За холодной звездой

Он перехватил Раннхильд на галерее, и она улыбнулась, когда рука Магнуса коснулась её руки. Она ждала этого мгновения с тех мгновений, когда они стояли в одной комнате перед конунгом и его сыном, когда Альфед объявлял о своих планах… Она была удивлена, что так долго её брат не заговаривал с нею, однако Магнуса послали с отрядом воинов убедиться, что викинги ушли. — Ну, и что это значит? — без обиняков спросил он, и глаза его, тёмные, но так похожие на глаза их отца, сурово смотрели на Раннхильд. — Ребёнок? Свадьба? Ты осталась здесь… добровольно? — Магнус потёр кончик носа. — Не то чтобы я хотел сражения, но то, что говорит Альфред, правда? Что ты попросила — и твои братья просто ушли? Раннхильд кивнула. — Наши братья. Магнус, похоже, предпочёл пропустить это мимо ушей. — Я думал, ты ненавидишь его. — Так и есть. — На галерее никого не было, кроме них, поэтому она могла говорить свободно. Он нахмурился. — Тогда зачем тебе всё это? — Я… у меня бывают видения. Сны. Их посылают боги, когда благословляют нас. — Правда, Раннхильд не была до конца уверена, что это благословение: решение остаться тяжестью лежала у неё на сердце, хотя она и знала, что не могла поступить иначе. — И я знала, что должна так поступить, Магнус. Что по-другому нельзя. — Но ты не хочешь этого? Раннхильд вскинула на него взгляд. В ней начало закипать раздражение, потому что она совсем не понимала, к чему все эти расспросы. Не этого она ждала от брата. — Какая тебе разница? — Хочу понять, где ты лжёшь, — спокойно и бесстрастно ответил он. Слова жестокие, как пощёчина. Но она смогла принять их. — Тебе я не лгу. И Альфреду тоже. Я буду с ним, — она пожала плечами, — но я никогда не говорила, что люблю его. Если он скажет, что говорила, это он лжец. Магнус молчал. Помолчав, Раннхильд заговорила снова: — Знаешь, когда я стояла на стене и смотрела на них, я знала, что могу уже в конце дня обнимать их, каждого… Но я знала так же, что не это предначертано мне и всем нам. А потом я подумала, что мне и здесь, есть, что терять. И пока я не могу уйти. Наверняка он подумал об Альфреде, потому что лицо его осталось бесстрастным. Или ему всё-таки было всё равно? Но нет, Раннхильд не могла в это поверить. — И что же это? — поинтересовался Магнус. Она только тихонько рассмеялась. — Ты, глупый. Ты ведь мой брат ничуть не меньше, чем Бьёрн, Сигурт, Хвитсёрк, Ивар или Уббе. — О, нет, конечно, они были ей куда ближе, чем этот человек, верный другим людям и другому богу. Но всё же он не был ей и таким чужим, как в первые дни. — Отец умер за то, чтобы ты стал одним из нас, чтобы вернуть тебя семье, а семью — тебе. И я сделаю это, чтобы Рагнар Лодброк порадовался, глядя на нас из Вальхаллы. Он поморщился, словно она сказала что-то неудобное или неприятное. Но Раннхильд видела, знала, чувствовала, что Магнус сейчас — уже не тот непреклонно верный конунгу Эгберту человек, которого она встретился, ступив на земли Уэссекса. Что-то в нём, надломившись, менялось. Она слышала, как Норны говорили: кровь невозможно обмануть. Нужно было лишь терпеливо ждать. Вот и сейчас в его лице мелькнуло что-то… оно задело Раннхильд за живое, хотя за последние дни её сердце оледенело, как никогда. — Я думал… когда узнал, что викинги идут походом на Ванатинг, что в этом набеге участвуют все сыновья Рагнара, — он говорил тихо и быстро, словно боясь, что кто-то его подслушает или одёрнет. — И я… мне стало интересно. Я хотел посмотреть на них хотя бы одним глазком… всего несколько мгновений, а потом я бы заставил их уйти из Уэссекса. Раннхильд улыбнулась и покачала головой. Кровь не молчала, она говорила всё громче и громче. Христианские