За холодной звездой

Сюжет знакомый для нас: Коварен Феникса сон, Его хозяин не раз сгорит — И будет спасён. Но вот судьбы поворот, Ключи вернутся ко мне, А без ключей от ворот Ты навсегда в этом сне. Ясвена — Феникс

Он бежал. Бежал быстро, как только могли нести его короткие уставшие ноги. Стоило, правда, признать, что без сапог, которые дали ему страшные язычники, пришлось бы совсем туго, но Ательстан не мог не думать, что сапоги эти были сняты с кого-то из убитых братьев. Может, с брата Джона, хотя у того, кажется, и не было сапог, только сандалии. Или со старого настоятеля Томаса — уж его-то сан и возраст вполне позволяли носить сапоги. Ательстан запыхался и остановился, опершись на толстый ствол вековой сосны. Кора под ладонями была шершавой, неприятно заколола, когда он поскрёб пальцами. Может быть, он не должен был так безропотно подчиняться этим жестоким захватчикам? Может быть, он должен был добежать до ближайшего городка, пасть в ноги первому олдермену, какого встретить, молить его послать своё войско туда, где встали лагерем на пепелище монастыря и его родной деревни язычники? Но тут он вспоминал о брате, шмыгающем носом, об унизанной перстнями руке женщины-воительницы, лежащей на плече Осмунда, и коленки его тотчас слабели, а всякое желание идти наперекор приказу предводителя язычников улетучивалось. Женщина эта наверняка была ведьмой — только ведьма позволит себе так разукрасить лицо, заплести такие чудовищные косы и повесить себе на шею столько цепочек и подвесок; Этельстан насчитал не меньше десятка украшений. Но глаза у неё были неожиданно добрые, лучистые, светло-голубые, она смотрела на них с Осмундом со смесью сочувствия и снисходительности; эти глаза почему-то напомнили Освину глаза матери, хотя у мамы глаза были тёмные, совсем не похожие на глаза язычницы. И она сказала, что Осмунд ей понравился. Об Ательстане она ничего такого не сказала, но это было и не важно. Может быть, она не даст его брата в обиду? — Как тебя зовут, малец? — Ательстан, — пробубнил он. На миг на поляне повисла тишина. Тот страшенный воин, который приволок их с Осмундом весь подобрался, как для прыжка, в странных глазах его сверкнула ненависть, испугавшая Этельстана. — Как ты сказал? — Оказывается, он понимал саксонскую речь и даже говорил на их языке, хотя и с сильным акцентом. — Ательстан? — он почти прохрипел это имя, и Ательстану стало страшно, как никогда. — Ательстан, — уточнил он дрожащим голосом. — Адальстейн, — вдруг сказала женщина со странной причёской из множества кос, в броне и с обведёнными углём глазами и синими полосами на щеках и на лбу. Она говорила на чужеземном языке, но её тон, выражение лица и то, как она подалась вперёд, подсказали Этельстану, что она заступилась за него. — Слышал, Флоки? Не Ательстан, — сказала она, смешно подражая их говору и языку, но Ательстану почему-то совсем не хотелось смеяться. Он чувствовал неясную угрозу, нависшую над ним. — Не тронь мальчишку, — это она уже сказала по-саксонски. — Твоя ненависть тут не насытится. Тот, кого она назвала Флоки, ощерился, но остался на месте. Она же положила руки на плечо Осмунда и притянула его к себе. Он дёрнулся, пытаясь вырваться из её хватки, но не тут-то было. Ательстан переводил взгляд с одного страшного лица на другое, не понимая, кого из них всех ему стоит бояться больше. Тень упала на них, и, повернувшись, Ательстан увидел всё того же высокого мужчину с длинной косой. Он казался задумчивым, но его взгляд прояснился, когда он увидел женщину и их. — Оставь их, — повторил он за женщиной. Должно быть, он был у них главным, потому что тот, кого звали Флоки, только пожал плечами, даже не попытавшись спорить. А главный язычник задержал взгляд на Ательстане. — Когда достигнешь Ванатинга и исполнишь наше поручение, жди нас там. Мы придём, и твой брат будет с нами. Тогда ты его получишь. Понял? Ательстан кивнул. Что могло быть проще? Он глубоко вздохнул, и драгоценное распятие, спрятанное под рубахой, ткнулось ему под рёбра. Словно рука невидимого друга. Ательстан произнёс про себя короткую благодарственную молитву и перекрестился, как учил его брат Джон. Всё было, казалось, так просто. Добраться до Ванатинга. Найти короля Эгберта. Найти девушку по имени Раннхильд. Тогда он получит обратно своего брата. Пора было двигаться в путь.

