За холодной звездой

Нет ничего. Только ветра дыхание Гонит меня через тьму к вечной Полночи. Я вам оставлю свой дар на прощание — Сердце, остывшее в пламени солнечном.©

Ивар смотрел попеременно на Бьёрна и мать, пока он говорил. Бьёрн ровно и сухо излагал случившееся в подробностях, он скорее казался безразличным, чем растерянным и оскорблённым старшим братом; его обветренное лицо не выражало почти ничего, кроме усталости, обычной для человека, только что сошедшего с палубы драккара. Но сейчас он и не был братом, он был вождём, и на него смотрело десяткадва людей, которым не пристало видеть его слабым. Самому Ивару, никогда не скрывавшему своих чувств, это казалось непростительным, но он не мог на самом деле сердиться на брата, потому что видел его у костра в ночь после столь глупого отступления: он сидел на бревне один, если не считать Торви, стоящую у него за спиной, положив руки ему на плечи; они молчали, Бьёрн закрыл лицо ладонями, но когда убрал их, Ивар из своего укрытия увидел, что лицо его искажено горестью, негодованием и каким-то мальчишеским страхом. Ещё тогда этот страх удивил Ивара, но потом он узнал его — этот страх испытывал любой ребёнок, когда взрослые узнавали о его проделках или неудачах. Но лишь теперь он понял, что на самом деле Бьёрн боялся вернуться в Каттегат без Раннхильд, предстать перед мачехой и сказать ей о потере. Украдкой посмотрев на мать, он увидел, что она сидит очень прямо, глаза её закрыты, а лицо окаменело, будто маска. Бьёрн замолчал, и лишь тогда она открыла глаза, но казалось, будто она не видит никого из присутствующих, а взгляд её устремлён куда-то в опасную, скрытую от людей даль. Ему вдруг стало неуютно, и Ивар кашлянул. — Я говорил братьям, что мы должны наплевать на её слова и взять Ванатинг штурмом! — в тишине отчётливо проговорил он. — Кто знает, почему Раннхильд сказала так? Может, ей угрожали, может, запугали, кто знает… — Представить, что кто-то силой вытянул из его сестры те слова или хотя бы что-нибудь, было сложно, но как иначе объяснить столь странную просьбу? Уббе толкнул его локтем, призывая замолчать, но Ивар только отмахнулся от него. — В конце концов, она наша сестра, и мы приплыли в Уэссекс, чтобы забрать её, а в итоге ушли по первому же её слову! — Он недобро взглянул на Бьёрна. Но тот, казалось, его укоряющего взгляда и не заметил. Он неотрывно смотрел на мачеху, а она, в свою очередь, повернулась к Ивару. Такой строгой он не видел свою мать, пожалуй, очень давно. — Хватит, Ивар. Бьёрн сделал всё… — Она поджала губы, но Ивару показалось, что она едва не сказала «правильно». Он открыл было рот, чтобы возразить, но мать продолжила: — Бьёрн сделал всё, что мог. Ты говоришь, она сказала, что видела сон? — обратилась она к Бьёрну. Её голос звучал так буднично, словно потеря дочери было чем-то ничего не значащим, повседневным делом, требующим внимания и затрагивающим чувств не больше, чем ссора между крестьянами или распределение добычи. — Сны, — уточнил Ивар, опережая брата. — Но это всего лишь сны, мама, они не могли изменить её решения! И её чувств: я уверен, что она ничуть не любит этого саксонского принца, и она хотела… Теперь ему достался тычок со стороны Хвитсёрка, сидевшего по левую руку от него. Аслауг покачала головой, в этом жесте была какая-то обречённая покорность. — Я знаю, что это не всего лишь сны, Ивар. И твоя сестра знала тоже… знает, — спешно поправилась она. — Я тоже не думаю, чтобы Уэссекс понравился Раннхильд больше Каттегата, но она не пошла с вами, потому что знала, что это невозможно. Нет на то воли Асов. — Откуда ты знаешь? — подала голос Лагерта. Аслауг сидела, соединив перед собой кончики пальцев и впившись в них взглядом. — Я вижу такие сны. И видела прежде, много