молитвы и воспитание принцессы Джудит не смогли выкорчевать из Магнуса его сущность. Он оставался сыном Рагнара Кожаные Штаны, даже если носил крест и считал Одина языческим злым духом. И всё это можно было поправить. Быть может, для этого Норны и задержали Раннхильд в Уэссексе? Остальные её братья твёрдо знали, по какой дороге им идти, и только Магнусу нужна была помощь. А когда он окончательно осознает, кто он, они вдвоём составят сокрушительную силу, против которой не смогут устоять ни Эгберт, ни Этельвульф, ни, тем более, Альфред. Ладонь его хранила тепло рукопожатия Раннхильд, даже когда его сестра тенью скрылась за поворотом коридора. Магнус сжал руку в кулак, пытаясь сохранить это тепло. Раннхильд была воином и двигалась неслышно, держала спину прямо и явно старалась не показывать своего отчаяния, но в глазах её Магнус запомнил пустоту обречённого зверя. Что там она болтала про Норн и предопределение? Кто такие Норны? Он подумал о том, что ради свадьбы с Альфредом Раннхильд придётся принять Иисуса, но она казалась слишком привязанной к своим ложным богам. И на её лице, когда она говорила о них, отражалась такая нежность, какой не было, когда она была с Альфредом. Едва ли она сможет предать их. Жестокие, беспощадные слова Раннхильд всё ещё звучали в ушах Магнуса. Что двигало ею, когда она оставалась рядом с мужчиной, ненавидя его? Верность отцу ребёнка, страх остаться одной? Насколько Магнус знал, язычникам плевать на брак и законность, потому что… У них не было законов, и все дети мужчины были равны перед ним и их дикими богами. Иногда он задумывался над этим, но сразу же стыдился даже собственных мыслей: если бы он сейчас занял место среди детей Рагнара Лодброка в его землях, он стал бы почти равным всем остальным братьям Раннхильд. Так она, во всяком случае, говорила. Его не должно было это волновать, никогда, но иногда ему хотелось… попробовать. Попытать судьбу. Узнать, правдивы ли слова Раннхильд, или это всего лишь ещё одна ложь в его жизни. Может быть, именно потому ему захотелось хотя бы раз встретиться лицом к лицу не только с ней, но и с братьями, поэтому он преступно сожалел, что они вот так запросто развернулись и ушли… У него никогда не было настоящей семьи, разве что Альфред… и то Магнус всегда знал, что не равный ему, что всё, что делают для него Эгберт и королевская семья — одолжение за то, что он давал им право править на его законных землях. И снова и снова Магнус думал, что, быть может, его настоящая семья только что скрылась в лесах, повинуясь пророческому слову его сестры… оставшейся частички его настоящей семьи. Как она сказала? Я не могу уйти без тебя. Он никогда не предполагал, что эти простые слова обезоружат его. Думая об Альфреде и словах Ранхильд, он чувствовал свою ответственность перед побратимом — он должен был сказать ему, что северянка, в которую он так опрометчиво влюбился, расчётливо загнала его в ловушку. В то же время, он не мог так предать свою сестру. Она доверилась ему… она верила ему и называла его своим единственным защитником здесь. Но только нужна ли была ей защита на самом деле, или Раннхильд сделала из своего будущего ребёнка щит и меч? Магнус тряхнул головой, заставляя сестру на какое-то время покинуть его мысли. Принцесса Джудит, вырастившая его, опасалась, что Раннхильд — колдунья. Может быть, она была права? Альфред без ума от неё, она явно нравилась Этельреду, она очаровала короля Эгберта так, что тот даже встал на её сторону в вопросе свадьбы, и вот он сам теперь стоял перед выбором между преданностью ей и своему другу, почти брату. Что в этой девчонке такого?.. Лишь принц Этельвульф смог устоять: его презрение