***

Ей снился сон. Липкий, тревожный, пугающе живой. Из тех снов, из которых хочется вырваться как можно быстрее, но он не отпускал её. Она не видела ни одного лица, не видела вообще ничего, будто кто-то завязал ей глаза, или она ослепла, или на неё пала кромешная ночь; зато были звуки, и звуков было слишком много: они разрывали ей уши, заставляли сердце выпрыгивать из груди. Она слышала бой барабанов и характерный звук, песнь меча, встретившегося с кожей и деревом щита. Этот ритм заставил её кровь кипеть; она почти видела своих братьев, стоящих там, за завесой тьмы с мечами и щитами, она чувствовала их кожей, словно они стояли рядом с нею. Потом она услышала человеческие голоса — воинственный клич, стоны и мольбы умирающих, восторженные крики победителей, услышала лязг мечей, топот ног, ржание лошадей. Но над всеми этими звуками плыл один, тревожащий что-то в глубине её души. Ребёнок. Откуда на поле брани ребёнок? Этот тоненький просящий плач пронзал её сердце, словно стрела, она всем своим существом тянулась к источнику этого звука, но всё никак не могла найти его… Раннхильд проснулась быстро, будто что-то вытолкнуло её из сна. Но детский плач всё ещё продолжал звучать в её ушах, хотя все другие звуки исчезли. Лоб её покрылся испариной. Сделав глубокий вдох, она села на постели. Вокруг было тихо, если не считать звуков раннего утра: тихих шагов где-то в замковом дворе, одинокого ржания лошади, чьего-то надсадного кашля. Смятые простыни рядом с нею и след на подушке напомнили ей об Альфреде. Обычно она не позволяла ему задерживаться в своей постели и сама никогда не оставалась с ним до утра… Когда он ушёл? Она не знала, не слышала; должно быть, она была вся во власти этого сна. Он был таким реальным, как будто она могла дотронуться до этих звуков, до людей, чьи голоса слышала, взять в руки меч… а теперь всё исчезло, оставив по себе лишь горечь утраты и тоску. И уверенность. Она знала, что сны посылают Асы, желая напугать, запутать или предупредить человека. Но существуют особые сновидения, в которых боги раскрывают значение вырезанных Норнами рун. Они снятся не всем людям, случается, всего раз в жизни, и о таких снах слагают легенды даже и через сотню лет. Большинство собственных снов Раннхильд были обычными, в которых она видела дом, братьев и мать, иногда Альфреда, но иногда случались и другие… Она видела во сне, что отец не вернётся домой, и он погиб. И сейчас… Сны посылают Асы, но она желала убедиться сама. Она сосчитала в уме. Потом сосчитала на пальцах. Сдавленно всхлипнула, поняв, что не ошиблась. Что ж, боги никогда не ошибаются. Ей некому было сказать и не у кого было спросить, дар это или проклятие. В это мгновение Раннхильд как никогда сильно скучала по матери — она и не подозревала, что можно так тосковать по человеку. А потом она осторожно положила ладонь на живот, впервые здороваясь с ребёнком человека, которого ненавидела. В следующие несколько ночей боги вновь присылали ей сны. Особые сны, в которых она увидела свою судьбу и судьбу ребёнка, которого носила под сердцем. На это дитя у богов были особые планы. Однажды она увидела отца среди Асов: Рагнар улыбался и что-то говорил, но что — она не запомнила; Раннхильд проснулась в слезах, судорожно пытаясь вспомнить слова отца. У неё ничего не вышло, но это окончательно убедило Раннхильд в правдивости её видений и придало ей уверенности, которой ей так не хватало. Она изгнала Альфреда из своей постели и почти перестала с ним говорить, вновь облекшись в спасительную ледяную броню молчаливого презрения. Он в ответ стал угрюмым и постоянно пытался поговорить с нею, выяснить, почему она так переменилась, и Раннхильд стала избегать его. Говорить ему о ребёнке она пока не собиралась, а о своих пророческих снах — и вовсе. Она снова потянулась к Этельреду, которого его собственная женитьба ничуть не изменила: он по-прежнему пропадал среди своих солдат или на охоте, с радостью разминал мышцы в шуточном поединке с нею, и ему, как конунговому внуку никто не смел перечить. Это добавило в число недоброжелателей Раннхильд несчастную позабытую мужем Вулфриду — как будто и без неё у Раннхильд их было мало. Этельвульф, мать Альфреда, принцесса Джудит, заправляющая всем в доме конунга, этот смешной и раздражающе настырный жрец… Друзей же у неё почти не было. Однако у неё ещё оставался Магнус. Он стал лучшим утешением для Раннхильд в эти тревожные, полные сомнений дни. Когда её женские дни не пришли вновь, и Раннхильд окончательно убедилась в том, что ребёнок — не плод её воображения, ей захотелось рассказать Магнусу об этом. Она сдержалась, но с большим трудом: ничто не могло перечеркнуть для Магнуса долгие годы жизни с конунгом Эгбертом и его семьёй, и он всё ещё хранил им верность, хоть она и пошатнулась. Казалось, он смирился с тем, что она уступила ухаживаниям Альфреда, но кто знает, как он поведёт себя, когда узнает о беременности. Он мог снова полезть в драку с ним, а мог наоборот обо всём рассказать — так или иначе, Альфред узнал бы, а следом и остальные. В этом-то и была самая главная, неразрешимая дилемма Раннхильд. Едва она скажет Альфреду о том, что беременна, он вознесёт её до небес, и больше ничто и никто не сможет отделить её от него — в этом она была уверена. Но она не хотела этого. Её сердце рвалось прочь от Альфреда, из этих недружелюбных стен, из Ванатинга. Вокруг только и говорили о скором нашествии викингов, и имена её братьев звучали всё чаще, пугая саксов и радуя её сердце. Она знала, что если уж Бьёрн и остальные добрались до берегов Уэссекса, — а они добрались, слухи об этом, передаваемые в полголоса плыли от одного человека к другому — то о ней они не забудут. Каждое утро, открывая глаза, она ждала, не начнётся ли в Ванатинге паника, не раздастся ли воинственный клич людей Рагнара Лодброка из леса, окружающего город; никогда прежде она не сожалела так о том, что море было так далеко, что его не было видно. Но была река, достаточно глубокая, как она надеялась, чтобы драккары смогли пройти. Едва ли Бьёрн, забравшись вглубь Уэссекса, станет поворачивать обратно к морю. Если это так, то они уже скоро должны быть под стенами Ванатинга, и тогда они сделают всё, чтобы вызволить её. При одной мысли об этом сердце её ликовало… но тут же камнем падало вниз. Она верила Асам и своим снам и, как никогда, желала отомстить за отца и за себя самое. Будет неплохо, если её братья разорят Ванатинг и прикончат Эгберта, но сейчас саксы были готовы отразить нападение; едва ли их войско могло сравниться с хирдом Бьёрна, однако же крови прольётся немало. Во снах она видела, что её дитя станет лучшим орудием отмщения, чем любое завоевание — и особенную боль это причинит Альфреду. И тогда она впервые поняла, что имела в виду мать, когда пыталась отвратить её от меча и щита, говоря, что женщины обладают своим собственным, особенным оружием. Её оружие было пока что скрыто от посторонних глаз, оно было тайной, принадлежащей только ей, но, Раннхильд знала, что и когда оно откроется всему миру, по-прежнему будет принадлежать только ей, разить только так, как захочет она. Только её сын сможет по-настоящему уязвить саксов, и случится это не сразу, не сейчас, а через много зим. Но воля богов и их обещания стоили того, чтобы подождать, каким бы горьким ни было это ожидание. И чтобы воля Асов сбылась, ей нужно отказаться от мыслей о возвращении домой, остаться здесь, в ненавидимом городе, с человеком, которого она едва ли сможет полюбить. Но как там говорила мама? То, что предначертано Норнами, не обойти, не изменить, не перехитрить; едва ты подумаешь, что убежал от своей судьбы — а она встретит тебя за поворотом.