раз. И Раннхильд тоже… У неё… дар? Должно быть, она унаследовала это от меня. Я… — Она подняла глаза. — Когда Рагнар шёл в свой последний поход, я видела, что он уже не вернётся. И она тоже. Ивар потрясённо выдохнул. В груди жгло, как если бы он только что узнал о предательстве матери. Но не было ли это действительно предательством? Она знала, что грозит Рагнару, но не сказала ему, никому не сказала; он погиб, так выходит, его кровь на её руках? Руках Раннхильд? Не наказывают ли её боги заключением на чужбине за это предательство? Он видел изумление на лицах братьев, видел, как вопросительно подняла брови Лагерта. — И ты промолчала? Никому не сказала, ни нам, ни Рагнару? Отправила своего мужа на смерть и теперь вот так легко говоришь об этом? — В словах Лагерты лёгкий интерес соседствовал с обвинением. Но его мать Лагерте не удалось смутить. Лёгкая снисходительная улыбка появилась на её губах. — Не нужно так на меня смотреть, Ивар, — вдруг обратилась она к нему. — Есть вещи… Эти сны посылаются Асами не для того, чтобы мы могли что-то изменить. Это не позволено. Воля Асов непререкаема… Потому, — Аслауг пожала плечами, — это скорее проклятие, чем дар. Нет ничего тяжелее, чем знать о грядущих бедах и не иметь возможности что-то изменить. — Но ты и не пыталась? — спросил Уббе. — Я убедилась в том, что это бесполезно, много раньше. Это… Даже если бы я сожгла все корабли Рагнара в ночь перед отплытием, он всё равно оказался бы в Уэссексе и погиб. Раннхильд, похоже, поняла это раньше, чем я. Ей будет проще смириться. Они ответили на это негромким недовольным гомоном. Говорила Аслауг убедительно, но верить не хотелось. — Пять зим, считая со следующей, сказала Раннхильд. Если ты считаешь, что мы должны верить ей… и если это не изменить, — Бьёрн смерил Аслауг пристальным взглядом, — Уэссексу и Эгберту не выстоять. А мы будем живы, чтобы победить их. Так стоит ли тратить время зря? Ивар с удивлением посмотрел на брата. Он знал, что у Бьёрна созрело несколько весьма авантюрных и честолюбивых планов, но они не говорили о них всерьёз, считая, что перед битвой рассуждать о планах на будущее — гневить богов. Но, раз с Ванатингом и вызволением сестры их настигла неудача, Бьёрн, похоже, собирался использовать её как шанс для чего-то другого. Эти слова словно стали для них сигналом, чтобы разойтись. Аслауг наблюдала, как Хвитсёрк и Уббе подошли, чтобы помочь Ивару, но он привычно соскользнул на пол и пополз к дверям. Здесь он был дома и мог не скрывать своей немочи. Ни один из её сыновей не остался, чтобы поговорить или побыть с нею, но Аслауг знала, что им нужно проследить за разгрузкой кораблей и отдать последние распоряжения кормщикам. Близилась зима, скоро льды замкнут фьорды и море, и драккары уйдут на покой до новой весны, но прежде о них нужно как следует позаботиться. Говорить они будут после, хотя и говорить-то не о чем. Длинный дом конунга почти опустел, но один человек всё же остался: Лагерта, пропустив последнего хирдманна, задержалась на пороге. Потом, словно решившись, подошла к Аслауг. — Я привезла двух мальчишек… Христиан, но смелости и ярости в них достаточно и для викинга. — Всего двух? — Аслауг подняла брови. Она ещё не успела как следует разузнать о трофеях, но была уверена, что её сыновья не станут пренебрегать христианскими пленниками. Лагерта хорошо поняла её удивление. — Эти мальчики — не пленники, — резко сказала она. — Они… я… Сейчас они с Астрид. Если хочешь, один из них может служить тебе. Или двое. — Эти слава, казалось, тяжело дались Лагерте. — Ты потеряла дочь, и тебе нужно утешение. Аслауг покачала головой. — Едва ли кто-то сумеет заменить мне Раннхильд. И мне не нужно отнимать твоих названных сыновей, чтобы понять это. Лагерта