чтобы она жила со всеми нами под одной крышей, когда её место в цепях в самом глубоком подземелье, где ни один благочестивый глаз не сможет её узреть! Он почти не слушал Эдмунда, хотя ему было жаль старика, который всеми силами старался вернуть его на путь истинный. Это не удалось его матери, не удастся и Эдмунду. Его отец предпочитал не замечать ни Раннхильд, ни того, что чувствовал к ней Альфред. Его дед и брат, будучи мужчинами, его понимали: его благочестие закончилась в ту ночь, когда он впервые прикоснулся к Раннхильд, почувствовал тепло её кожи под своими ладонями, её трепещущую грудь, бёдра, прижатые к его бёдрам, тонкие сильные ноги, обхватившие его талию ; когда он смог одолеть её и подчинить её себе хотя бы на краткий миг. Околдовала ли она его? Пусть так, плевать! Что может понимать в любви и страсти епископ Эдмунд, навеки повенчанный с Библией?!

***

Лишь выбравшись из покоев священника во двор замка, Раннхильд смогла вдохнуть полной грудью. Там, в мрачной комнате, пропахшей книгами, ладаном и тяжёлым духом восковых свечей, она чувствовала себя как дикий зверь в клетке – загнанной. Идея Альфреда с женитьбой казалась ей бредовой, глупой и несбыточной, и сама она вовсе не желала связывать свою судьбу с этим человеком. Ей было скучно, грустно и тоскливо, и на душе становилось тяжелее с каждым днём; плотское удовольствие от ночей с Альфредом теперь почти не затмевало ту ненависть, которую Раннхильд всё ещё испытывала к этому человеку. Она устала от любви Альфреда, ей становилось всё тяжелее притворяться, будто она любит его, и скрывать свои настоящие чувства. Вот только Альфред, окрылённый и ослеплённый её благосклонностью, ничего не замечал. Ей это было на руку и, одновременно с этим, претило. Она не могла даже уважать его, не говоря уже о любви. Но она знала, что без Альфреда ей здесь не выжить. Пока что. И эта беспомощность, зависимость от человека, которого она презирала, приводили её в ярость. В противоположном углу двора она увидела Вулфриду, молодую жену Этельреда. В окружении своих дам она выглядела печальной и потерянной. Раннхильд знала, почему. Собственно говоря, знали все, и она не стала исключением: Этельред почти не обращал внимания на Вулфриду, если не брать в расчёт редких посещений её спальни. Куда больше внимания он уделял служанкам – и не все из них были этому рады. Раннхильд чувствовала некое сродство с нею, с этой беспомощной и покинутой девушкой, такой же чужачкой в Ванатинге, как и она сама, брошенной судьбою в объятия нелюбимого мужчины, оставленной на его милость своею семьёй. Даром, что она исповедовала одну веру с ними, Вулфрида едва ли была здесь счастливее Раннхильд – из всего конунгова семейства с нею и говорила-то разве что принцесса Джудит. И одинокая, вечно настороженная, изголодавшаяся по простому человеческому теплу Раннхильд решила попробовать найти в такой же пленнице Эгберта друга. Может быть, они могли бы сделаться союзницами против надменной Джудит и против этого враждебного дома. Едва ли от хрупкой и изнеженной Вулфриды мог бы быть какой-то прок как от воина, и из оружия она-то точно знала лишь вышивальную иглу, но иногда и совет, слово могут быть страшным оружием, самым крепким щитом, надёжным подспорьем или верным лекарством. Этому она выучилась, глядя на свою мать, которая отродясь не брала в руки ничего опаснее ножа для мяса. Но сама она всё же больше была похожа на Рагнара Лодброка и, хоть последние месяцы она выживала благодаря урокам матери, ей не терпелось снова взять в руки настоящее оружие. - Вижу, ты скучаешь, - обратилась она к Вулфриде, старательно выговария слова, стараясь, чтобы родного акцента почти не осталось: Раннхильд знала, что Вулфрида воспринимает её как опасную диковинку. Вот и сейчас и она, и её робкие молодые фрейлины воззрились на