***

Этельред с Магнусом ждали её в тихом уголке двора: она обещала показать им несколько приёмов, которым её научил отец. Может быть, это было предательством, что она собиралась учить их сражаться, как сражается её народ, но Раннхильд терзала такая тоска по дому, что она запретила себе думать о том, что предаёт братьев и всех их людей. С того мгновения, как она окончательно решилась довериться воле Асов, у неё было ощущение, что каждое мгновение она теряет связь с домом, и готова хвататься за любую нить, ещё соединяющую её с Каттегатом, братьями и мамой. Поэтому, когда мужчины попросили её разъяснить несколько хватов и позиций, заметив, что она дерётся не так, как они, Раннхильд не смогла отказать. Едва ли она откроет все секреты, едва ли это как-то поможет Этельреду в битве — а Магнусу хоть бы и помогло. Она вообще надеялась, что найдёт способ удержать Магнуса в Ванатинге, если всё-таки дойдёт до боя. Лучше всего было бы, конечно, чтобы он присоединился к своим единокровным братьям, оставил конунга Эгберта и христиан, но она также видела, что он ещё не был готов к этому. Он полюбил её, но его настороженность по отношению к северянам никуда не делась, и, хоть он всё больше интересовался братьями и отцом, заинтересованность эта была осторожной и робкой, словно одним вопросом он нарушал сразу все законы. Может быть, в следующий раз… Это была ещё одна задача, которую Раннхильд должна была выполнить, чтобы исполнить предначертанное Норнами. Она задумчиво рылась в сундуке с деревянными мечами, выбирая тот, что полегче, манёвреннее и менее зазубреный. Наконец она нашла подходящий, но, едва закрыла крышку сундука, на крестовину меча, зажатую в её руке, легла большая мужская ладонь. Задумавшись, Раннхильд не слышала шагов, и вздрогнула, когда ощутила прикосновение. В маленькой кладовой, где хранились мечи, царила полумгла, но Альфреда она узнала сразу и безошибочно. И напряглась. Все эти дни ей удавалось избегать его прикосновений и даже почти не говорить с ним, но сейчас он настиг её. — Что это ты затеяла? — Отдай! Она с силой рванула меч, но он отпустил, как она и требовала, и Раннхильд едва не оступилась и не потеряла равновесие. Она пошатнулась, Альфред шагнул к ней, намереваясь поддержать, но рефлекторно Раннхильд выставила перед собой меч. В тени его лицо почти не было видно, лишь изящные очертания силуэта, но она совершенно точно знала, что он сейчас недовольно поджал губы. — Что происходит, Раннхильд? — А что происходит? — Меч… и ты проводишь столько времени с моим братом и с Магнусом… — В его голосе зазвучала ревность. Раннхильд, безошибочно различив её, хмыкнула. Кое-как протиснувшись мимо него в тесноте, злясь на себя за то, что позволила ему к себе подкрасться, она двинулась к выходу, всё так же сжимая в руке меч. Бесполезная деревяшка, тем более она не сможет воспользоваться ею во дворе, где полно солдат и дворни… пусть жители конунгова замка и привыкли к ней, кое-кто перестал бояться, — хотя многие ещё делали при виде неё защитные знаки украдкой — едва ли они станут просто смотреть, как она колотит их принца, пусть даже и деревянным мечом. А даже находиться рядом с Альфредом ей сейчас было невыносимо: из способа выжить и удержаться на плаву он в один момент стал олицетворением её неволи. Это нелёгкое решение было её собственным, она лишь выполняла волю богов… но если бы не Альфред, у неё бы не было ребёнка, не было бы этих пророческих снов, её плен не стал бы таким тягостным… — Мама ясно дала понять, что ты не должна больше обращаться к оружию. — Альфред шёл следом за ней. — Раннхильд! Она остановилась сразу у порога кладовой и повернулась к нему. На его лице отразилось явное облегчение из-за того, что она перестала убегать. — Да плевать. Мне не нужно позволение твоей матери. Тем более, — она на мгновение скривилась, — что у меня есть уже позволение твоего брата. А он, между прочим, принц почище тебя — станет конунгом, когда Эгберт и твой отец сойдут в могилы! — И Раннхильд широко улыбнулась. Этельред и впрямь нравился ей, он никогда не испытывал злобы по отношению к ней, скорее, даже жалел, хотя это и раздражало её. Ей было жаль, что и ему придётся… Впрочем, в своих снах она не видела Этельреда, только Альфреда. Разгадывать, что это значило, у неё не было сил, да и умения. Пока что. — Раннхильд! — прошипел он. — Умоляю тебя, перестань! Какой бес в тебя вселился?! Она едва не рассказала ему обо всём, но вспомнила свой сон. Если Альфред узнает о ребёнке, он будет счастлив; это привяжет его к ней раз и навсегда, много лучше, чем если бы даже она вернулась в его постель. Однако Альфред едва ли сохранит это в тайне: матери он слишком доверял, отцу и деду захочет показаться настоящим мужчиной, способным в столь короткий срок зачать наследника, а перед братом захочет прихвастнуть. И тут уж, Раннхильд была уверена, принцесса Джудит не станет сидеть, сложа руки. Мать Альфреда не скрывала своей неприязни к ней, и счастье Раннхильд явно не заботило её, но, прознав о ребёнке и, конечно, поняв, какое влияние это окажет на Альфреда, принцесса сделает всё, чтобы в кратчайшие сроки вернуть её братьям. Даже если ей придётся лично встретиться с Бьёрном, она почти наверняка сделает это. Раннхильд ни о чём другом и не мечтала, но у богов на неё и ребёнка были другие планы — а значит, и у неё тоже. Он схватил её за руку и притянул к себе. Он не был нежен, Раннхильд хотела ответить резко, грубостью, но в эту минуту у ворот замка поднялся какой-то переполох. Взглянув туда, Раннхильд увидела мальчишку в потрёпанной и запылённой монашеской сутане, дико и боязливо озиравшегося вокруг; он был в окружении возбуждённо спорящих мужчин, преимущественно солдат и офицеров из личной гвардии и войска конунга Эгберта. Но, похоже, такое сопровождение скорее пугало его, чем внушало спокойствие. Мальчику было зим двенадцать, его взгляд безразлично скользнул по Раннхильд, и тут же его вниманием завладел кто-то ещё. В общем шуме невозможно было разобрать ни слова, но Альфред рядом с нею напряжённо застыл, в недоумении глядя на толпу. Она ещё не так хорошо знала язык саксов, чтобы разобрать всё, что говорили в возбуждении сразу с десяток ртов, но достаточно, чтобы