к Раннхильд как к язычнице и врагу никуда не делось даже после того, как Альфред объявил о своём твёрдом намерении жениться на ней во что бы то ни стало. Он наверняка хотел воспрепятствовать этому опрометчивому шагу сына, но был бессилен, потому что король уже дал своё высшее согласие. Оставалось только надеяться, что из-за этого решения Этельвульф не отвернётся от Альфреда — тот очень любил отца. Магнус надеялся, что отца он любил больше, чем Раннхильд. Ему нужно было развеяться, и он отправился на конюшню. Дня отдыха после трёхдневных разъездов по приграничным с Нртумбрией лесам его жеребцу хватило с лихвой, чтобы отдохнуть, и теперь Магнус собирался поехать к побережью. Он мог бы пригласить Альфреда и Этельреда и ещё нескольких знатных молодых людей на охоту — теперь, когда викинги ушли, леса снова были безопасны, а они снова могли вспомнить об этом развлечении. Но что-то останавливало его. Для Магнуса-христианина и прилежного приёмыша королевской семьи это было обычным занятием, но Магнус-викинг, кем он неожиданно обнаружил себя при приближении своих единокровных братьев, желал оставаться в одиночестве как можно дольше. По крайней мере, пока не разберётся в самом себе. Выйдя из замка, он свернул за угол и едва не налетел на Этельсвиту, сгибающуюся под тяжестью двух полных воды вёдер. Служанка Раннхильд смотрела себе под ноги и, увидев перед собой лишь носки его сапог, вскрикнула, оступилась и пошатнулась. Машинально Магнус выбросил вперёд руку и поймал её, обхватив широкой ладонью её предплечье. Девушка устояла, но вёдра качнулись, и немного воды выплеснулось ему на сапоги — и ей на изношенные башмаки. От него не укрылось, как сразу скукожилась, будто в ожидании удара, Этельсвита. — Ох, пожалуйста, простите меня… — Пустяки, — громко произнёс он, и только тогда она подняла на него глаза. Робкая улыбка коснулась её губ, отразилась в тёмных глазах, и словно тёплый луч солнца прикоснулся к Магнусу. Но тут же это тепло сменилось настороженностью во взгляде. Что ж, он понимал: от иного она могла дождаться тычка или грубого слова за то, что расплескала воду на сапоги или просто попалась под ноги. — Я… милорд… Я случайно… — На её щеках проступил румянец, удивительно шедший к веснушкам. — Ничего, я же сказал. Давай-ка я тебе помогу. Этельсвита побледнела, словно он предложил ей какую-то непристойность. — О, нет, что вы! Не нужно, не стоит… Я испортила вам сапоги, а вы собрались помогать мне! — На миг её губы жалко изогнулись, как будто она собиралась вот-вот расплакаться, но ей удалось совладать с собой. — Не нужно, правда… Но Магнус не слушал её и уже забирал у неё тяжёлые вёдра. Пальцы её мгновение крепко сжимали ручки вёдер, сделанные из грубых толстых верёвок, но вот расслабились. Магнус заметил на белой коже алые следы от верёвок — значит, эти два ведра были не первыми. Не пожелала ли Раннхильд утопиться, иначе зачем ей понадобилось столько воды? Ему было известно, что волею принцессы Джудит Этельсвиту освободили от всякой другой работы, но она должны была ни на шаг не отходить от его сестры. Но, видимо, даже в прислугах у пленницы ей приходилось не сладко. — Зачем Раннхильд столько воды? — поинтересовался он, приноравливаясь к мелкому шагу служанки. Этельсвита хихикнула. Она была ниже его почти на две головы, маленькая и худенькая, боязливо оглядывалась, словно кто-то мог обидеть её прямо здесь, посреди замкового двора… рядом с ним. От этой мысли Магнус внутренне вскипел. Он огляделся: на них действительно глазели, но, кажется, без враждебности к маленькой служанке. Он поймал взгляды двух девиц из свиты Джудит и нахмурился, и девчонки тут же отвернулись и