За холодной звездой

Сердце подпрыгнуло в груди Альфреда, даже несмотря на холодную отстранённость Раннхильд. Но он быстро напомнил себе, что Уэссекс так и не стал для неё родным домом, как её братья не стали врагами и иноверцами, а значит, полностью доверять ей не стоит, как бы ни хотелось. Может быть, она сказала им вовсе не то, что сказала Альфреду? Всё ещё держа Раннхильд за руку, он повернулся лицом к могучему войску северян. С чего бы им слушаться девчонку, с чего разворачиваться и уходить прочь после одного её слова, когда их ждёт немалая пожива? Но вот, словно бы в ответ на её пламенную речь, викинги, все разом, грянули мечами о щиты, издав такой грохот, каким грешников, должно быть, встречают черти в аду. Альфред поёжился, Раннхильд только всхлипнула. Она была скорее похожа на рабыню, оторванную от дома, чем на ту, кто сознательно только что отреклась от своих братьев. Оторвав взгляд от неё, Альфред перевёл его на северян и не поверил своим глазам: огромная людская масса медленно, как ворочающийся великан, поворачивала обратно. Ему казалось, что он сходит с ума. Ни один полководец не развернёт своё жаждущее битвы и крови войско, когда оно стоит у стен города, если только он не сумасшедший или самоубийца. Но викинги это делали! Язычники, что хуже безумцев!.. Признаться, когда они готовились к битве, он был вовсе не уверен, что они победят, поэтому первым порывом Альфреда было броситься на колени перед Раннхильд, спасшей Ванатинг. Но он посмотрел на замкнутое и искажённое болью лицо Раннхильд, и сомнение вместе с трепещущим страхом закрались в его сердце. Почему-то он был совсем не уверен сейчас, что её стоило благодарить. — Почему ты не ушла? — осторожно спросил он. Раннхильд фыркнула. Но глаз она с уходящего войска не сводила. — Будто бы ты меня отпустил! А твой конунг вбил себе в голову, что мои братья станут с ним договариваться из-за меня. — А они не станут? — О, Асы всеблагие, нет, конечно! — Она закатила глаза. Казалось, стоя на каменной стене в одной рубашке, Раннхильд не испытывает никаких неудобств, а только раздражение. — Если бы они захотели, они бы сравняли Ванатинг с землёй и забрали бы меня, и никто из них не стал бы тратить время на болтовню! — В самом деле? Значит… они не захотели? Что ты им сказала? Она хмуро посмотрела на него. — Я уже сказала тебе. — Ага, — кивнул Альфред. — Но не сказала, почему. Если бы его мечты сбывались, она бы сейчас превратилась в мягкую и покладистую девушку и сказала бы, что любит его и жить без него не может. Но Раннхильд Рагнардоттир оставалась самой собой, поэтому, всё так же исподлобья глядя на Альфреда, она выпалила безо всякого выражения: — У меня будет ребёнок. Это твой сын, первый сын, так что… По всем законам богов и людей старший сын имеет право на всё, что есть у отца. Посмотрим, что ты сможешь ему дать. От слов Раннхильд так и веяло холодом, ни намёка на любовь, которую он себе вообразил. Какой дурак! Может быть, лучшей идеей сейчас было посадить её на коня и отправить к братьям-язычникам. Обида и чувство собственности боролись в Альфреде, он сжал кулаки до боли в суставах, но потом заставил себя расслабить пальцы. Нет, он был достаточно эгоистичен, чтобы удерживать Раннхильд при себе. Может быть, когда-нибудь он всё-таки заставит её полюбить… Этого точно не случится, если сейчас он поддастся порыву и отпустит её. К тому же, теперь она была не одна, был ещё ребёнок… Его ребёнок, половина от него, половина от этой неистовой, словно волчица, девушки. Тут-то Альфреда осенило: теперь ни упрямство Раннхильд, ни упрёки и уговоры матери не помешают ему жениться на Раннхильд. Даже епископ поймёт его, ведь он просто не хочет, чтобы ребёнок родился во грехе — это должно показаться достойным оправданием для отца Эдмунда, даже если перспектива обвенчать принца с язычницей на самом деле и приводит его в ужас. Он украдкой взглянул на Раннхильд. Вдалеке затихал гул множества шагов, лязг мечей и секир, ржание лошадей — языческое