в общей какофонии разобрать несколько раз произнесённое слово «язычник» заставило её насторожиться. Она готова была поставить собственную жизнь на то, что речь шла о её братьях. Кроме того, она знала, мало что на свете могло вызвать в саксонских мужчинах эту странну смесь яростного недования и страха. Но при чём здесь мальчишка? Сейчас она была даже благодарна Альфреду за то, что он так крепко держал её и, похоже, не собирался отпускать — на запястье, должно быть, останутся багровые следы, но, судя по недоброжелательным взглядам мужчин, только непререкаемая воля принца позволяла ей оставаться здесь сейчас. Многоголосый клубок ног, рук, голов и ножен, в центре которого был этот потрёпанный и напуганный мальчик, подкатился к Альфреду. Раннхильд поймала на себе несколько подозрительных и недобрых взглядов, но ничто не могло заставить её сдвинуться с места сейчас. Один из мужчин, что постарше, выдвинулся вперёд, сомкнув безжалостные пальцы на тощем плече парнишки. Под тяжестью этого пожатия у того, казалось, подкашивались ноги. Или это от усталости, голода и страха? Он выглядел затравленным зверьком, но в глубине карих глаз Раннхильд заметила решительное и почти хищное выражение. Он беззастенчиво уставился ей в лицо, и на лице его появилось задумчивое выражение. Но тут же исчезло, сменившись выражением робости, когда державший его плечо мужчина заговорил. — Этот малец, мой принц, заявляет, что у него послание к королю. — Послание к моему деду? — Альфред изумлённо поднял брови; взгляд его оббежал мальчика, будто он прикидывал, где на этом худеньком теле могло бы скрываться письмо. — И от кого же? Пальцы на плече мальчика сжались теснее. — Меня… меня послал вождь язычников, мой принц. Тех, что плавают на длинных кораблях с драконами на носу. Раннхильд такое объяснение развеселило, в памяти возник образ Бьёрна на носу драккара. Но Альфред явно воспринял новость серьёзнее. — Где ты встретил его? — Они разорили монастырь, где жили мы с братом. И ещё деревню рядом, — он шмыгнул носом. Голос у мальчика уже начинал ломаться, приобретая черты мужчины, но сейчас от волнения срывался на тонкий ребячий голосок. — Я шёл сюда неделю, мой принц. Почти всегда бежал… когда ноги несли… Казалось, он сейчас расплачется. Мужчины вокруг него мрачно молчали, Альфред нахмурился. Раннхильд казалось, что вся их враждебность сейчас направлена на неё. Что они сделают? Бросят её в темницу, казнят? Тогда ей придётся открыться Альфреду, потому что в темницу ей не хотелось, а умирать — тем более. — Отведите мальчика к королю, — властно распорядился Альфред, и мальчишка съежился при этих словах. Он явно был из саксов и наверняка испытывал к её народу не большую симпатию, чем все они, но неожиданно Раннхильд почувствовала к нему жалость: она-то прекрасно знала, что такое стоять перед конунгом Эгбертом, в окружении всех этих любопытных глаз. — Найдите моего брата и… — он ненадолго замялся, — Магнуса. И моего отца непременно. И матушку. Они с поклонами удалились; мальчишку увели. Раннхильд и Альфред вновь остались одни. Казалось, даже двор почти опустел: дурные вести о приближении викингов распространялись быстро, и все устремились в замок, чтобы скорее и точнее узнать подробности. — Хорошо, что ты больше не зовёшь Магнуса братом, — заметила Раннхильд. Он свирепо посмотрел на неё. — И всё же он мне брат. И у тебя не получится рассорить нас, что бы ты ни делала, Раннхильд. — Она вопросительно изогнула бровь, но промолчала. Но Альфред знал, что она хотела сказать ему. — Кровь не имеет значения. В ответ Раннхильд только хмыкнула. Глупец. Если что и имело значение, то только кровь, воля богов и судьба, бегущие с нею по жилам, непреклонные, неизменные. Но объяснять ему это — всё равно что учить крысу охотиться на котов. Вообще-то она ждала, что Альфред запрёт её в её комнате да ещё стражу приставит, и уже приготовилась уговаривать и сопротивляться, но он потащил её прямиком в тронную залу, туда, где уже галдели и шумели придворные конунга, его домочадцы и слуги; казалось, весь замок опустел, кроме этой единственной залы. Сейчас, казалось, здесь билось сердце Ванатинга, сердце всего Уэссекса. Гонцы Альфреду попались быстроногие: Этельвульф, Этельред и Магнус были здесь, когда Раннхильд и Альфред вошли; конечно, не могли обойтись без принцессы Джудит — она стояла рядом со своей невесткой, испуганной и бледной. Глядя на неё, Раннхильд задалась вопросом, было ли на свете хоть что-то, чего Вульфрида не боялась. Хотя, впрочем, здесь это казалось хорошей чертой для порядочной девушки, которой, несомненно, являлась жена Этельреда. Хотя его эта черта, похоже, больше раздражала, чем прельщала. Мальчишку, испуганного таким количеством народа, поместили в центре залы, прямо перед резным троном Эгберта. Конунг не заставил себя долго ждать. Где был он ни был, когда его нашли, чем бы ни занимался, Эгберту явно хватило пяти минут, чтобы придать своему облику величественный вид: расшитые богатые одежды, усыпанный каменьями венец, сидящий на седых волосах, тяжёлый серебряный крест на толстой цепи… Он вошёл тихо и тихо сел на трон, молча, присматриваясь, но когда он обвёл взглядом своих людей, все голоса смолкли. Перед статным конунгом мальчик-гонец казался ничтожным малышом. У саксов, кажется, было даже присловье на счёт гонца, приносящего дурные вести. Раннхильд не могла вспомнить его, как ни старалась. Но новости, которые принёс этот мальчик, никак не могли считаться хорошими. — Говори, — приказал Эгберт. И он начал свой рассказ. Говорил он сбивчиво, голос его срывался от волнения, но ему хватило десяти минут, чтобы рассказать всё. Когда он закончил, негодование в тронном зале стало таким густым, что его можно было резать ножом, словно масло. Раннхильд чувствовала, как вся их враждебность устремляется к ней; она подобралась и выпрямила спину, напрягшись, чтобы отразить невидимый удар. Хватка Альфреда на её руке стала поистине стальной, но, она с удивлением поняла, прикосновение это было не собственническим, а защитным. Я с тобой, говорило оно. И это было действительно так. Вообще-то Раннхильд в нём не нуждалась, однако в эти мгновения её это неожиданно утешило. Какие бы чувства не испытывал