вспыхнула. Воительница краснела так редко, что это заставило её смутиться ещё сильнее. — Названные сыновья… — пробормотала она, но после добавила совсем тихо: — спасибо. Она уже хотела уйти, но Аслауг остановила её. — То, что я сказала о снах… об особенных снах, чистая правда. Я видела Раннхильд и ребёнка, но так и не смогла понять, что бы это значило, пока не вернулись мальчики. Так же и с Рагнаром. — Да-да, — кивнула Лагерта. — И я не думаю, что ты так ненавидела Рагнара, чтобы отправить его на смерть, если был шанс его спасти. — Нет, не ненавидела. Но я сейчас говорю не об этом, а о том, что случилось много зим назад. — Вот как? — Наша с ним встреча… Асы послали мне видение накануне. Я видела Рагнара, как живого, и знала, что мне уготована жизнь с ним. — Лагерта молчала, глядя на неё. Аслауг сделала глубокий вдох. — Он бы не смог уйти, даже если бы ни на мгновение не задержался возле меня. А если бы ушёл, то непременно вернулся. Такова была воля богов. Через некоторое время, когда на причале всё по большей части стихло, Аслауг вышла из дому. Кое-кто ещё суетился возле драккаров, но большая часть людей отправилась в свои дома подсчитывать свою долю богатой добычи. Но Бьёрн ещё был там. Она тихо подошла к нему, и пасынок повернул голову на звук её шагов. — А что Харальд? — Отсутствие переменчивого Бьёрнова союзника пугало Аслауг не меньше, чем если бы он был сегодня среди её сыновей. — Ушёл в свои земли. Скоро зима, — безо всякого выражения сказал он, напоминая ей об очевидном. — Вы не разграбили Ванатинг. Должно быть, он разочарован, — осторожно заметила она. Действительно надвигалась зима, но это не делало их жизнь безопаснее, если Харальд затаил обиду. Зимой, когда драккары не могли выйти в море, некоторые ярлы и конунги развлекались и грелись тем, что нападали на соседей, до которых могли добраться по суше. И если им стоило ждать в гости Харальда Прекрасноволосого — и не с добрыми намерениями, — Аслауг хотела знать об этом раньше, чем увидит его войско под своими воротами. — А ещё он не получил Раннхильд в жёны. — На хмуром лице Бьёрна появилась улыбка. — Но, кажется, Харальд остался вполне доволен своей долей добычи. В Уэссексе ведь хватает городов, поселений и монастырей, кроме Ванатинга. И он согласился пойти со мной в поход на юг будущей весной. — Это хорошо. Значит, ваш союз по-прежнему крепок. — Как посмотреть. Во всяком случае, Харальд будет при деле и у меня на глазах, а не околачиваться вблизи Каттегата. Тем более что Ивар собирается вернуться в Нортумбрию весной. Он говорит, что должен помочь Сигурду с наместниками. Как будто Сигурд сам не в состоянии собрать дань и всё такое. Но я думаю, что они втайне всё ещё хотят вызволить Раннхильд, что бы она там ни пророчествовала. Но, может быть, мне удастся прельстить их южными землями. Бьёрн замолчал, и отведя взгляд от воды, Аслауг увидела, что он неотрывно смотрит на мать, которая в сопровождении Астрид и двоих мальчишек-христиан выезжала верхом со двора конунгова дома. На лице Бьёрна застыло задумчивое выражение. — Что ты об этом думаешь? — осторожно поинтересовалась она. Он пожал плечами. — Я не хочу, чтобы она была одна, так что, наверное, это к лучшему. Ни один из мужчин, которые грели её ложе, не были достойны Лагерты на самом деле. — Бьёрн поморщился, Аслауг удивлённо хмыкнула: обычно он был сдержан и никогда не говорил на эту тему, как будто любовников Лагерты для него не существовало. — Я наблюдал за парнишками, пока мы плыли… На самом деле, я думал, что кто-то из них попытается прирезать нас во сне или хотя бы выпрыгнет за борт, чтобы может быть утонуть, но не якшаться с язычниками. — Но они этого не сделали. — Нет. Ничего из этого. Думаю, моя мать приглянулась им не меньше, чем они ей. Она