неё округлившимися глазами. – Ты ездишь верхом? - Да… Она замешкалась, явно подыскивая правильное слово для того, чтобы обратиться к Раннхильд. Все учтивые выражения, которые она знала, не подходили язычнице, дикарке и, может быть, колдунье. Но Раннхильд и девкой не была. Раннхильд поняла это и ухмыльнулась. - Дроттинн, - любезно подсказала она, - ты можешь звать меня так. Вулфрида попробовала повторить, но у неё так дрожали губы, что незнакомое слово невышло ни с первого, ни со второго раза. Страх, который она буквально излучала, начал раздражать Раннхильд: она смотрела на неё так, будто Раннхильд вот-вот должна была вынуть из складок юбки меч, или из-за её спины могли выскочить её братья со всем хирдом. О, если бы это было действительно так! Вулфрида разве что не дрожала всем телом, как осенний лист на жестоком ветру. - Ты ездишь верхом? – повторила она свой вопрос. - Езжу, но… - Она быстро окинула взглядом своих фрейлин, словно просила у них помощи и защиты. А в ней явно состязались страх перед Раннхильд и боязнь показаться неучтивой даже этой страшной любовнице принца. – Но плохо и… И я нездорова. Прошу меня простить. Раннхильд фыркнула, пробормотав себе под нос несколько нелицеприятных слов о Вульфриде на языке родного фьорда. Она-то прекрасно знала, что Вульфрида достаточно хорошо держится в седле, чтобы прибыть в Ванатинг верхом и несколько раз выезжать с Этельредом и Альфредом на охоту. Сама она не бывала на охоте, потому что, во-первых, желала хотя бы недолго побыть без Альфреда, а во-вторых, ей пришлось бы быть лишь сторонним наблюдателем: не стоило и надеяться, что ей в руки дадут хоть какое-то оружие, которым можно убить животное – ведь им с таким же успехом можно прикончить и человека. Впрочем, и Альфред не слишком расстраивался, когда она отказывалась ездить с ними: казалось, ему было спокойнее, пока она находилась в кольце крепких каменных стен Ванатинга. Но теперь на жалела о своих отказах. Хоть какое-то развлечение. Исполненная раздражения и презрения к трусливой жене Этельреда, она подобрала юбки и влезла на поленницу в углу двора. Прежде это было её привычное место для наблюдения за тренировками королевских гвардейцев, но Вульфрида со своими девицами с ужасом воззрились на неё издалека. Мальчишки-оруженосцы и гвардейцы постарше одаривали её удивлёнными взглядами, но уже скоро отворачивались, забывали, возвращались к своим делам. Должно быть, она стала привычным элементом повседневной картины: одинокая и несчастная пленница, не нужная ни своим братьям, ни, похоже, и их королю, который прежде хотел извлечь из её заключения какую-то выгоду. Собственная беспомощность и никчёмность так выводили Раннхильд из себя, что ей хотелось развалить Ванатинг по камню. А нужно было лишь ждать. Чья-то тень заслонила ей солнце, и Раннхильд подняла голову, готовая как следует огрызнуться. Пусть эти люди не думают, что сделали из неё слабую безголосую леди. Раз они всё ещё дрожат от страха, когда она говорит с ними, она сделает всё для того, чтобы так всё и оставалось. Но над ней стоял всего лишь Этельред с вопросительной улыбкой на губах. А через мгновение он присел рядом, как и она, обхватив колени руками, не сводя с неё пристального взгляда. - Ты выглядишь… печальной. Дело в моём братце? – И, не дожидаясь ответа, добавил: - он может быть редкостным занудой, так что немудрено, что ты заскучала с ним. – Блеснули ровные зубы в лукавой улыбке. Раннхильд хмыкнула. Этельред не был тем мужчиной, о котором она могла бы мечтать. Но он был отличным воином – он хотела бы видеть его среди хирда Бьёрна, а не среди своих врагов; и он был здесь, казалось, единственным, кто не держался с нею так, словно она в любой момент могла разорвать кому-то глотку. Единственным, кроме Альфреда, но Этельред хотя бы не пытался уложить её в