войско уходило, чтобы, как надеялся Альфред, не вернуться уже никогда. На лице у неё застыло выражение беспредельной тоски, и ему, несмотря ни на что, захотелось обнять и утешить её, но Альфред понимал, что она не допустит этого. Не сейчас. Удивительно, а ведь он думал, что поймал её сердце в клетку, что она любит его… но её попытка побега перечеркнула всё. Ему придётся начать всё с начала, и начинать стоит явно не с объятий. Раннхильд заметила, что он наблюдает за ней, и выражение её лица мгновенно изменилось. Не зная, куда деть взгляд, Альфред опустил его и только тут увидел, что Раннхильд так и стоит босиком на холодной стене. Однако по её виду нельзя было даже заподозрить, что она замёрзла. — Идём, — Альфред решительно взял её за руку. — Здесь больше нечего делать. — Да, — эхом отозвалась Раннхильд, — больше нечего. Спустившись со стены, они обнаружили у её подножья столпившихся солдат, на лицах их была написана растерянность. Альфред с изумлением осознал, что наверху совершенно позабыл об этих людях, вообще обо всём, и теперь ему казалось, что он оставил здесь своих приближённых воинов не каких-то полчаса, а несколько веков назад. Они с опаской взглянули на закутанную в плащ безучастную Раннхильд, как будто полагали, что она не вернётся или что она сбросила его со стены. А ведь она могла, внезапно подумал Альфред и крепче сжал её руку. — Милорд? Викинги?.. — Один из его капитанов, видимо, самый смелый или самый нетерпеливый, перевёл взгляд на вершину стены. — Ушли. — Рука Раннхильд дрогнула в его руке при этом слове. — Битвы не будет. — Уш… ли? — недоверчиво переспросил он. — Верно ли я понимаю?.. — Да, — кивнул Альфред. — Найдите мне принца Этельреда и господина Магнуса. Я буду в замке. Лошади были там, где они в спешке их оставили. Сперва у Альфреда мелькнула мысль взять Раннхильд впереди себя на седло, но уже через мгновение он понял, что так нельзя, что она ему не простит этого. Она осталась. Ему нужно перестать думать о том, что она вот-вот может исчезнуть, привыкнуть к тому, что этого не случится. Она принадлежит ему навсегда.

***

— Поворачиваем! — взревел Бьёрн, не веря собственным ушам. Они прошли через половину Уэссекса победоносным маршем, и если бы кто-нибудь ему сказал, что он развернётся и уйдёт, уже увидев стены Ванатинга и свою сестру, он бы со смехом снёс этому лжецу голову. Однако же… Его не пугало предупреждение Раннхильд: его войско явно превосходило и то, что прятали в себе стены города, и то, которое как будто шло на помощь конунгу Эгберту. Он не боялся. Не боялись и его братья, и его мать, и Харальд. Возможно, он был идиотом, послав мальчишку в Ванатинг с предупреждением, но он хотел, чтобы Раннхильд знала… Её слова всё ещё крутились у него в голове, а голос — дрожащий, полный печали, тоски, но и твёрдой уверенности тоже — звучал в ушах. Этого хотят Боги, сказала она, и в её голосе Бьёрн слышал голос своей мачехи. Аслауг никогда не ошибалась. Едва ли ошибается и Раннхильд. — Что это значит?! — Копыта пары лошадей, тащивших колесницу Ивара, взрыхлили землю прямо перед Бьёрном. — Мы что, уходим?! — Ты чуть не затоптал меня, остолоп! — рявкнул он. Ивар проигнорировал его, повёл глазами по сторонам. Хвитсёрк, Уббе и Сигурд были тут же — Сигурд и вовсе забрался в колесницу брата; Лагерта протискивалась к ним верхом на своей дикой вороной кобыле. — В самом деле, Бьёрн? — голос Уббе звучал не так сипло и возмущённо, как голос Ивара, но и в нём чувствовалось неудовольствие, неудовлетворённая жажда крови и добычи. — Мы можем взять Ванатинг за считанные часы, и плевать на любое подкрепление Эгберта! Уэссекс будет наш, мы освободим Раннхильд, и наш отец возрадуется в Вальхалле. Не за тем же ты нас сюда притащил, чтобы полюбоваться закрытыми воротами города и убраться прочь?! — Вы слышали, что сказала Раннхильд. Боги, да половина войска слышала — у нашей сестры достаточно сильный голос! Она беременна. Вы видели юнца рядом с ней — это, надо полагать, Альфред… — И, надо