Эгберт после этого рассказа, он остался невозмутимым, словно говорили, самое большее, о погоде. — А теперь ступай на кухню, мальчик, — небрежно махнул рукой он, — тебя накормят. И… — Внимательный взгляд светлых глаз остановился на мальчишке, — если хочешь, оставайся там насовсем. У тебя есть семья? — Только брат, сир. Младший. — Если желаете, вы можете остаться в услужении. — У Эгберта было столько людей, что два маленьких рта никак не могли повредить его благосостоянию. Он уже отвернулся, готовый взмахом руки отклонить неизменную благодарность мальчика, но тот остался стоять прямо, чуть покачиваясь с пятки на носок и вперившись взглядом в пол под ногами. Но на лице его застыло выражение упрямства. — Благодарю, сир, но я… я должен быть за стенами города, когда придут варвары. Так он сказал. Эгберт, не привыкший, чтобы его милость вот так походя отвергали, развернулся к мальчику всем телом, советники, уже сгрудившиеся вокруг конунга, повторили его движение. Ещё мгновение назад на него никто не глядел, а теперь он стал мишенью для десятков недоумённых взглядов; мальчишка смутился, втянул голову в плечи, но не дрогнул. Раннхильд хихикнула в кулак, с трудом сдерживая желание расхохотаться во весь голос. Надо же, нищий оборванец, а как ловко отбрил конунга! Если бы не потрёпанная монашеская сутана, явно с чужого плеча, перешитая и залатанная, да деревянный крест, выбившийся из-за ворота, Раннхильд решила бы, что он северных кровей. Альфред, услышав её смешок, крепко стиснул её запястье. Она же равнодушно дёрнула плечом. — Это зачем? — поинтересовался Эгберт, недовольство в его глазах сменилось насмешливым интересом. — Ну… — Мальчик почесал под носом. — Они обещали вернуть мне брата, если я… — Он вдруг бросил взгляд на Раннхильд, стоявшую подле Альфреда, но так же быстро его отвёл. — Мой брат у них. И я должен вернуть его. Ведь я выполнил поручение. Но Эгберт, уловив нотки сомнения, навострил уши, как хорошая гончая. Раннхильд напряглась, прислушиваясь. — Если ты что? — мягко спросил конунг. Но за этой мягкостью звучала плохо скрываемая настороженность. А уж чутью Эгберта доверять можно, это-то Раннхильд хорошо уяснила. — Если я расскажу вам, что они идут. — Разве ты не знаешь, что словам этих язычников нельзя доверять?! — возвысила голос над общим гулом принцесса Джудит. И очень выразительно посмотрела на Раннхильд. Похоже, её слова полностью вторили сомнениям мальчика: он нервно переступил с ноги на ногу и ещё сильнее втянул голову в плечи, хотя казалось, это невозможно. Но надежда в нём была сильнее. И, похоже, своим словом он дорожил. И верил её братьям. — Я должен ждать их у стен города, — упрямо повторил он. — Я должен забрать у них брата. — Твоего брата мы вернём вместе с головами ублюдков, похитивших его, — весело бросил Этельвульф. — Ступай на кухню, малец. Мальчишка вышел, и ряды собравшихся здесь людей расступались перед ним, словно со своими словами он нёс какую-то порчу. Раннхильд неслышно вышла следом за мальчиком, не без труда отделавшись от Альфреда. Мальчик стоял в полутёмном коридоре, вертя головой и будто не зная, какое направление выбрать. Раннхильд подкралась к нему и положила руку ему на плечо. Он вздрогнул и поднял на неё огромные карие глаза. — Кухня там, — кивнула она в нужную сторону. — Так значит, это Бьёрн тебя прислал? Глаза мальчика расширились ещё больше. — Ты… ты… так ты… — Он наморщил лоб и потёр его, будто пытаясь вспомнить. Она невольно улыбнулась. Мальчишка был обаятельным, а его смелость вызывала уважение. — Раннхильд, — подсказала она. Лицо мальчика просветлело. — Ой! Да, тот человек… э-э-э… Бьёрн, да? — спросил он, приноравливаясь к непривычному имени. — Он велел мне найти тебя, но я… Я забыл твоё имя. Прости. К тому же он говорил так, будто ты в темнице, а ты… Ну, ты стояла с принцем, и я подумал… — Он махнул рукой. Она вздохнула. — Это ничего. Значит, мои братья рядом? — Да. И у них мой брат. Я должен его вернуть. И они… они так говорили о тебе. Будто тебя кто-то украл. Но я видел тебя с принцем! — повторил он, воскликнув обвиняюще, будто она его обманула. Ей стало смешно и грустно одновременно. Парнишка был на три-четыре зимы младше неё, но, совершенно очевидно, не боялся её. — Это не значит, что меня не украли. Так значит, ты веришь Бьёрну? Что он вернёт тебе брата? Мальчик почесал кончик носа. — Было похоже, что он говорит правду. Он не казался злым. И там ещё была женщина… Я боялся её из-за её кос и чёрных полос на лице и под глазами, но глаза у неё были не злые. — Лагерта, — тепло отозвалась Раннхильд, с лёгкостью узнав по описанию знаменитую воительницу. — Я думаю, она позаботится об Осмунде. — Осмунд, значит? — Тот кивнул. — Ты правильно делаешь, что веришь Бьёрну. Мой брат из тех, кто держит своё слово. Все они. Она стащила с пальца серебряное кольцо, помнившее Каттегат и пережившее сражение на берегу. Бьёрн или кто-то из братьев узнают его. Так они будут знать, что она жива. Бирюза, вделанная в серебро, тускло светилась в полутьме. — Держи. Думаю, ты встретишься с моими братьями раньше меня. — Она грустно улыбнулась. — Покажи его им, и тебе отдадут брата, ведь ты выполнил поручение. Скажи Бьёрну, что я велела ему отдать тебе это кольцо… после. Чтобы ты помнил о Раннхильд Рагнардоттир. А это, — она сняла следующее кольцо, на сей раз с аметистом, — для Осмунда. Глаза мальчишки горели. Что у Бьёрна, что у Альфреда были россыпи таких безделиц, но для пригретого монахами сироты каждое из этих колец казалось состоянием. Постояв несколько мгновений, он зажал кольца в кулак, кивнул и направился в сторону кухни. А Раннхильд всё стояла посреди коридора, чувствуя, как нить, связывающая её с братьями и домом, становится всё тоньше. — Мальчик! — вдруг окликнула она его. — Постой! Он почти завернул за поворот, но остановился и оглянулся. — Как тебя зовут? — Зачем это ей? Что бы с ним ни случилось дальше, она едва ли увидит его ещё раз. — Ательстан, — мгновенно ответил он. Раннхильд зажала себе рот руками, чтобы не рассмеяться. Она покивала ему, мол, иди, и он понял её. А сама Раннхильд ещё долго стояла на месте, потерянно рассуждая о том, что боги порой горазды пошутить, и шутки их бывают злыми.