свою постель. - Плевать на Альфреда, - тихо отозвалась она. – Мне скучно. Как ваши женщины выдерживают это изо дня в день? Этельред вдруг расхохотался. Он проследил за взглядом Раннхильд, увидел свою жену, и смех его стал лишь громче. Раннхильд подумала, что если бы это её муж вёл себя так, он получил бы нож в бок следующей же ночью. - Они находят утешение в Боге, - наставительно сказал он, но за этим поучением отчёливо угадывалась издёвка. Раннхильд удивлённо взглянула на него. – А что, все ваши женщины машут мечами наравне с мужчинами? - Некоторые ещё и получше. – Она подумала о Лагерте, о сгинувшей Торунн, о Торви, жене Бьёрна. А потом подумала о своей матери. – Нет, это не обязательно. Просто мы можем делать это, а можем и не делать. Можем вышивать, а можем идти в поход. Можем растить детей дома, а можем искать славы на чужом берегу. У ваших женщин и выбора-то нет. Кто знает, может твоя жена хотела бы взять в руки меч? Или твоя мать? – Это было больше похоже на правду. Он снова рассмеялся. - Вулфрида-то? Вот уж вряд ли. А мама… Ну, мама смогла бы, наверное. Они замолчали на какое-то время. Потом Раннхильд спросила: - Почему твоя жена ходит по двору кругами, вместо того, чтобы поехать на верховую прогулку? - Что? – Он поднял голову. - Я звала её, мне разрешили; и Магнус бы поехал. Но она отказалась. Кажется, она боится меня? Или не умеет ездить верхом. Сказала, что плохо ездит и… Этельред прыснул и покачал головой. - О, так она с тобой говорила! Мама не велела ей к тебе приближаться, чтобы не набраться скверны. А мать Вулфриды считает, что ты можешь её заколдовать, чтобы у неё не было детей. – Раннхильд недоумённо смотрела на Этельреда, и он только пожал плечами. Потом добавил: - ну, это мы-то к тебе привыкли, а ей ещё предстоит. Он говорил беззаботно, словно она была уже сломленной и стала их безвольной рабыней. Злость захлестнула Раннхильд, она ощерилась и прошипела: - Думаешь, приручили меня? - Моя мать называет тебя волчицей, - бросил он. - А разве можно приручить волчицу? - Мой брат думает, что это возможно. - Мои братья однажды попытались приручить волка. – Она закрыла глаза, вспоминая. – Это был совсем маленький волчонок, они поили его молоком и кормили сырым мясом, надели на него ошейник, как на собаку. Но он искусал им все руки, подрос и задрал отцовского пса и нескольких коз. Бьёрн заставил их отпустить волка обратно в лес, иначе его пришлось бы убить. - Что ж, значит, нам придётся лучше присматривать за нашими козами. Раннхильд нахохлилась и стала такой маленькой и жалкой, что Этельреду захотелось сдёрнуть с плеч плащ и укутать её; но глаза её метали молнии и обещали смерть всякому, кто прикоснётся к ней, и он удержался. К тому же ему не хотелось дразнить жену: хватало того, что Вулфрида знала о его интрижках со служанками и материными фрейлинами, если она станет обвинять его в связи с северянкой, он за себя не в ответе. А ведь был ещё Альфред. Ревнивый, дёрганный, измотанный попытками приручить Раннхильд и страхами, что она его не любит, младший братец; чем более строптивой становилась девушка, тем больше Альфред негодовал, если её внимание доставалось кому-то другому. Так было с Магнусом, и Этельреду вовсе не хотелось стать ещё одной мишенью для Альфредова гнева. Северянка и впрямь была красива, даже сейчас, когда вся её воинственность исчезла, стёрлась, поблёкла – впрочем, наверняка она тлела где-то под кожей и в сердце Раннхильд, не менее опасная, чем лесной пожар. Даже лишившись её, она разительно отличалась от всех женщин Уэссекса, и эта её непохожесть на других притягивала. Дочь Рагнара Лодброка была воплощённым грехом, таким, каким его описывают священники в своих проповедях, каким он грезится неопытным юнцам в их холодных постелях, за который уж непременно будешь гореть в адском пламени. В