полагать, это он ответственен за беременность Раннхильд?! — гневно вставил Хвитсёрк. Бьёрн ухмыльнулся, хотя не чувствовал веселья. — Надо полагать… — Что-о-о?! И ты приказываешь нам развернуться и уйти, зная, что какой-то христианский принц из… изнасиловал нашу сестру?! — взревел Ивар не хуже, чем он сам несколько минут назад, заставляя своё войско возвратиться. — Или ты думаешь, что Раннхильд добровольно легла с ним в постель?! Плевать, что ты думаешь там, Бьёрн Железнобокий, — орал он, брызгая слюной, — я вернусь в Ванатинг хоть и один, отрежу Альфреду его причиндалы и заставлю сожрать! Он с такой силой сжал в руках поводья, что лошади всхрапнули и двинулись вперёд. Бьёрн едва успел отскочить, колесница качнулась, и Сигурд едва не упал. Но всё же устоял на ногах и даже ухитрился, опомнившись, сжать брата в стальных объятиях. Он что-то говорил ему на ухо, что-то неслышное Бьёрну, но Ивар продолжал орать и браниться, глаза его налились кровью, радужка стала льдисто-голубой вместо насыщенного лазурного цвета, как всегда, когда он был в ярости… Что-то ёкнуло у Бьёрна внутри: он знал, что Ивар дело говорит, и, в то же время, не мог бы сказать, что совсем не испугался такого вот брата. Лагерта взирала на них с высоты своего седла с лёгкой улыбкой. Мужчины! Хотя, впрочем, почти все они были мальчишками, не ведающими ничего в потёмках женской души. Её и саму удивило и опечалило решение Раннхильд, ведь она чувствовала ответственность за эту девочку и вину перед её матерью. Однако Лагерта могла понять. Или хотя бы попыталась. Если худшего не случилось, то у Раннхильд был на уме какой-то план, явно связанный с рождением ребёнка. Лагерте показалось, что именно так оно и было — голос девушки звучал уверенно, хотя в нём и чувствовались горечь и боль от новой долгой разлуки. Она давно уверилась, что Раннхильд, как и Аслауг, обладала даром — или проклятием, это уж как посмотреть. Но, чем бы ни была способность Раннхильд заглядывать в будущее, у неё наверняка были веские причины отказываться от столь скорой возможности возвращения домой. И им всем стоило подчиниться. Мальчишки продолжали орать, впечатление складывалось такое, будто они вот-вот готовы пойти с мечами друг на друга. О, они могли — особенно Ивар, сверкающий глазами, брызгающий пеной. Не удивительно: погодки, они с Раннхильд не разлучались никогда в жизни до этой проклятой весны. Он любил её так, как только брат может любить сестру, и, кажется, приказ Бьёрна уходить от стен Ванатинга просто разбил ему сердце. И тогда Лагерта решила вмешаться. — Тихо! Замолчите! Прекратите! — Она пустила свою кобылу кругом, взволнованное животное косило глаза, скалило зубы, щерясь на не меньше разволновавшихся лошадей Ивара. Для пущего эффекта Лагерта вынула из ножен меч, воздела его над головой. И это сработало. — Вот, что, — сказала она, спешиваясь и входя в круг, который образовали разъярённые сыновья Рагнара. Из её чрева вышел только один из них, но здесь, вдали от дома, она чувствовала себя матерью им всем. — Я не думаю, что Раннхильд не скучает по вам или родному фьорду. Или по матери. Но, раз уж она сказала то, что сказала… Причины может быть лишь две. Либо она увидела наше поражение и не хочет, чтобы так случилось взаправду — тогда мы будем дураками, если не послушаем ту, что выражает предостережение Богов. Либо, — она обвела взглядом раскрасневшиеся от ярости лица и остановила его на Иваре, — она полюбила Альфреда, конунгова внука, и хочет остаться с ним. И тогда она вовсе не обрадуется, если ты, Ивар, отрежешь ему причиндалы. Флоки недоумённо оглядел пятерых сыновей Рагнара, выглядевших совершенно безмятежно, несмотря на то, что только что они отступились от своей главной цели. Корабел был оставлен командовать арьергардом, поэтому пылкая речь Раннхильд дошла до него лишь в виде чьих-то обрывочных домыслов. И ему очень хотелось поверить в то, что это досужие сплетни. Но, судя по всему, это было не так. — Почему вы отступили?! Вы