зашептались. — Она… госпожа принимает ванну. Часто. Слишком часто, — она вздохнула. — Мне придётся перелить всё это на кухне в большущий чан, чтобы вода нагрелась, а потом вот так же перетаскать всё в деревянную ванну, которая теперь постоянно стоит в её комнате. Её высочество была против, но его высочество приказал… Магнус кивнул. Все они знали, что частые омовения вредны, но Раннхильд, конечно, было плевать на их традиции и советы священников. Он никогда не видел человека, который бы так часто мылся, как его сестра. Она же, когда он спросил её, сморщила нос и сказала, что в отличие от них, люди в её стране купаются регулярно, и не только в реках. Ему это казалось смешной причудой, но принцесса Джудит находила это опасным заблуждением. Впрочем, видно, Альфред сумел и тут переломить волю матери. Но это явно осложнило жизнь Этельсвите. — И ты всё это делаешь сама? — Иногда госпожа Раннхильд помогает мне, но чаще вечерами, когда никто не видит. Теперь же, когда она ждёт ребёночка, ей нельзя таскать тяжести… Если она выкинет, и кто-то узнает, что это из-за того, что она помогала мне в моей работе, принц с меня просто шкуру спустит. Он с удивлением скосил глаза на Этельсвиту. Когда её только приставили к Раннхильд, она боялась северянку, как огня, считая едва ли не ведьмой, но теперь явно многое изменилось. Сколько потребовалось Раннхильд, чтобы расположить к себе служанку? Несколько недель! — Так ты знаешь о ребёнке? Они вошли в замок, и в полумраке коридора на них почти не обращали внимания. Этельсвита, кажется, забывшись, хмыкнула. Но его это ничуть не задело — наоборот, ему было даже приятно, что рядом с ним она может смеяться. Похоже было, что делала она это не часто. — Знаю ли я? Я стираю для Раннхильд простыни и рубашки, я знаю, когда у неё… ну, вы понимаете. Я узнала о нём чуть позже, чем сама госпожа. Он кивнул, хотя она наверняка этого не видела. Тут они вышли в проём у окна, и на свету Магнусу стало видно, как снова заалели у неё щёки, как ярче на лице выделились веснушки. Он чувствовал, что и сам покраснел, только не знал, от неловкой ли темы или просто от того, что она вот так запросто говорит обо всём с ним. Потом до него дошло, что было не так: это Раннхильд сообщила Альфреду о ребёнке, а уж потом только узнала Джудит и все прочие. Он усмехнулся. — И ты никому не сказала? Даже принцессе? Магнус собирался лишь пошутить, но с лица Этельсвиты при этих словах сбежала вся краска, в глазах отразился самый настоящий страх. — Вы скажете её высочеству? Умоляю… — Нет, конечно, я не скажу. Не бойся. — Он поставил ведро и положил руку на плечо Этельсвиты, заставляя её остановиться и повернуться к нему. В её глазах уже стояли слёзы мольбы, и Магнус ощутил себя так отвратительно, словно ему дали пощёчину. — Я тебя не выдам, слышишь? Просто скажи, почему ты не рассказала принцессе. Она ведь для этого тебя приставила, для того, чтобы ты рассказывала о каждом шаге Раннхильд? — Да, я знаю, милорд, но я не смогла. Я говорила кое о чем, чтобы не вызвать подозрений… Но о таких вещах нельзя рассказывать! И потом, мне было так жаль Ран… госпожу. Она иногда кажется такой несчастной, когда её никто не видит. Вы же её друг, правда? Вы никому не расскажете? Забывшись, она крепко схватила его за руки. Магнус не сопротивлялся. — Я её брат, но ведь ты же это и так знаешь. Ты можешь рассказать мне всё. — О… да, я знаю это. — Кажется, она смутилась, но рук не убрала. — Она так скучает по братьям, по дому! И она была так добра ко мне, хотя я боялась её сначала, и она знала это. Но она всё равно была доброй, ко мне никто прежде так не относился! Я просто… Я знаю, что она язычница, и ей нельзя доверять, но