ведь называет Астрид своей воспитанницей, но она женщина и рано или поздно выйдет замуж… А парни наверняка останутся при Лагерте. Аслауг долго смотрела на него. Только потеряв и, похоже, навсегда свою дочь, она поняла, что чувствовала Лагерта много лет назад, когда Бьёрн оставил её и стал жить в Каттегате. — Ей нужен был ты. Бьёрн остановил свой взгляд на ней, и Аслауг в очередной раз поразилась, как сильно он был похож на Рагнара. И люди шли за ним так же преданно, как и за его отцом. Асы, сохраните его от безумия, которым были омрачены последние годы Рагнара… Но пока что Бьёрн выглядел вполне здравомыслящим. Он усмехнулся. — Рагнар не должен был забирать тебя у неё, — добавила Аслауг. — Он и не забирал. Я должен был быть вместе со своим отцом. В конце концов, — взгляд Бьёрна стал более настороженным, словно она собиралась спорить, — Каттегат и все земли отца — моя вотчина. Лагерта говорила, что по праву рождения я должен был быть здесь. Теперь настал её черёд ухмыляться. Рагнар был прямолинеен, но Лагерта — никогда, и тут уж Бьёрн удался в мать. Вот значит, как? В самом деле, по закону Каттегат и все другие владения Рагнара принадлежали старшему сыну. Но ни Аслауг, ни её дети никогда не собирались оспаривать закон; четверо её сыновей добровольно шли за старшим братом, довольствуясь его дарами и добычей из его походов. Бьёрну нечего было опасаться. А Лагерте не нужно было отрывать сына от сердца, чтобы он охранял своё наследство, словно сторожевой пёс. — Я только надеюсь, — Бьёрн взглянул вслед матери и её свите, хотя они все уже скрылись за высоким частоколом, — что они ответят ей любовью на любовь. — Они христиане, и говорят, жили в монастыре. Если они хорошо слушали монахов, то только это они и могут сделать сейчас. Остальному их придётся научить Лагерте.

***

Джудит не находила себе места от шока и ярости, но ей казалось, что никто не замечал её страданий, не слышал её голоса. Будто для своего сына и свёкра она стала немой, невидимой. Только Этельвульф был на её стороне — и то, лишь отчасти. Он был так глуп или так плохо знал Альфреда, что полагал, будто тот натешится Раннхильд, и она скоро наскучит ему, а о ребёнке, которого она носила, позабудет. Но Альфред был не таков: в нём было так много чести, верности долгу, что он решил бы жениться на Раннхильд, даже если бы она была безразлична ему. Но как Джудит с горечью замечала, это было отнюдь не так. Если бы маленькая служанка, приставленная ею к Раннхильд, не доносила бы ей обо всём, что делала северянка, Джудит решила бы, что та приворожила Альфреда. Она и без того с трудом верила, что Альфред мог вот так лишиться разума без помощи колдовства. Ей очень не хотелось в это верить. Но и отрицать то, что видела собственными глазами, Джудит тоже не могла. А видела она то, что её сын стал тенью Раннхильд Рагнардоттир, он повсюду таскал её за собой, словно ему нравилось причинять ей, его матери, ещё большую боль; он уделял ей больше внимания, чем Этельред — своей законной супруге. И несмотря на то, что над их нерождённым ребёнком всё ещё довлело клеймо бастарда, Альфред был необычайно горд предстоящим отцовством. Будто Раннхильд носила будущего законного короля Уэссекса. При одной мысли о том, что ребёнок язычницы мог бы сесть на трон королей, Джудит бросало в дрожь, и она тут же вспоминала небрежные и полные уверенности слова Эгберта… Однако Этельред и Вульфрида были женаты уже не первый месяц, а на беременность девушки не было никаких намёков, и будущее рисовалось Джудит во всё более мрачном свете. Её единственной надеждой был Эгберт. Раз уж все вокруг сошли с ума и не видели ничего дурного в том, что Альфред решил жениться на язычнице, ей оставалось полагаться только на благоразумие короля — а оно