что, спятили?! Бьёрн! Но вместо первенца Рагнара ответил его самый младший сын. — Это Раннхильд попросила нас уйти. — Для того, кто был к ней ближе всех, Ивар выглядел слишком спокойно. И только в глубине его глаз полыхало пламя ярости. — Что?! — Раннхильд сказала, — вставил Хвитсёрк, — что у саксов в городе большое войско и ещё большее за стенами города, и ещё они ждут подкрепления. Флок недоверчиво посмотрел на Хвитсёрка, потом на Бьёрна. Потом на Лагерту, но та оставалась спокойной, как вода фьорда в солнечный день. — И вы испугались? Вы, сыновья Рагнара! Ваш отец, глядя на вас из Вальхаллы, краснеет перед богами и героями! — закричал он. — Вы поклялись вернуть свою сестру, отомстить за отца, собрали огромное войско, невиданное войско — и отступили, даже не дав саксам бой! Надеюсь, наши корабли ещё не сожгли, потому что весть о твоём бегстве, Бьёрн, распространится быстрее огня. И саксы осмелеют. — Он в упор посмотрел на Бьёрна, и тот гневно раздул ноздри, но ничего не возразил. Как будто бы он мог! — Аслауг выпорет вас, как пятилетних мальчишек, и, клянусь волосатым задом Одина, будет права! Он ожидал вспышки гнева, но парни лишь ухмыльнулись. — Лагерта! — рявкнул он. — Что происходит? Ему было не понятно, как его старая боевая подруга допустила подобное. Она подчинялась своему сыну, но ведь должна же была его осадить, если разум покинул Бьёрна! Бо имя памяти Рагнара Лодброка и жизни его дочери, которую, кстати, он знал, она обещала сохранить Аслауг, она должна была потащить Бьёрна за шкирку к воротам Ванатинга, а его братьев погнать пинками. И он вдруг вспомнил о павшем Гутруме. — А что ты скажешь своей жене, а, Бьёрн? Полагаю, Торви хотела отомстить за смерть своего сына, но ты отнял у неё эту возможность! Ради чего?.. — Хватит, Флоки, — оборвал его Уббе. — Мы бы не ушли, если бы не просьба Раннхильд. — Но что это значит? — Он решительно переставал что-либо понимать. Кто всё-таки спятил: Бьёрн и его братья или девчонка? Или, может быть, он сам, или это Асы подсовывают ему странные видения, испытывая его? — Она ждёт ребёнка, — пояснила Лагерта, и Флоки, несмотря на изумление, заметил, как перекосились лица братьев: словно они наелись тех диковинных жёлтых и очень кислых плодов, которые Бьёрн привозил из своих странствий. — Ребёнка? От христианина? Так они… — Он сурово сдвинул брови, рука сама собой потянулась к секире. — Хватит об этом, — оборвал его Бьёрн. — Она попросила нас прийти через три-четыре зимы. Сейчас мы можем быть разбиты или получим слишком мало, но когда она родит ребёнка, она рассчитывает на большее доверие со стороны саксов. Она сказала, что этот младенец подарит нам Уэссекс, а может и все земли саксов. — Кроме тех, что у нас уже есть, — мрачно вставил Ивар. — И что она сделает тогда? — Говорит, что сможет открыть нам ворота, чтобы саксы не знали о нашем приходе до последнего. — Сын Лагерты плотоядно осклабился. — И вы согласились? — недоверчиво переспросил Флоки, переводя взгляд с одного брата на другого. — Что, если за это время она станет христианкой? Одной из них? — Его передёрнуло от одной этой мысли, но он тут же вспомнил предателя Ролло. — Или умрёт, и её ребёнок тоже? — Он сам был безумен и изобретал безумные планы, но никогда — настолько. — Не станет, это же Раннхильд, — сказал Сигурд. — Сомневаюсь, что можно найти кого-то ещё, кто так же ненавидит христиан и их бога, как наша сестра. После тебя, конечно, Флоки. Он засмеялся и вслед за ним захохотали его братья, а уже через минуту смеялись все окружающие их хирдманны. Флоки неохотно раздвинул губы в улыбке. — Что касается остального… — Сигурд посерьёзнел. Его змеиный глаз странно блестел. — Фрейя хранит нашу сестру. — Я пока отправлюсь в Средиземное море, как и хотел, а Уббе и Хвитсёрк, если захотят, пойдут со мной, а если нет — отправятся в Гардарики*. Но потом, — он повернулся туда, где остались городские стены и его сестра, — мы вернёмся. И лучше бы конунгу Эгберту к тому дню умереть своей смертью.