такую можно было бы влюбиться. А, влюбившись, уже ни за что не позабыть. Этельред никогда не обманывал себя: он был довольно легкомысленным человеком, и, наверное, опасность отдать своё серде этой девушке сперва была для него довольно значительной. Но жалость была прежде и оставалась по сей день единственным чувством, которое Этельред испытывал к ней. Ещё в самом начале он попробовал представить, что должен чувствовать побежденный воин, оставшийся один на один с десятками, сотнями врагов, униженный, одинокий, растерянный; и не было никакой надежды. Попробовал, и у него получилось – это было больно. Отвратительно. Он сам предпочёл бы, чтобы ему перерезали горло, чем неделя за неделей жить лишь одной милостью врага, милостью, которая может иссякнуть в любое мгновение. Должно быть, Раннхильд тоже жалела, что её не повесили вместе с остальными пленниками-северянами. Но её спасло – или обрекло на муки – её высокое происхождение, её ценность как сестры тех, кто ещё мог бы вернуться в Уэссекс, чтобы стереть его с лица земли. Но даже Эгберт, похоже, не думал больше о ней как о своей большой удаче, а лишь как о ещё одном рте, который надо было кормить. В богатых владениях его деда, впрочем, это не было большой проблемой. Но самым большим удивлением для Этельреда стало то, что Раннхильд стала любовницей его брата. И не только один раз разделила с ним ложе, но почему-то заставила Альфреда думать, что это и есть любовь всей жизни и его судьба. Альфред был одержим ею, тогда как Раннхильд… Этельреду казалось, что она осталась к нему так же холодна, как и в день, когда викинги проиграли сражение на берегу. Лишь прибавилась в её взгляде какая-то усталость и обречённость. Однажды Этельред попробовал намекнуть на это при Альфреде, но тот не желал ничего слушать. Альфред стал для Раннхильд куда более строгим тюремщиком, чем все стражники короля Эгберта. И это, по мнению Этельреда, не сулило ему ничего хорошего. Ни ему, ни всем им.

***

За их спинами догорал монастырь. Дым, срывавшийся клубами с востока, щекотал ноздри, до слуха доносилось слабеющее гудение пламени. Из-за небольшого холма, у подножья которого и примостилась небольшая и не слишком богатая обитель, доносились приглушённые крики, мольбы о помощи, звон стали и рёв ещё только разгорающегося пламени. Там располагалась довольно большая деревня, и именно в ней сейчас развлекались люди Бьёрна Рагнарссона и Харальда Прекрасноволосого. Бьёрн всё рассчитал правильно: они явились в час воскресной мессы, когда все жители деревни были в церкви, а монахи – в своей молельне. Расправиться с ними было не сложнее, чем с запертыми в загоне овцами, но всё же его хирдманны дали кое-кому уйти. Не далеко, лишь выйти из церквушки, иначе какой интерес?.. Бьёрн сам в бойне и грабеже не участвовал – давно прошло то время, когда он почитал за счастье выхватить из кучи монастырских драгоценностей какой-нибудь серебряный обруч или распятие или заколоть в чьём-то хлеву поросёнка. Он запретил быть там и матери, и Уббе с Хвитсёрком, и своей жене; даже своим хирдманнам он не велел слишком запускать свои пятерни слишком глубоко в сундуки саксов. Этот монастырь и эта деревня были своего рода его подношением Харальду, задатком, который должен был показать богатство Уэссекса, которое он собирался разделить со своим союзником. Всё, без остатка. А если Раннхильд мертва, он возьмёт с конунга Эгберта плату не серебром и драгоценными камнями, а кровью. Кровью всего Уэссекса. На берег сошла лишь горстка его людей – всему его огромному войску нечего было делать на этом клочке земли. Часть кораблей ушла вперёд по реке с его братьями, заявившими, что не желают скучать, глядя, как Харальд потрошит сундуки здешних христиан, часть пошла в Нортумбрию, чтобы соединиться там с Иваром и Сигурдом. Сперва он опасался