не подводило Джудит ещё ни разу в жизни, даже в самые страшные мгновения… Вот и сейчас… Правда, она хорошо помнила, как Эгберт махнул рукой на замыслы Альфреда, но тогда он явно забавлялся. Джудит же было не до смеха. Но она сможет объяснить ему всю серьёзность намерений сына, докажет, что Альфред всерьёз решил связать свою судьбу на веки вечные с дикаркой, язычницей, врагом, и он, конечно, больше не сможет отмахиваться от этого. Он заставит Альфреда одуматься, а Раннхильд — выпустить её сына из своих цепких лап. Эгберт уже дважды совладал с викингами, с целой армией, сможет совладать и с одной девчонкой. Джудит вошла в покои короля без доклада и разрешения, словно была королевой. Фактически… Её муж ещё не сидел на троне, и, по правде сказать, она с ужасом ждала этого дня, но с Эгбертом она и была королевой. Без титула и короны, но он прислушивался к ней, уважал её… любил? Она никогда не спрашивала, он — не говорил, их плотская связь окончилась несколько лет назад, но они по-прежнему были необъяснимо близки. Так близки, что узнай об этом кто-то посторонний, сочли бы изменой перед законом, людьми и Богом. И Эгберт, повинуясь этой молчаливой связи, лишь взглянув в её лицо, отпустил советников, с которыми вёл беседу. — Что случилось? — сразу же спросил он, едва за советниками закрылась дверь. Он хорошо её знал, а ей сейчас едва ли удавалось скрыть снедавшее её беспокойство. Но Джудит помедлила несколько мгновений, разглядывая разбросанные на столе, забытые карты: синие, зелёные и коричневые линии на светлом пергаменте, уверенные, незыблемые; Уэссекс, Нортумбрия, Мёрсия, далёкая Нормандия… Что рядом с политикой её материнское беспокойство? Песчинка на пляже, капля в море, но для неё — самое важное сейчас. Откликнется ли он, поймёт ли? — Всё то же самое, — ворчливо отозвалась Джудит. Эгберт вопросительно поднял брови, и она добавила: — я об Альфреде и Раннхильд говорю. Надеюсь, ты одумался и решил запретить ему жениться на этой дикарке. — С чего бы это? Сердце Джудит упало: похоже, король до сих пор был предан этой страшной для неё забаве. — Неужели ты допустишь, чтобы сын твоего дома запятнал себя связью с язычницей, с дикаркой?! Тут же она поняла, что сказала лишнее: Альфред ведь и так запятнал себя, к тому же, связью греховной… Он сказал, что хочет всё исправить, женившись на Раннхильд честь по чести, но Джудит знала, что так всё станет только хуже. — Джудит, — Эгберт жестом велел ей сесть, и она повиновалась, — ведь чтобы им пожениться, Раннхильд необходимо окрестить. Иначе никак. И Альфред сказал мне, что она уже дала своё согласие, неохотно, но всё же… — И ты веришь?! — Кому? — спокойно спросил он. — Альфреду? Или Раннхильд? Альфреду, конечно, верю, — не дожидаясь её ответа, продолжил он, — ведь никто не обвенчает его с северянкой без крещения, а он так жаждет этого, что как-нибудь да уговорит её. А если нет… что ж, не беда. Тогда просто не будет свадьбы, вот и всё. Так ты того хочешь. Но станет ли от этого твой сын счастливее? Она закусила губу. Нет, не станет. Поначалу это будет казаться Альфреду настоящей трагедией, но потом… потом он поумнеет и поймёт, что это к лучшему. — Он любит её. — Она околдовала его, — тихо заметила Джудит. — И тебя, похоже, тоже. Ты просто не видишь опасности… Альфред просто мальчишка, но ты! Эгберт вдруг рассмеялся. Он накрыл своей ладонью лежащую на подлокотнике кресла руку Джудит, но этот хорошо знакомый и прежде успокаивающий жест сейчас стал раздражать её. Но никто не волен просто так отбросить руку короля, даже если это прикосновение неприятно. — А не кажется ли тебе, что ты просто ревнуешь? Скажи, у тебя были те же волнения, когда женился Этельред? Он так ничего и не понял. Ревновала ли она? Быть может. Для Эгберта, для