она-то мне доверяет. Казалось неправильным рассказывать обо всём. Если вы расскажете… я понимаю, что вы вольны рассказать и даже должны, ведь я нарушила приказ принцессы… Но меня накажут! — Этельсвита даже всхлипнула. Он перехватил её руки, и теперь это он сжимал маленькие натруженные ладони. Его пальцы ощущали мозоли и ссадины на её руках. — Я никому не скажу. Никогда. — Магнус! — резкий окрик заставил его вздрогнуть. Обернувшись, он увидел принцессу Джудит в нескольких ярдах от них. Оставалось только гадать, сколько она услышала из сказанного, и надеяться, что не слишком много. Молниеносно Этельсвита выдернула руки из его ладоней и схватилась за вёдра. — Принцесса, — вежливо склонил голову Магнус. Этельсвита с трудом низко поклонилась. Похоже, не найдя подходящего замечания или темы для разговора, принцесса лишь проводила недовольным взглядом Этельсвиту и пошла в противоположную сторону от Магнуса. Он только с облегчением вздохнул. Он ещё чувствовал тепло прикосновения Этельсвиты. И, если прикосновение Раннхильд ещё так недавно подарило Магнусу тепло и успокоение, то прикосновение Этельсвиты заставило его кровь быстрее бежать по венам.

***

Она круто развернулась, и подол платья взметнулся, тяжёлая от вышивки ткань хлопнула по ногам. Джудит гневно уставилась на посмеивающегося Эгберта. Как он может вот так беспечно развалиться в кресле, когда она места себе не находит от всё усиливающейся тревоги? Неужели он, как и все остальные, ничего не видит? Он, всегда отличавшийся такой проницательностью!.. — Да ты просто с ума сошёл! — Поглощённая своим волнением, Джудит совсем забыла, что говорит со своим королём, а не просто с давним любовником. Эгберт лишь вопросительно поднял брови. — Или, может быть, она околдовала тебя, как и Альфреда, как остальных? Давно ты был на исповеди? На причастии? Возможно, нам нужно заказать мессу, чтобы Господь уберёг нас… Тут Эгберт засмеялся. Джудит нахмурилась, глядя на него. — Ты, в самом деле, веришь, что её ложные божки способны нам навредить? Что эта девчонка способна на колдовство? Брось! Разве ты не видишь: она просто одинокая и брошенная своей семьёй, она здесь чужая, а это значит, что она не сможет ничего сделать против нас. Джудит открыла и закрыла рот, поджала губы. Было бесполезно спорить с Эгбертом, она уже видела это; если она скажет ему о своём предчувствии, он снова посмеётся и только. Гнев переполнял её, на сей раз не только на Раннхильд, заставившую, кажется, всех мужчин её дома позабыть о благоразумии, но и на Эгберта. На самом деле, за этим гневом скрывалось отчаяние: не в силах совладать со странной страстью сына в одиночку, она надеялась заполучить в союзники свёкра, — в конце концов, Эгберт был королём, и его воля была превыше любой другой в этом королевстве — но оказалось, что и на благоразумие Эгберта не стоило рассчитывать. Выходит, она осталась в одиночества против этой северянки? Самые кошмарные мысли приходили ей в голову, и за них Джудит была вынуждена тотчас каяться, за что также не могла простить Раннхильд. Она должна произнести то, о чём думала, на исповеди вслух, но она не сможет… Что ей делать: подвергнуть свою душу опасности быть низверзнутой в ад за страшные потаённые мысли или рискнуть и доверить их ещё одному человеку? В самой тёмной глубине своей души Джудит надеялась услышать жестокое, но верное решение из уст Эгберта, ведь она знала, что для него не существует запретных методов. Однако Эгберт лишь смеялся, будто ничего значительного не происходило. — Она язычница. Как она сможет вступить под своды церкви? Этот ребёнок будет проклят с самых первых мгновений своей жизни, потому что будет рождён во грехе. — Этот