***

Если бы у ног принцессы Джудит ударила молния, она, пожалуй, была бы шокирована не так сильно. От молнии можно спастись молитвой или крестным знаменем, и, может быть, беда обойдёт тебя стороной. От этой же беды было не спастись. Как ни пыталась уберечь от неё своего младшего сына Джудит, беда оказалась проворнее; у этой беды были льдисто-голубые глаза и светлые волосы, миловидное личико и крепко сжатые губы, и вообще такой вид, будто она вот-вот достанет нож и перережет их всех. На счастливую невесту и будущую мать Раннхильд Рагнардоттир была совсем не похожа. Возможно, потому что Раннхильд отнюдь не была счастлива. Альфред был окрылён и не замечал ничего вокруг, но Джудит видела… и то, что она видела, что чувствовала в Раннхильд, ей совсем не нравилось. Она… в некоторой степени понимала Раннхильд или думала, что понимала, но больше всего на свете ей хотелось сейчас, чтобы эта язычница оказалась далеко-далеко от них. На самом деле, она не имела бы ничего против, если бы она ушла к своим братьям, унося в животе своего бастарда. Но Эгберт не желал этого — почему? Какой прок был ему от этой девушки? И почему, в конце концов, Раннхильд отправила своих братьев со всем их огромным войском прочь одним словом? Альфред преподносил это почти как подвиг, но сердце Джудит ныло от дурного предчувствия. — Это… это, безусловно, ошеломляющая новость. — Она поискала глазами Эгберта и увидела, что он ухмыляется в седую бороду. Что, скажите на милость, он видел забавного в бедствии, свалившемся на них? — Этельвульф?.. Этельред и Магнус застыли, словно статуи, по обе стороны от кресла, в котором тяжело восседал Этельвульф. Вулфрида сидела подле мужа с несчастным и испуганным выражением на лице. Этельфульф нахмурился, глаза его сверкали из-под кустистых бровей. Её муж был, как всегда, категоричен в своей ненависти к язычникам. — Представить не могу, что ты так низко пал, Альфред. И что теперь? На скулах у Альфреда запылали алые пятна, но он сохранил самообладание. Возможно, благодаря Раннхильд, которая, как и Этельред с Магнусом, больше напоминала статую. Впервые сейчас Джудит заметила её неуловимую прежде схожесть с Магнусом. И насторожилась. Могла ли она доверять парню, которого вырастила? — Что теперь?! — Она вздрогнула, когда Альфред повысил голос на Этельвульфа. — Что теперь?! Теперь я намерен жениться на Раннхильд, чтобы мой ребёнок был законным и унаследовал всё, что у меня будет, по праву! Эти слова как будто заставили всех в комнате замереть. Этельвульф, правда, лишь изумлённо поднял брови, но Альфред буквально готов был взорваться от ярости, в которую его привёл презрительный и небрежный вопрос отца. Джудит прежде и не подозревала, что её младший сын способен на такую ярость. В кого же он уродился таким? Не в неё же… за собой Джудит никогда не замечала подобных вспышек, разве что в крайних случаях… Но и не в Ательстана же… Она хорошо помнила мужчину, очаровавшего её, которому она на короткое время подарила своё сердце и своё тело; Ательстан был тихим, очень спокойным и ничуть не вспыльчивым человеком, способным умереть за то, во что верил, но не сражаться… Он и умер. И вдруг она поняла: Альфред тоже был готов умереть за то, что любил — в данное мгновение за Раннхильд. Но Альфреда воспитали воином, и он собирался сражаться, прежде чем умереть. Джудит встретилась взглядом с Раннхильд, молчаливой и безучастной, как камень, и её пробрала дрожь. А ведь она погубит нас, просто и ясно осознала она, как будто северянка произнесла это вслух. Джудит посмотрела на мужчин своего дома — воинственных, яростных, насмешливых, расслабленных, таких самоуверенных — понимают ли они? Но нет, никто из них даже не взглянул на Раннхильд. Они не принимали её всерьёз. Так же, как не принимали всерьёз саму Джудит и других женщин, вот только Раннхильд была иной. И если они не поймут этого, это будет слишком дорого стоить им всем. Признаться, известие о ребёнке заставило сердце Джудит ёкнуть. Не потому, что она так сильно хотела внуков, и, конечно, видит Бог, она желала своему младшему сыну иной судьбы и другую женщину. Но Джудит хорошо знала, как много значит для женщины её ребёнок, как много любая мать готова сделать ради своего ребёнка — как сильно измениться. Если это будет ребёнок Альфреда, он будет принадлежать им всем, не только Раннхильд, то через дитя они смогут влиять на Раннхильд, держать её в узде. Она думала так — сперва. Но одного взгляда в глаза Раннхильд ей хватило, чтобы понять, что ни ребёнок, ничто на свете не способно остановить эту девушку. — Что ж, это надо обсудить, — громко произнесла она, ловя на себе взгляды Этельвульфа