***

Бьёрн с матерью, Уббе и Торви вышли на холм. Если ему не солгали его саксонские пленники, Ванатинг был уже слишком близко, чтобы они могли позволить себе терять бдительность, поэтому во все стороны были разосланы дозоры, но Бьёрн пожелал сам взглянуть на землю, что лежала перед ним. К тому же он велел гонцам передать Ивару и Сигурду, что будет ждать их здесь, в дневном переходе от города. Но вершина холма была прискорбно пуста, и это заставило Бьёрна сдаться в плен дурным предчувствиям, терзавшим его два последних дня. Они шли по Уэссексу шумно, конечно, конунг Эгберт не будет сидеть, сложа руки, если не дурак — а дураком он, насколько было известно Бьёрну, никогда не был. Что если его гонцов перехватили, и братья остаются в Нортумбрии, понятия не имея о том, что их ждут близ Ванатинга? Войско у Бьёрна было немалое, возможно, они смогут победить и таким числом, и всё же… Несколько месяцев у него не было вестей от братьев, и он желал убедиться, что с ними всё в порядке. Помимо прочего. Его войско располагалось у подножья холма: ставились походные шатры и натягивались навесы, разбивались костры, таскалась вода, готовилась пища. Бьёрн дал людям отдых в три дня, в течение которых ждал братьев. Если Ивар и Сигурд не придут, они отправятся к стенам Ванатинга сами, и да помогут им боги. Без кораблей он чувствовал себя не так уверенно, и его братья и мать разделяли это чувство, но река была здесь недостаточно глубоководной, чтобы драккары могли подойти вплотную к городу; корабли он оставил в двух дневных переходах отсюда под надёжной охраной из верных людей, но всё равно волновался. Если они проиграют эту битву, а с кораблями что-то случится, они останутся в ловушке. Время от времени этот поход, хотя и до сих пор вполне удачный, казался ему проигранным глупым предприятием. Но где-то там его ждала сестра… Он надеялся, что Раннхильд ещё жива. И это стоило всех сомнений. Они едва не повернули обратно, чтобы вернуться в лагерь, когда услышали отдалённый шум. А потом этот шум перекрыло дикое гиканье и размеренный топот. Бьёр потянулся к мечу, то же сделали его спутники. Если это была не группа Эгбертовых разведчиков, а полноценный отряд, хоть и небольшой, они пропали. Он мог бы дать знать хирду, но большинство людей было занято лагерем, и они все устали, они не явятся сюда так же быстро, как если бы были готовы к бою. Предупредить, конечно, он должен, но… У него мелькнула мысль, что хорошо, что Хвитсёрк не пошёл с ними; войско пойдёт за ним, а Флоки ему поможет… Но вот из-за деревьев в дальнем конце лука появились две очень подвижные и очень громоздкие фигуры; размеренный гул не прекратился, но топот и крики зазвучали громче. — Что ж, наши гонцы добрались, — заметил с улыбкой Уббе. Только после его слов Бьёрн присмотрелся и различил в одной из несущихся прямо на них точек колесницу Ивара, запряжённую парой белоснежных лошадей, а в другой — огромного вороного коня, пластающегося в бешеном галопе рядом с колесницей; всадник казался мелковатым для такой лошади, но по развевающимся светлым волосам и переливам голоса Бьёрн узнал Сигурда. Чем бы они ни занимались в эти месяцы, пока Бьёрн плавал в Каттегат и собирал войско, а с лошадьми они научились обходиться отменно: вышколенные упряжные кони и скакун Сигурда остановились, как вкопанные, прямо перед ними. Лагерта даже отступила на шаг, опасаясь быть затоптанной, но ничего такого не случилось — а по победоносной улыбке Ивара Бьёрн понял, что ему понравилось произведённое впечатление. Мальчишки, усмехнулся он. Сигурд соскочил с седла и смахнул с лица выбившуюся из косы прядь. Взгляд его разных глаз медленно скользил с одного лица на другое. — А где братец Хвитсёрк? — задал вопрос за брата Ивар. Он по-прежнему ухмылялся, но беззаботное выражение лица сменилось настороженным. — Вы часом не выбросили его за борт по дороге? — Или он сам прыгнул в воду и уплыл обратно под крыло к маме, испугавшись саксов? Если так, то мы могли бы успокоить его: самого воинственного и храброго из них мы недавно принесли в жертву Одину. Больше в этой стране трусливых зайцев бояться некого. Сигурд говорил небрежно, словно всё сказанное было лишь хорошей забавой, но на деле всё было куда серьёзнее. Они действительно волновались за брата, не найдя его в числе прочих; и они действительно кого-то убили. Оставалось только выяснить, кто это был, что за земли ему принадлежали, и сколько людей готово было идти за ним. И сколько хотело отомстить за него. Убийцы в ночи были последним, что нужно было Бьёрну в этой войне. — Если бы мы и выбросили его за борт, он бы вскарабкался обратно, и ты это знаешь, — ответил Уббе. Братья залились хохотом: из них всех Хвитсёрк плавал хуже всех, не считая, разумеется, Ивара. — И, конечно, он не стал бы прыгать за борт сам, если только драккар не стоял у причала в Каттегате, — заметил Бьёрн. — Поэтому ему пришлось приплыть с нами сюда и взять на себя все тяготы вождя, пока мы здесь прохлаждаемся и болтаем с нами. — И не только за нас, но и за коннунга Харальда, — вставила его мать. — Боюсь, проку от него немного, если только дело не касается битвы; а как бой заканчивается, он утаскивает парочку пленниц, и плевать ему, будет это шатёр или ближайшие кусты. — В голосе Лагерты отчётливо звучало неодобрение, и Сигурд с Иваром переглянулись и пожали плечами: победитель был в своём праве. Сигурд несколько мгновений хмурился, потом спросил: — Конунг Харальд?.. Не тот ли это, которого называют Косматым? — Сейчас он зовётся Прекрасноволосым, — назидательно сказал Уббе, — и лучше тебе не забывать об этом. Никому из нас, — он метнул взгляд на Ивара, известного своей неуёмной дерзостью. В то же время, едва кому-то стоило задеть его собственную гордость, он терял всякое чувство меры — и, увы, самосохранения. Харальд тоже терпением и мягкостью не отличался. Ивар только невразумительно хмыкнул. — И чем вы заманили сюда конунга Харальда? Надеюсь, не нашей сестрой? Бьёрн холодно поглядел на него. — Не имею привычки торговать товаром, которого не имею. Если Раннхильд приглянётся Харальд, — в чём я лично