ребёнок будет проклят, потому что мать его — грязная язычница, потомок варваров. — Она примет христианство, и они обвенчаются. — Как будто всё так просто. — Альфред сказал, что он возьмёт это в свои руки. В конце концов, — Эгберт ухмыльнулся, — это в его интересах. Джудит фыркнула и закатила глаза. — Отец Эдмунд разве не говорил тебе, что эта девчонка необучаема и презирает нашего Господа? — Говорил. Но, раз она осталась, думаю, что-то изменилось. — Разве только то, что она придумала, как может навредить нам. — И, переведя дыхание, она добавила: — я не верю ей. — Зато Альфред верит. — Альфред лишь ослеплённый страстью мальчишка! — вспылила Джудит. — Возможно, он вправду её любит! Но мы с тобой оба знаем, что любовь — это далеко не всегда благословение Божие. Чаще всего это проклятие, уж я точно это знаю. А для Альфреда эта любовь ещё и опасна. И не только для Альфреда, а для всех нас! — Она отвела от нас войско язычников, — заметил он. — Может быть, только для того, чтобы лично перерезать нам горло, — мрачно возразила принцесса. Она уже поняла, что любые её слова не возымеют действия. Пока Эгберт не увидит в Раннхильд реальную угрозу, он будет смеяться и жалеть её, брошенную братьями сироту. Беда в том, что когда он заметит, на что способна Раннхильд, может быть уже поздно. — Это твоё окончательное решение? Тебе больше не нужна она в качестве живого щита от сыновей Рагнара. Он кивнул. — Это так, но это моё окончательное решение. Послушай, кроме всего прочего… Альфред младший из моих внуков, и Этельред недавно женился и наверняка обзаведётся сыновьями, так что он едва ли сядет на трон. Не будет ничего дурного, если в утешение он получит девушку, которую любит. К тому же, её братья всё ещё здесь, а не за морем — разве ты забыла о Нортумбрии? Она облизнула губы. Нортумбрия была раной на её сердце. — Я никогда о ней не забывала. — Я тоже. И о людях, захвативших её. Но я не могу отбить владения твоего отца, у нас мощная армия, но я и без того должен контролировать Мёрсию. Вассалы Магнуса спят и видят, как бы выбраться из-под моей власти, а я не могу этого допустить. Сил на то, чтобы забрать Нортумбрию, у нас нет, а значит, с язычниками, может быть, однажды ещё придётся находить общий язык. И тогда Раннхильд нам поможет — в прямом и переносном смысле. Джудит сникла и, дойдя до резного кресла, буквально рухнула в него. Сил не осталось, надежды не осталось. Она поняла, что в её попытках поставлена точка: если Эгберт уверовал в то, что северянка будет полезна его стране, хоть сколько-нибудь, а не просто игрушкой и утешением для Альфреда, он не избавится от неё. Он был мужчиной, воином и королём, и его решения не подлежали обсуждению. А ей останется… осталось только молиться. Эгберт смотрел на неё долгим и каким-то особенным взглядом, и Джудит даже почувствовала себя неловко. Такое было с нею только в молодости, когда она ещё совсем девчонкой приехала из Нортумбрии, чтобы выйти за Этельвульфа. — Что? Выражение его лица изменилось, на мгновение оно показалось даже виноватым. И это ещё больше насорожило Джудит, почти испугало. — Я получил известия о твоих сёстрах. Сердце Джудит ёкнуло. Милдред и Блайа, её единокровные сёстры, были ещё слишком молоды для замужества и жили с отцом в замке, когда туда нагрянула орда викингов. Но за все эти долгие недели, что двое сыновей Рангара Лодброка со своими людьми бесчинствовали на земле её отца, она не слышала, чтобы её сёстры стали пленницами язычников. Она вообще ничего не слышала о них. Были ли они мертвы, или им посчастливилось сбежать и спрятаться, или они стали наложницами варваров наравне с безвестными крестьянскими девушками? Она