мужа и для трона она родила Этельреда, её первенец был дорог ей, однако… Альфред принадлежал только ей. Великодушно признанный бастард, не имеющий права на трон, не отданный по традиции церкви — она же и отстояла — он должен был стать её отрадой на склоне дней. И уж точно Джудит не думала, что её мальчик станет ссориться с нею из-за какой-то девки, пленницы, которая наверняка ненавидела их всех. Но это случилось. А тут ещё и Эгберт. Она смотрела на это умное, испещрённое морщинами, но всё ещё живое и лукавое лицо напротив и понимала, что Эгберт говорил об Альфреде, но то же можно было сказать и о нём самом: Джудит привыкла, что он всегда на её стороне. Даже в те ужасные дни, когда закон позволял ему изгнать её или даже убить, а долг повелевал сделать это, он встал на её сторону и спас её тем самым. И все последующие годы они были ближе, чем свёкр с невесткой, не только в постели, но и в покоях, где проводились совещания или пиры. И невозможно было принять, что сейчас Эгберт защищал от неё девчонку-язычницу. — Чушь какая! — возмутилась она. Никогда, никогда ему не узнать её истинных чувств. — А тебя не смущает, что ребёнок от этой связи, наполовину викинг, зачатый во грехе, может однажды сесть на твой трон? — Ты так сильно сомневаешься в мужественности Этельреда? Нехорошо. — Нехорошо матери обсуждать это с кем-то, — парировала она, — но в данный момент это нужно. Нет, я не сомневаюсь… Но Вульфрида до сих пор не беременна. Это я тебе точно могу сказать. То ли с нею что-то не так, то ли Этельред не проявляет должного рвения… Но ребёнка нет. А если так будет и дальше? Ты готов отдать трон викингу, чтобы уже через месяца здесь была вся та орда, которая только недавно отчалила от нашего берега? — Этот викинг, как ты изволишь выражаться, будет рождён от матери-христианки и сам крещён. — И только-то?! Нет, ты слеп, вы все слепы. Вы не видите, что такое на самом деле Раннхильд, дочь Рагнара Лодброка… — А ты видишь? — Я вижу. Но я не могу достучаться ни до кого из вас, мужчин, считающих, что одинокая женщина на чужом берегу безобидна и покорна. Эгберт снова засмеялся, и Джудит незаметно сжала руки в кулаки. Он был её свёкром и королём, а это значило, что она не имеет права злиться или обижаться на него — но как же она злилась сейчас! Её христианское смирение сейчас подвергалось большому испытанию, потому что ей так и хотелось сейчас бросить Эгберту в лицо обвинения во всех грядущих бедах, которые могут случиться с Альфредом. Случатся. Её материнское сердце угадывало это, как угадывается приближение дождя по набежавшим тучам. Но никто в этом королевстве, казалось, не желал слышать её. Не желал помочь. На какой-то миг — всего одно постыдное мгновение! — она позавидовала той, кого так сильно ненавидела. Ведь тогда перед казнью язычников Джудит вместе с остальными видели непререкаемое уважение, которое викинги испытывали к дочери своего вождя. Они говорили с ней на равных, даже подчинялись ей, она была равна мужчинам: точно так же шла в поход, носила меч, била врагов. Раннхильд могла постоять за себя — и мужчины её рода позволяли ей это. Конечно, такое поведение женщины было богопротивно, а чего ждать от безбожников?.. Однако иногда Джудит очень хотелось стать вот так равной мужчинам, чтобы от неё не отмахивались, когда им не нравилось то, что она говорит; ей хотелось, чтобы её воспринимали всерьёз, а не как красивое дополнение к замку и короне. Её сыновья, её муж, её свёкр любили её, защищали её, но вовсе не считали её способной быть равной им по уму и силе или даже превосходить их. — Благодарю за то, что выслушал, — сухо сказала она и поднялась. — Мне пора идти… Время молитвы. Если кто-то ещё способен вразумить моего сына и помочь мне, так это Господь Бог.