сомневаюсь — то пусть идёт за него. Но чтобы спросить её об этом, мы должны сперва вызволить её. Появление братьев успокоило его и вернуло ему веру в успех набега, которая стала шаткой в последние дни. Он снова почувствовал, что держит ситуацию в своих руках так же крепко, как вожжи непокорного коня. Он снова мог стать хладнокровным вождём и вести своих людей к победе. — Надеюсь, вы пришли не вдвоём, — он вопросительно поднял брови. Сигурд открыл рот, чтобы ответить, но ответа не потребовалось: люди Ивара и Сигурда нагнали, наконец, своих хёвдингов, и теперь многочисленное войско просачивалось из леса, чтобы заполнить собой весь луг и всё равно частично оставаться скрытым в тени деревьев. — Как видишь, — небрежно бросил Ивар. — А вы? Надеюсь, добрались не четверо. — Ещё Хвитсёрк, — со смехом напомнил ему его брат. — Иди и взгляни сам, — ответил Бьёрн. В другое время Ивар мог бы на эти слова отреагировать яростью и злобой, как случалось иногда, когда ему нечаянно напоминали о его увечье. Но сейчас, похоже, он был полностью поглощён другим — и только тут Бьёрн понял, что оба они, Ивар и Сигурд, волновались о том, чтобы всё прошло гладко, ничуть не меньше его самого или Хвитсёрка с Уббе. Ни слова не проронив, Ивар сполз со своей колесницы и попытался ползти в ту сторону, куда указал Бьёрн. Но ему не позволили: Уббе и Сигурд подхватили брата, потащили вперёд. Сопровождаемый матерью и женой, Бьёрн последовал за ними к спуску с холма, чтобы тоже взглянуть на своё войско так, словно видел его впервые. Сотни людей производили такой же равномерный шум, как и морской прибой, нетропливо бьющийся о берег в их родном краю. Сотни шатров громоздились тут и там, около них горели сотни костров; флаги и раскрашенные щиты многоцветием пятнали зелёную траву. Войско простиралось до самого горизонта, где ещё дымились остатки деревушки, последней попавшейся им на пути. Останки церковной колокольни можно было разглядеть и отсюда, но позолоченный крест кто-то снял и унёс; несколько десятков пленников растворились среди его людей, бессловесные, безымянные. Сигурд присвистнул. — Надеюсь, конунг Эгберт не позабыл молитвы своему богу. Потому что ему понадобятся они все.

***

Они пришли на рассвете. Вопреки ожиданиям саксов, не спавших ночь и прилёгших, кто где, когда закричали первые петухи, её братья не стали нападать во тьме. Это должно было серьёзно пошатнуть представления христиан о них, но у Бьёрна о остальных тоже были свои понятия о чести. И когда весь замок содрогнулся от звука барабанов и воинственного клича викингов и стал торопливо и испуганно просыпаться, Раннхильд Рагнардоттир была уже на ногах. Потому что она ждала. На самом деле даже воздух Ванатинга был насыщен ожиданием, предвкушением войны. Уже много дней. Солдаты и новобраны тренировались в полях за стенами города, кузнецы без устали ковали копья и латные нашлёпки на кожаные камзолы, а оружейники стёрли сотни точильных камней, доводя мечи до великолепной остроты. Альфред, Этельред и, к огорчению Раннхильд, Магнус стали серьёзными и деловитыми, мальчишеские забавы и шуточные поединки были забыты, равно как и женщины и любовные дела; они по очереди или вместе выезжали в дозоры или тренировали своих бойцов, не важно, закалённых в битвах или впервые взявших в руки копьё. Что бы Раннхильд ни чувствовала к ним, она была вынуждена признать, что большинство этих мужчин было — или имело все шансы стать — хорошими воинами, знавшими о битвах не понаслышке: о том позаботился и её отец, и братья, да и распрей с соседями хватало, чтобы узнать, что такое война. Раннхильд же ничего, не могла, кроме как ждать. Ждать и посылать ежедневно корзиночку еды с Этельсвитой мальчишке по имени Ательстан, ждущему за стенами Ванатинга её братьев так неуклонно и преданно, что его бы повесили, узнай об этом люди конунга. Этельсвита приносила и вести — неутешительные, впрочем. Раннхильд ни с кем не делилась ими, но это было и не нужно. Саксам не нужны были пророческие сны или руны, чтобы знать, что грядёт. И они собирались встретить опасность максимально готовыми. Но только не ранним утром. Таким ранним, что солнце ещё не показалось из-за горизонта, и густой туман белёсыми плотными прядями стлался прямо по земле. Несмотря на лето, день обещал быть холодным и сырым, с серого безрадостного неба уже сейчас срывались крупные, хоть и редкие капли. Трава будет скользкой, и дождь помешает видеть противника, сразу прикинула Раннхильд. Это заставляло её сильнее волноваться за братьев и всех, кто пришёл с ними, но она понимала, что это же ждёт и людей Эгберта. Она знала, что сегодня саксы не проиграют, но это не мешало ей страстно желать этого. Она выскользнула из постели раньше, чем Альфред, улёгшийся меньше часа назад, понял, что происходит. Этот шум, размеренный, как морской прибой, звучал как опасность, но был нов для него и других саксов; Раннхильд же отлично знала этот ритм — он бился у неё под кожей, в её сердце, в её чреве вместе с сердцем её сына, внука Рагнара Лодброка. Он звал её, как голос матери. Когда она подумала об Аслауг, на глазах у неё выступили слёзы, но решительным жестом она утёрла их. Не время оплакивать собственную горькую судьбу, она должна предупредить братьев. — Куда это ты? — ошеломлённо спросил Альфред и тряхнул головой, глядя, как она накидывает на плечи плащ. Раннхильд не ответила, и он крикнул что-то ещё ей вдогонку. Она выскочила из комнаты и побежала по коридорам замка, словно сама Хель гналась за ней. Лишь когда босые ступни обжёг холод камня, она поняла, что забыла обуть башмаки или сапоги, а длинная ночная рубашка путалась между ног. Но она бежала, понимая, что если её нагонят, у неё не будет ни единого шанса. Больше никогда. Позади она слышала шаги Альфреда и его голос, двери со стуком распахивались, испуганные шумом, летящим из-за стен, и криками принца, высыпали в коридор люди. А она бежала. Альфред почти настиг её у подножья лестницы, но она сделала резкий манёвр и увернулась от его руки. Кто-то попытался преградить ей путь, встав перед дверями и широко раскинув руки, она поднырнула