поступать так, обделять большую часть войска добычей и пленниками. И мать ему не советовала обижать людей – ни своих, ни Харальдовых. Но они, похоже, слушались его непререкаемо. Или просто знали, что в этих землях всякому храбрецу найдётся, чем поживиться. Уббе и Хвитсёрку Бьёрн велел сходить на берег у каждой деревни, каждого городка, лить кровь, сжигать дома, убивать – и всё это с именем их отца и сестры на устах. Пусть знают христиане, за чьи смерти платят. Пусть возвысят свои голоса, а их плач пусть долетит до того замка, за высокими стенами которого укрылся Эгберт. Пусть Эгберт готовится. Бьёрн не желал приходит незамеченным, подкрадываться под покровом ночи. Он имел право на месть, и Боги даровали ему силы, чтобы эту месть осуществить. Вдобавок к кораблям Бьёрн отправил к младшим братьям и конных гонцов, едва они сошли на берег – прежних товарищей отца, бывавших в этих землях не раз. Оставил при себе лишь Флоки. - Сладкие звуки, - хихикнул он, опираясь на свою окровавленную секиру. Из его ближайших людей Флоки был единственным, кто ослушался его приказания не ходить в деревню или монастырь. Но рядом с ним Бьёрн всё ещё чувствовал себя безусым мальчишкой, и запрещать что-то Флоки было всё равно, что запрещать что-то отцу. А на это у него всё ещё не хватало духу. Впрочем, серебро и каменья старого корабельщика не интересовали – Флоки пришёл сюда за христианской кровью, и теперь с упоением лил её. - Мне нужен монах, - обратился к нему Бьёрн. – Желательно помоложе, быстроногий и испуганный. Ещё лучше будет, если у него будет кто-то, за кого он станет бояться. Достанешь мне такого? - Пугать монахов? – Флоки едва не облизнулся. – Это по мне. - Только секиру в ход не пускай, - предупредил он. – Он нужен мне живым. Флоки ушёл, приплясывая, перекидывая секиру из одной руки в другую с такой лёгкостью, словно она ничего не весила. Бьёрн вздохнул. Почувствовав взгляд матери, повернулся. Лагерта стояла от него по левую руку, скрестив руки на груди, так и не обагрённый меч дремал в ножнах. - Люди могут быть недовольны, - снова предупредила она. – Рагнар не оставлял обиженным ни одного своего воина, даже мальчишек, которым случалось увязаться за ним в трюме корабля. - У него никогда не было столько людей, даже когда он ходил на Париж. А здесь не Париж, как ты видишь. Если бы я пустил их всех сюда, они бы передрались между собой, и всё равно многим не досталось бы и монетки. Уббе и Хвитсёрк найдут, чем успокоить их жажду крови и наживы. Ну а Харальд, кажется, вполне доволен, - он усмехнулся. В самом деле, к ним приблизились Харальд с побратимом. На шее у Харальда болталось три жемчужных нитки, Хальвдан увенчал себя серебряным обручем с самоцветами, каждый из них волок за собой за волосы по девчонке. Девчонки визжали и отчаянно вырывались, и тотчас пространство вокруг Бьёрна, Лагерты и Торви наполнилось криками, визгом, рычанием и хохотом мужчин. Бьёрн заметил, как поморщилась Торви; его мать, казалось, ничего не трогало. Что ж, она к походам была более привычной, чем его жена, и знала, что каждому воину нужно поразвлечься после битвы. - Неплохие земли, это точно! – рявкнул Харальд, грубо встряхнув свою пленницу. Та ударилась грудью о землю и затихла, лишь изредка обречённо всхлипывая. Добыча Хальвдана сопротивлялась упорнее, и он, наклонившись, отвесил ей пощёчину. - Молчать нужно, когда конунг говорит! - Я говорил тебе, - ответил Бьёрн. – А это лишь мелкая деревня и мелкий монастырь. Погоди, пока мы достигнем Ванатинга. А между ним и нами лежит ещё много деревень и городов, монастырей и церквей. - Дураком бы я был, если бы отказался от этого похода! И мои люди довольны. А если нас ждут ещё большие богатства… И если твоя сестра не пойдёт за меня… - Не пойдёт, - покачал головой Бьёрн. Только бы была жива… Харальд