***

В проклятущем платье было жутко неудобно подниматься по выщербленным от времени и непогоды каменным ступеням, поэтому Магнусу пришлось поддержать её кое-где, подать руку. Раннхильд выругалась раз и другой, и он весело посмотрел на неё. На секунду Раннхильд захотелось сбросить его со стены, и остановило её только то, что она не была уверена, что сможет спуститься вниз в этом наряде. — Если бы мне позволили носить штаны, всё было бы куда проще. Это никуда не годится, — фыркнула она, безжалостно дёрнув вышитый подол. Магнус рассмеялся. Смех его так сильно был похож на смех их отца, что когтистая лапа тоски стиснула ей сердце. В последние дни Рагнара в Каттегате его смех был пропитан горечью, а до этого Раннхильд не видела его несколько зим, и всё же помнила этот смех… — Здесь женщины не носят штаны, — всё ещё смеясь, заметил Магнус. — Христианские глупости, — проворчала Раннхильд. — Что это за место? Смех оборвался, Магнус вмиг стал серьёзным и даже немного грустным. Они сели рядышком на стену, свесив ноги. — Я прихожу сюда, когда мне нужно… убежать. Раннхильд бросила на него понимающий взгляд. — Но от своих мыслей не убежишь, так ведь? Краем глаза она заметила, как Магнус пожал плечами; краем глаза потому, что всё ещё внимание привлёк раскинувшийся перед ними вид. Это была самая удалённая от главных ворот часть стены, где не было стражников, да и вообще людей. Прямо за крепостной стеной раскинулась густая чащоба леса; солнечный свет мерк в глубине её меж деревьев, будто впитывался в непрогляднную темноту. Это была жуткая, мрачная красота, и Раннхильд, привыкшей к синим водам фьордов, облитым снегом горам и равнинам и почти прозрачным, хоть и густым лесам из сосен и кедров, стало не по себе. — Нет, — отозвался Магнус, — но и с ними здесь… проще. Если тебе когда-нибудь станет грустно или захочется побыть одной, ты можешь приходить сюда, здесь тебя никто не найдёт. Раннхильд поморщилась. — Если мне и хочется сбежать от кого-то, так это от Альфреда, но если он подумает, что я хочу сбежать от него, спрыгнув со стены, он запрёт меня в замке. — Я думаю, он знает, что ты не так глупа. Это ведь опасно. Она посмотрела на него долгим взглядом и тяжело вздохнула. — Я думала, ты знаешь меня лучше, чем он. Но оказывается, нет. Магнус был ошеломлён. — Неужели ты бы могла сбежать?! — Он посмотрел вниз: стена была высотой примерно в три человеческих роста, и если бы кто-то спрыгнул с неё и остался цел, это можно было бы смело называть чудом. — Но тогда… почему ты ещё здесь? Раннхильд пожала плечами. Она не смотрела на него, вперив взгляд в стену деревьев за стеной, и выглядела несчастной и очень грустной. Магнус приобнял её, чувствуя тонкие косточки под платьем. Казалось, Раннхильд похудела с тех пор, как высадилась на берег Уэссекса вместе с братьями, кожа на лице туго обтягивала кости, придавая ей странный воинственный и устрашающий вид — и это несмотря на беременность. Которая, впрочем, ещё не бросалась в глаза, хоть о ней знал каждый обитатель замка от самой невзрачной рабыни до короля. Волосы Раннхильд небрежно заплетала в косу, красивые платья, которыми её снабжали по воле принцессы Джудит, игнорировала, выбирая только самые простые, чем страшно раздражала принцессу, пытавшуюся придать ей облик приличной уэссекской дамы. Но Раннхильд не была уэссекской дамой, она