под руку. В последний момент притянув к себе полу плаща, она избавилась от чьей-то крепкой хватки. Двор уже кишил заспанными людьми, и прямо у ворот она увидела осёдланную лошадь; сердце её возликовало. — Держите её! — закричал ей вслед Альфред, и люди возбуждённо загомонили, стали переглядываться. — Она сошла с ума! Раннхильд так и подмывало обернуться, бросить колкую реплику, но останавливаться даже на миг было нельзя. Под пальцами она чувствовала скользкую и мягкую холодную грязь, однажды она поскользнулась и чуть не упала, но сумела сохранить равновесие, чтобы продолжить свой бешеный бег. Сердце рвалось прочь из груди, воздух сгорал в лёгких, причиняя жгучую боль, но она бежала. Из последних сил она добежала до лошади и запрыгнула в седло, тотчас хлестнув лошадь поводьями. Животное попалось нервное, дважды просить её было не нужно: лошадь помчалась так, словно Раннхильд прижгла ей шкуру горячей кочергой. Ночная рубашка была не лучшим одеянием для верховой езды, а босыми пятками понукать лошадь было не так удобно, но всё же они мчались достаточно быстро. А сзади уже слышался топот копыт, и на сей раз Альфреду явно кто-то помогал. Ворота Ванатинга, как и следовало ожидать, были крепко заперты, но взгляд Раннхильд всё равно задержался на засовах. Что бы она сделала, если бы ворота были открыты? Что должна была сделать? Она не знала, но это казалось ей чрезвычайно важным. Подъехав к крепостной стене там, где в камне были вырублены неуклюжие и крутые ступени для защитников, она спрыгнула с лошади. Всё тело её болело так, словно её били ночь напролёт, и последние шаги дались ей с великим трудом. Но она должна была сделать их. Когда преследователи настигли её, она стояла на вершине стены, вглядываясь в далёкую бесформенную колышущуюся массу. Как шум волн, до неё донёсся мерный гул, и Раннхильд различила сладкие сердцу отзвуки родной речи. Они заставлявляли трепетать каждое сердце в Ванатинге и везде, где простиралась хлипкая власть конунга Эгберта, но для неё были лучше музыки. Взор её слабо различил предводителей громадного северного войска: как и полагается, впереди остальных, статные, на лучших лошадях. Она не видела ни лиц, ни брони, лишь смутные очертания фигур да пятно, белеющее и сверкающее на солнце металлическим блеском — лошадь, запряжённую в колесницу Ивара. Раннхильд протянула руку, подалась вперёд всем телом, едва не свалившись со стены. Закусила губу, чтобы не зарыдать в голос, как расшибившая коленку малышка. Её братья были слишком далеко, но мысленным взором она видела их так чётко, словно они стояли в шаге от неё. Вдруг, не в силах больше сдерживать переполнявшие её чувства, Раннхильд закричала: — Ивар! Хвитсёрк! Бьёрн! Уббе! Сигурд! — Имена, от которых она почти отвыкла, оседали привкусом пепла на губах, языке. Слёзы текли по её щекам, но она продолжала кричать, радуясь, что может говорить на родном языке. Может быть, в последний раз. Сбоку, со стороны лестницы послышались торопливые тяжёлые шаги, и она без труда узнала их: Альфред. Волна неистового раздражения всколыхнулась в ней, уснувшая было ненависть разыгралась вновь с той же силой, как в день сражения на берегу. В какой-то миг ей захотелось дождаться, пока Альфред появится на стене, подойдёт к ней… и просто толкнуть его. Но он был не один; стража, не разделявшая любви своего молодого господина к ней, прикончит её тут же. И пророчество не сбудется, а перечить воле богов — преступление. На секунду Альфред остановился на вершине стены. Ему понадобился всего лишь один взгляд и несколько мгновений, чтобы оценить ситуацию, рассмотреть войско варваров, которое он и весь город и так отлично слышали, и Раннхильд в одной рубахе, белеющую, словно призрак, в пяти шагах от него. Она что-то кричала на своём диком языке, кричала так громко, что голос её осип. Кричала и плакала. Она покачнулась, и Альфреду показалось, что она сейчас попросту спрыгнет вниз или упадёт. В один миг он преодолел эти жалкие пять шагов, разделяющие их. Вцепился ей в запястье, не думая о том, что может причинить боль — а может он этого и хотел — и дёрнул Раннхильд на себя; она нелепо завалилась на него, крик её захлебнулся. Голубые глаза её были затуманены, но через миг, понадобившийся ей для узнавания, в них снова зажёгся привычный холодный огонёк. Щёки её были мокры от слёз, веки припухли, но её обычная ледяная твёрдость вернулась к ней, что бы она ни испытывала мгновение назад. Раннхильд попыталась вырвать руки из его хватки, но Альфред не отпустил. — Что ты им сказала? Дочь Рагнара ответила ему презрительным холодным молчанием. Тогда он встряхнул её, отбросив всякую нежность. Одного ему хотелось в этот миг: сломать её, подчинить. — Что ты им сказала, Раннхильд?! — теперь он почти кричал. Он попытался отбросить всё личное, ведь она могла сообщить своим братьям, их врагам, что-нибудь об обороне города, о слабых местах в поясе высоких стен, о количестве защитников и припасов. Сейчас речь шла о судьбе Уэссекса, целой страны, его страны, и Альфред не имел права думать ни о чём, кроме этого. Его бросило в дрожь от того, с какой ненавистью она посмотрела на него. Конечно, и он это знал, больше всего она хотела бы оказаться рядом с братьями, закованной в броню, с мечом, заточенным для убийства его и его людей. Если и были у Альфреда сомнения в этом, то рассеялись при одном взгляде на Раннхильд, хотя сердце и не желало этого принимать. На какое-то мгновение ему показалось, что она вот-вот плюнет ему в лицо, но Раннхильд с видимым усилием разлепила губы и заговорила, словно нехотя. — Я сказала им, что я скучаю. — Её речь была прерывистой, голос надтреснутым, хриплым, а акцент стал ярче, искажая слова почти до неузнаваемости. Словно она только что сошла с палубы драконоголового корабля. — Я попросила их уйти. Попросила их вернуться домой, к нашей матери, обнять её, поцеловать и сказать, что со мной всё хорошо. Она замолчала, опустила взгляд. Альфред стиснул её ледяные пальцы. — Что ещё? Что ещё ты им сказала?! Теперь она посмотрела на него, сделала резкий вдох. — Я сказала им, что я не вернусь.