рассмеялся, затряс головой. Косица его растрепалась, длинные волосы слиплись от крови – чужой крови – и пота, и сейчас ему бы куда больше подошло прозвище Косматый. - Ну и пусть! Возьму себе в жёны какую-нибудь саксонскую принцессу! - Разве у тебя мало жён, Харальд? – спросила Лагерта. - Сгодится и ещё парочка, - бросил он. – Там, - он указал пальцем на столб дыма, поднимающийся из-за холма, - есть таверна. А в ней полно пива и вина, так что я приглашаю вас всех выпить, раз уж эта деревня моя! – И с хохотом и улюлюканьем он поволок свою несчастную пленницу туда. - Я бы не отдал ему Раннхильд, даже если бы она меня молила об этом. – Бьёрн сплюнул и повернулся к корабельщику, молча наблюдавшему за этой сценой, держа за шиворот грязных сутан двух мальчишек. Один из них всхлипывал, другой, что помладше, притих, как зайчонок в силке. – Нашёл. Флоки бросил мальчишек под ноги Бьёрну. Младший глянул волком, старший заскрёб пальцами по грязи, заскулил. - Пощадите! Мой брат ещё слишком мал… - А ты не такой трус, каким кажешься. – Торви схватила его за капюшон сутаны, дёрнула вверх, заставляя встать на ноги. Нахмурилась: мальчишка был лишь на пару зим старше их первенца. А младший, вероятно, был ровесником Эрику. – Это твой брат? Тот поспешно закивал. Бьёрн не сумел сдержаться и не обернуться на свой драккар, где под неусыпным надзором двоих верных воинов сидел зарёванный Эрик. Несмотря на все рассуждения Торви и даже то, что она, может быть, была права, Бьёрн не позволил своему старшему сыну сойти на берег и поучаствовать в битве. - Любишь его? – Бьёрн наклонился над мальчишками. Он тщательно подбирал слова, ведь ему нужно было, чтобы его поняли. Но то ли у него это не слишком хорошо получалось, то ли малец был слишком перепуган, а Бьёрну дважды пришлось повторить, прежде чем тот утвердительно кивнул. Стёр слёзы рукавом, оставив грязный след на щеках. - У меня… у меня больше никого нет. Ми… милорд. А у него никого нет, кроме меня. Мы сироты и… - он всхлипнул, - монахи приютили нас, и… По щекам его снова потекли слёзы, но младший брат негодующе пихнул его в бок. Лагерта не смогла сдержать усмешки. - Храбрец, - тихо сказала она Бьёрну. – Нам такие сгодились бы. - Он перережет нас во сне. Ванатинг, - обратился он к мальчишке, тщательно выговаривая незнакомое название. – Ты знаешь, где это? Конунг Эгберт там. Мальчик прислушался. Кивнул. Бьёрн продолжил: - Мне нужно, чтобы ты пошёл туда и сказал своему конунгу, что я иду. И мои братья со мной. Что поросята идут мстить за старого вепря и перероют весь Уэссекс своими рылами, так, что конунг не узнает своих земель. И найди… Найди девушку по имени Раннхильд. Раннхильд Рагнардоттир… дочь Рагнара, - спохватился он. – Скажи ей, что мы скоро придём за нею. Повтори! Мальчик, заикаясь, но повторил. Затем ещё раз. - Чтобы ты не забыл дороги и не вздумал обмануть меня, твой брат останется у меня. Вернёшься, выполнив поручение, - получишь его обратно. Младший из мальчишек попытался схватить брата за рукав, но Флоки проворно оттащил его прочь. Храбрость изменила ему, и он громко зарыдал. - А чтобы путь не казался тебе таким уж тяжёлым… Вот. – С этими словами он вытащил из мешка тяжёлое серебряное распятие, то самое, что прежде стояло на алтаре в христианском храме этой деревни. – Я знаю, что вы, христиане, цените это больше всего остального. - Не удивительно, - хихикнул Флоки, - столько серебра. Мальчик с благоговейным трепетом принял распятие, перекрестился и поцеловал то место, где сходились две перекладины. Что-то быстро сказал на своём языке брату, и тот как будто бы немного успокоился. Бьёрн пожал плечами. Распятие распятием и серебро серебром, а Бьёрн знал, что лучше всего удержит мальчика от предательства страх за смерть брата. А это значило, что Раннхильд скоро узнает, что они рядом.