не знала, и сердце обливалось кровью, хотя она и сестёр своих почти не знала, лишь видела всего несколько раз в жизни. — Они… они живы? — Да. Увы, они… Они долгое время прятались у сестры короля Эллы, но потом их нашли. Джудит прикрыла глаза. Добрая тётушка Эльфгифу… Что они сделали с бедной старушкой, узнав, что она скрывает дочерей Эллы? Что они сделали с несчастными девушками? — Что они сделали с ними? — упавшим голосом спросила она, готовясь к худшему. Но Эгберт только пожал плечами. — Мой человек видел, как их притащили в замок, где поселились варвары. Кстати, он пишет, что остался только Сигурд… кажется. Предпоследний брат. Ивар Бескостный, которого называют самым безумным из братьев, уехал. Она только кивнула, тяжело сглотнула. Даже если это чудовище — а каких только страшных историй не рассказывали об Иваре Бескостном! — убралось вон из их страны, её сёсры были всё ещё в опасности. Вдруг в ней вспыхнула надежда. — Мы же можем предложить Сигурду Раннхильд взамен на моих сестёр! Пожалуйста, Эгберт, — взмолилась она, глядя на него широко распахнутыми глазами, — их нужно вытащить оттуда, иначе… о, я даже не представляю, что они сделают с девочками! Эгберт накрыл своей широкой ладонью её руку, лежащую на подлокотнике кресла. Рука его была тёплой и внушающей мысли о безопасности, но во взгляде читалась хитрость. — Я вытащу твоих сестёр, постараюсь, во всяком случае. Но Раннхильд я им не отдам, раз уж она сама отказалась от этого.

***

Прихватив флягу с вином, Магнус отправился на крепостную стену, опоясывающую Ванатинг. У его ног по обе стороны старинной каменной кладки кипела жизнь, но здесь наверху было тихо. До него доносились лишь редкие голоса стражников, перекликающихся между собой, но он выбрал место далеко от них, так что лишь видел силуеты в сгущающихся сумерках. После недавнего вторжения викингов Ванатинг и весь Уэссекс ещё жил в тревоге, посты были усилены высочайшим повелением короля, но Магнус откуда-то знал, что они не вернутся. И грусть, которую он испытывал при мысли об этом, казалась ему преступлением. Но только не сегодня: гневный окрик принцессы Джудит воскресил в Магнусе того пятилетнего мальчишку-сироту, которым он был, когда впервые попал в Уэссекс. Его мать умерла, и его снедало горе и страх, и единственным утешением для него был тогда принц Этельвульф: он уделял ему некоторое внимание, однако, конечно, далеко не столько, сколько собственным сыновьям. Он помнил, что Этельвульф и его мать были близки, хоть и не понимал, что значили их отношения, но интуиция подсказала ему, что жене Этельвульфа о них знать нежелательно. Лишь только войдя в юношеский возраст, он понял всё, но тогда не испытал ничего, кроме отвращения. А до тех пор он с почтением относился к Джудит и Этельвульфу, и к королю Эгберту — в конце концов, они вырастили его, если бы не они, он почти наверняка погиб бы. Но, и теперь оглядываясь назад, он понимал, что никогда не был для них равным, ни в детстве, ни сейчас. С появлением в Ванатинге Раннхильд Магнус вспомнил ещё кое-что из далёкого детства. Кое-что сродни семейной реликвии, от которой нельзя избавиться из соображений чести, но жутко неудобное. Он вспомнил, как много лет назад его мать, заточённая Эгбертом в замке, рассказывала ему о его отце-викинге. Рассказывала с восхищением и предвкушением. Когда для них настали чёрные дни, она попеременно обращалась то к Богу, то к Рагнару Лодброку, и, кажется, на последнего возлагала больше надежд. Она обещала Магнусу, что он придёт и отомстит их обидчикам и вернёт им трон Мёрсии. Тогда Магнус ещё не слишком хорошо понимал, в чём разница между язычником и христианином, и что того, что его