и Эгберта. Рука Джудит крепко стиснула деревянный подлокотик кресла. — Нечего тут обсуждать, — рыкнул Альфред. — Я женюсь на Раннхильд — и точка. Если отец Эдмунд откажется нас обвенчать, я найду того, кто это сделает. В Уэссексе много священников. Но Этельвульф владел собой ничуть не хуже Альфреда. — Жениться, — подытожил он. Взгляд его оценивающе скользнул по тоненькой фигуре северянки, и Этельвульф усмехнулся. — Я предполагал, что у тебя больше достоинства, и что ты тщательнее подойдёшь к выбору невесты, сын мой. Альфред вобрал в грудь воздуха, и Джудит испугалась не на шутку: он был разъярён, как бы не наговорил глупостей. Конечно, происхождение Альфреда давно перестало быть тайной для её мужа, но это было не то, о чём Этельвульф хотел бы напоминаний. И, тем более, в такую минуту. Положение, как ни странно, спасла Раннхильд. Надменные слова Этельвульфа будто оживили её; голубые глаза её гневно вспыхнули. — Тщательнее? Может быть, предки моего отца не были конунгами, но Рагнар Лодброк своим мечом и именем объединил земли куда большие, чем те, которыми правит твой отец, — она говорила с Этельвульфом так, словно они были одни в комнате. Раннхильд тщательно выговаривала слова, от этого голос её звучал строго, а северный акцент угадывался отчётливее. — К тому же, мой отец был конунгом, и мой брат теперь конунг, ну а Альфред — всего лишь внук конунга, притом младший. Подумай, Этельвульф, кто кому ещё одолжение делает. Она вела себя так, как будто за её спиной была многотысячная языческая армия. Было ли это безумием или невероятной храбростью, ведь она во всём сейчас зависела от покровительства Альфреда и воли Эгберта? Джудит была ошеломлена. Альфред воззрился на свою предполагаемую невесту с изумлением, едва не испугом. Этельвульф сдвинул брови, но так и не нашёлся, что ответить. Но тут раздался смех и аплодисменты. Изумлённая не меньше, чем выпадом Раннхильд, Джудит подняла глаза и увидела веселящегося Эгберта. — Очень хорошо сказано, девочка. Так-то, сын мой, будешь знать. Раннхильд лишь дёрнула плечом, как будто слова короля для неё были сущей ерундой. Джудит не поверила своим ушам. Впрочем, эта девчонка словно колдовала Эгберта, и он, всегда такой проницательный, не видел, не чувствовал в ней опасности. — Если кому-то интересно моё королевское слово, то я даю добро на этот брак. — Он смерил строгим взглядом Джудит и Этельвульфа. Сердце её упало. Всё было кончено.

***

Они ушли, и Сигурд остался один в крепости Йорвика. Мрачный и слегка растерянный, но всё ещё величественный Бьёрн, Лагерта, как всегда сдержанная и непроницаемая, Флоки, который так и не прекратил ворчать и так и не понял причину их поступка. И даже Ивар, к огромному облегчения Сигурда, покинул его: он не смог бы удержать Ивара от какого-нибудь безумного поступка, который бы только навредил им. До последнего мгновения его младший брат не собирался покидать Йорвик, но Бьёрн всё ещё оставался его конунгом и всё ещё имел власть над ним, так что, несмотря на всё своё упрямство, Ивар был вынужден подчиниться. И вот, после двух недель почти беспрерывного пиршества и мелких набегов на земли мелких и разобщённых христианских ярлов, огромное войско викингов отбыло к месту стоянки драккаров, прихватив гостинцы и подарки для истомившихся воинов, которым выпал незавидный жребий стеречь корабли во враждебных землях. Все окрестные фермеры, каждое мгновение этих дней трепетавшие от безрадостной перспективы быть обобранными до последнего цыплёнка, возможно, вздохнули свободнее. Может быть, они даже станут больше его любить, поняв, как неприхотлив он один по сравнению с остальными сыновьями Рагнара. Конечно, при нём осталось достаточно войска, чтобы без труда удержать Нортумбрию и время от времени совершать набеги на ближние земли, но все его братья ушли с Бьёрном. Они встретятся снова, когда Бьёрн, Уббе и Хвитсёрк вернутся, чтобы выполнить данное Раннхильд обещание, а с Иваром и того раньше — он вернётся по весне с новыми людьми, вестями и приветом от матери, ещё более жадный до битв и завоеваний, соскучившийся за зиму в Каттегате. Не то чтобы Сигурду не хотелось домой. Он скучал по матери и по родному фьорду, по крикам чаек и виду маленьких рыбацких лодок, плавно скользящим по зеркальной водной глади. Но ему было не по себе от того, что придётся вернуться к матери, посмотреть ей в глаза и сказать, что они не смогли вернуть Раннхильд. Даже если это было её собственным… желанием? Нет, он так не думал: столько страдания, боли и бессильной ярости было в голосе сестры, так похожем на тоскливые крики чаек дома. Она сказала им про видение, и тогда каждый из них — кроме Ивара, который никогда не покорялся судьбе — понял, что по-другому она просто не может поступить. Однако это было ясно, как день, пока Сигурд не подумал об их матери. И тогда-то сердце его похолодело от мысли, что он должен будет, стоя перед нею, рассказать обо всём… о том, как они сдались, даже не попытавшись сопротивляться судьбе ли, упрямству ли сестры. Он понятия не имел о том, что думали на этот счёт его братья; они не говорили об этом, о чём угодно, кроме Аслауг. И в глубине души Сигурд был просто счастлив, что кому-то было необходимо остаться наместником в Нортумбрии, и никто из братьев не горел желанием сделаться им: у Бьёрна были грандиозные планы на иные земли, Уббе и Хвитсёрк не знали Нортумбрии и собирались попытать счастья в Гардарики или вместе с Бьёрном на юге, ну а Ивара попросту никто бы не оставил, как бы сильно он того ни желал. Его младшему братцу нужно было остыть, чтобы снова быть во всеоружии, ведь хитрость Ивара была подобна отлично отточенному клинку. О том, что его братья, видимо, были храбрее него, раз не побоялись встречи с матерью, думать было больнее всего. Но и не думать было невозможно. Это был тот час, когда после вечерней трапезы на замок опускалась ленивая дремота. Его хирдманны разбрелись кто куда, и лишь несколько человек в дальнем конце зала у камина дразнили подросшего щенка костью. Сигурд закинул ноги на стол, скрестив их в лодыжках, и раскачивался на стуле, попивая вино. Несколько человек из его людей были ранены в мелких набегах, но ничего серьёзного; добытые драгоценности и стада значили куда больше, кроме того, у них с Иваром прибавилось данников. Он сдвинул блюдо и кубки с карты, расстеленной перед ним на столе. Ему предстоит хорошенько изучить окрестные земли, чтобы понять, куда можно расширять свои походы так, чтобы не нарваться на конунга Эгберта, потому что тот, кажется, был единственным правителем здесь, кого стоило всерьёз опасаться. Не гарантирует ли беременность Раннхильд и то, что она осталась у Эгберта, некоторых шансов, что Эгберт не захочет скрещивать мечи с ним?.. Но Сигурд тут же отмахнулся и рассмеялся собственным мыслям: даже если этот принц Альфред любит его сестру больше жизни, он всё-таки ещё не конунг, а Эгберт — не впечатлительный и романтичный юнец, которого смутят мнимые родственные связи с язычником. Нет, на это рассчитывать не стоит… Эгберт станет защищать тех, кто платит ему дань, или тех, от кого захочет эту дань получить, в этом сомнений нет. Возможно, когда Раннхильд, да благословит её Фрейя, успешно родит, её возможность влиять на что-либо в Уэссексе и возрастёт, но до этого ещё далеко. Итак, ему нужно выбирать те земли, которые удалены от Уэссекса так сильно, как только это возможно… Но и Мёрсия была слишком лакомым куском, чтобы вот так запросто от неё отказываться. Поговаривали, что Эгберт считал эти земли также своими, хотя у них был наследник, и это — его единокровный брат. Впервые Сигурд всерьёз подумал не только о Раннхильд, жившей в Ванатинге, но и о… как его?.. Магнусе, который также был там. Ох, как заманчиво было бы заполучить Мёрсию, присоединить к Нортумбрии до возвращения братьев… но едва ли у него хватит на то людей и сил. Он не должен поддаваться безрассудным порывам и глупым амбициям, иначе рискует потерять Нортумбрию. А ведь именно чтобы этого не произошло, Бьёрн забрал с собой Ивара. Он подался вперёд, чтобы лучше рассмотреть на карте земли, лежащие севернее Нортумбрии, но тут его внимание привлёк шум, доносящийся с замкового двора: топот и ржание лошадей, мужской смех и возбуждённые голоса, а следом… женские тонкие крики и слабые возражения. Рука Сигурда сама собой потянулась к секире, с которой он никогда не расставался и которая сейчас лежала на краю стола, но лишь коснулась рукояти и расслабилась. Звуки эти не несли опасности, но Сигруд всё равно напрягся и нахмурился. Он знал право воина и то, как горячит кровь сражение, но не позволял никому из своих воинов силой укладывать в свою постель девчонок, будь то служанка или рабыня, а, тем более, кто-нибудь из знатных девушек из тех, кто жил здесь или в окрестных деревнях в качестве залога покорности своих отцов и братьев. Всякий раз, видя такую несчастную в руках кого-то из парней, он живо вспоминал Раннхильд, которая вот так же оказалась в лапах врага, одинокая и беспомощная — ведь даже дочь Рагнара Лодброка не могла ничего поделать против целой армии и крепостных стен. Кулаки его непроизвольно сжались, и он собрался было выйти и разобраться со всем, как, опережая его, несколько его хирдманнов, уехавших двумя днями ранее в дозор, вошли в зал, таща за собой — впрочем, достаточно уважительно — двоих отчаянно упирающихся девчонок. — Пива! — громко потребовал Олаф Кривой, и его единственный глаз лукаво сверкал. — Эта добыча, — он поднял руку в приветственном жесте и кивнул на девушек, — заставила меня попотеть, и теперь у меня в глотке сухо! Мужчины у очага забыли про щенка, бросили ему кость и поднялись навстречу вновь прибывшим. Заинтересованные взгляды скользили по девушкам, притихшим, как попавшие в силок зайцы. Но Сигурд остался на своём месте, даже ног на пол не спустил. Он сверлил Олафа взглядом, зная, что большинству людей было не по себе от его разных глаз. Даже Олаф, которого он знал с детства, не мог спокойно переносить Сигурдов взгляд. Улыбка погасла на его лице, он сделал несколько шагов к столу и раздражённо плеснул в кубок пива из кувшина. — Ты знаешь, что я не люблю этого, — Сигурд мотнул головой в сторону девушек. Он хотел сказать «не терплю», но вовремя остановился. Его воины были его братьями, а не слугами, почти равными ему. Это Бьёрн был конунгом и мог говорить вот так свысока, не Сигурд. И сейчас, когда на чужбине он остался один, было бы самой большой глупостью высокомерием настраивать своих друзей против себя. — Знаю, — отрезал Олаф и замолчал, неспешно допивая пиво. Потом рыгнул и добавил: — а ещё теперь я знаю, что Сигурд Рагнарссон слишком скор в суждениях и не удосуживается даже спросить, прежде чем обвинять. Сигурд поднял бровь. — А есть, о чём спрашивать? Олаф вздохнул, закатил глаза и, оставив вопрос Сигурда без ответа, налил себе ещё пива. Вместо него ответил Гисли, державший одну из девушек за руку; руки пленниц, как подметил Сигурд, были связаны за спиной. — Помнишь, слуги Эллы говорили, что у того двое дочерей? — При этих словах его пленница тихонько зашипела и трепыхнулась, но хватка Гисли была железной. — И вы с Иваром несколько раз отправляли людей на их поиски? Сигурд скинул ноги со стола, подошвы сапог стукнул о каменные плиты пола, и девушки одна за другой вздрогнули. — Только не говори, что это они! — Не скажу, — поставив кубок на стол, подал голос Олаф. — Помнится, вы с братом обещали серебро тому, кто их найдёт. — И ты его получишь, — даже не задумываясь, сказал он. — А Ивар вернётся и добавит ещё столько же. Олаф удовлетворённо кивнул. Гисли и двое парней, что были с ним, переглянулись, довольные обещанием. Сигурд был не в обиде: он знал, что Олаф и остальные любят его и преданы ему, но если бы викинг отказался от заслуженной награды или военной добычи, это заставило бы Сигурда насторожиться. — Где вы их нашли? И как? Он поднялся, обошёл стол и подошёл к девушкам. Под его взглядом они затрепетали, как листочки на осеннем ветру. — Развяжите, ну. Как только узлы были развязаны, а верёвки упали на пол, старшая из девушек принялась растирать запястья, а младшая… рухнула, как подкошенная, прямо под ноги Сигурду. Её сестра глухо вскрикнула, дёрнулась было, но замерла, глядя Сигурду в лицо. — Как тебя зовут? — Милдред. А это, — она кивнула на бездыханную девушку, — Блайя. — Так как вы нашли их? — Совершенно случайно, Змееглазый. Мы ехали мимо одного небольшого поместья, и нам захотелось пить… Завернули во двор, увидели девчонок… В хлеву были коровы, и мы с парнями попросили молока, но ни одна из девчонок не смогла как следует подоить корову; они пытались, но у них ничего не вышло. Я заподозрил, что они в действительности не имели никакого дела с живностью, никогда, а тут ещё вышла их тётка и стала отвлекать меня, делая им знаки, чтобы они скрылись. Хорошо, что работники оказались разговорчивее хозяев. — Глаз Олафа недобро блеснул, и Сигурд на мгновение пожалел глупцов, осмелившихся обмануть Олафа Кривого. — Так мы и узнали, что конунг Элла за несколько дней до того, как мы явились в его замок, отправил дочерей в это поместье вместе с их тёткой, своей сестрой, и её мужем, мелким ярлом. И, хотя этот ярл знал, что вы с Иваром разыскиваете девушек, он утаил это. Сигурд присел на корточки над неподвижной Блайей. У девушки были мягкие медовые волосы, очень бледная кожа и нежные, явно не знавшие работы руки. Он взял маленькую ладошку с аккуратными ногтями в свою и тут же отпустил, рука безвольно обмякла. Снизу вверх он посмотрел на говорившего Олафа. — А их тётка и её муж-ярл?.. Он всё понял по тихому всхлипу Милдред, но даже не повернулся к ней. И всё смотрел на своего друга. Олаф хищно улыбнулся. — Наказаны, как и полагается. Сигурд поднялся. Посмотрел на лежащую у ног Блайю и кивком указал на неё Гисли. — Отведите девушек в комнаты… Эдит покажет. — Он сделал знак служанке. Повернулся и небрежно поклонился Милдред. — Добро пожаловать домой.