отцом был варвар из-за моря, нужно стыдиться; ему видился грозный воин со своим войском, пришедшим, чтобы спасти их с матерью — и думал о нём с восхищением. Но он не пришёл. Магнус знал, что у него глаза и волосы его матери, королевы Квендрид, и когда повзрослел, был рад, что ничем не походит на варвара, породившего его. Это утешало его, когда он чувствовал себя в королевской семье и в Уэссексе. Когда Магнус вдруг ловил на себе задумчивый взгляд Эгберта. Когда он вспоминал, что по всем законам трон Мерсии принадлежит ему — и тут же стушёвывался, отгонял от себя эти мысли, считая их оскорблением тем, кто его вырастил. Когда неистово молился в церкви, прося у Господа прощения за своего отца, за свою мать, за своё греховное появление на свет, за то, кем он был. А потом появился Раннхильд и сказала всего одну фразу: «Ты так на него похож» — и вся его броня, выстраиваемая много лет с самого детства, треснула. И с каждым новым днём от неё откалывался новый кусочек. Он опустошил свою флягу примерно наполовину, когда на стене раздались неуверенные шаги. Подняв голову, Магнус увидел Альфреда. Он поморщился: в плохие часы Альфред казался ему удачливой копией его самого, и это уязвляло его. Это было бесчестно, ведь Альфред был так же не виноват ни в чём, как и он сам. Теперь он, возможно, нашёл способ поквитаться со своим побратимом, ведь девушка, которая ему нравилась — а ему не составило труда признаться в этом хотя бы самому себе, несмотря на то, что Этельсвита была чёрной служанкой лишь немногим лучше рабыни — отвечала ему взаимностью. В этом уж Магнус был уверен так же, как в том, что Раннхильд ненавидела Альфреда. И это было ещё более бесчестно. В сотый раз за сегодня он задался вопросом, должен ли он открыть правду Альфреду, и в сотый же раз не нашёл ответа. — Что-то случилось? — осторожно поинтересовался Альфред, усаживаясь рядом с ним. Может быть, он рассчитывал на вино, но Магнус, не склонный делиться, оставил флягу в руках. — Почему ты так думаешь? — Ты бываешь здесь, когда тебе грустно или одиноко. Могу я тебе чем-то помочь? Ты ведь мне как брат, я хочу помочь тебе. Мне казалось, наши… м-м-м… разногласия из-за Раннхильд, — даже в сумерках было видно, как странно вспыхнули глаза Альфреда, — улажены, тем более, что скоро мы все станем одной семьёй… Магнус усмехнулся. — Думаешь, дело в ней? — Я не знаю. А в чём тогда? Он повернулся к Альфреду, изумлённо уставившись на него широко раскрытыми глазами. — Она заменила тебе весь мир, не так ли? Ты ни о чём другом и думать не можешь! Альфред только покачал головой, и вид у него сделался несколько виноватый. — Может быть. Но разве не так должно быть, когда любишь? Я так счастлив, Магнус, как никогда не был! — выпалил он. — И мне всё равно, что говорят и думают мать и отец, дедушка… весь мир! — И я? — И… Ну, а что ты думаешь? Он мог бы рассказать всё прямо сейчас. Так было бы правильно. Может быть, этим он бы погубил Раннхильд раз и навсегда, но разве Христос не учил всегда говорить правду? Разве не должны были христиане воевать с язычниками всеми возможными способами? Раннхильд была ужасным человеком, и Магнус не считал, что крещение хоть сколько-нибудь её изменит; он мог бы предотвратить её вхождение в королевскую семью и, может быть, спасти их всех. Во всяком случае, от ещё большего грехопадения. Но Раннхильд была его сестрой, самым близким человеком на свете. А он, её брат, должен был защищать её — так заповедали боги, которым она поклонялась, и Господь, которому молился он. Если бы у него и был выбор, он знал, что должен выбрать. Вернее, кого. — Думаю, что это замечательно, что сложилось вот так, — потрепал он Альфреда по плечу.