была дочерью Рагнара Кожаные Штаны, воительницей и путешественницей, а сейчас выглядела, как птаха с подрезанными крыльями. И Магнусу было жаль её. С детства семья короля Эгберта была его семьёй, но повзрослев — и особенно когда в его жизни появилась Раннхильд — он понял, что это был всего лишь великолепный и безопасный плен. Теперь в эту клетку попала и его сестра. — Если бы мне было, куда идти, я бы ушла, — после долгого молчания ответила Раннхильд. Голос её был тихим, но звучал на редкость твёрдо. Магнус подумал, что если бы Альфред слышал её сейчас, то уж наверняка бы запер её в замке. Магнус нахмурился. — Твои… — он осёкся и тут же исправился, — наши братья были здесь две недели тому назад и были готовы взять штурмом Ванатинг, чтобы освободить тебя, но ты велела им уходить. Так мне сказал Альфред. — Неужели он снова солгал ему? А он снова поверил, как последний дурак? — Пожалуйста, скажи, что он не обманул меня, иначе я пойду и убью этого лживого ублюдка, — процедил Магнус. — О, нет, я действительно велела им уходить, Альфред сказал тебе правду. И я бы разозлилась, если бы Бьёрн не послушал меня. — Она ухмыльнулась и покачала головой, будто сама себе. — Но иногда мне жаль, что они не оказались достаточно упрямыми, чтобы наплевать на мои слова, выломать ворота Ванатинга, убить всех моих обидчиков и увезти меня домой. Но Бьёрн всегда прислушивается к Богам, возможно, поэтому он ещё жив. Она говорила ему тогда, в день несостоявшейся битвы, но Магнус был слишком ошеломлён и растерян тем, как всё повернулось, чтобы слушать достаточно внимательно. Он мало что понял тогда. — Из-за снов ты отослала их? — Магнус и сам не верил тому, что говорил. Он ждал, что Раннхильд сейчас рассмеётся и поправит его, но она осталась очень серьёзна. — Есть сны, Магнус, а есть сны. Не каждому дано видеть предупреждения Богов… Но моя мать и я видим. Некоторые считают, что нам неподвластно будущее, что эти сны не могут ничего изменить, но кое-кто уверен, что Боги шлют нам эти сны, чтобы помочь. Мать видела, что Рагнар не вернётся домой из своего последнего похода — и ничего не сделала, чтобы остановить его. Я так злилась на неё… Но она сказала, что Норны куда более могущественны, чем мы, и если уж они готовятся перерезать нить жизни, им ни за что не помешать. Ещё она сказала, что Рагнар ни за что не отказался бы от своей затеи, даже если бы знал, что погибнет и больше никогда не увидит Каттегат. Наверное, она была права, — лёгкая улыбка тронула губы Раннхильд, — он очень хотел увидеть тебя и поквитаться с Эгбертом, он бы не побоялся такой мелочи, как смерть. Но я считаю по-другому. Поэтому я рассказала братьям и помешала им забрать меня отсюда, потому что… — Она замешкалась, будто думая, что можно рассказать Магнусу, а что нельзя. — Видишь ли, я хочу чтобы этот сон сбылся. — И в этот момент голос её так задрожал от ярости и гнева, что Магнус испугался. Что она видела в своём сне? — Нас называют вёльвами… Это… ведьма? Колдунья по-вашему. Пожалуйста, не говори Джудит об этих снах, не то она подсыпет отравы мне в еду. Магнус не был уверен, что хочет знать, что Раннхильд видела во сне, что она променяла на возвращение домой, к семье, по которой так тосковала. Он знал, что если она скажет, ему снова придётся… выбирать. Между семьёй, которая его вырастила, и семьёй, которую он не знал, между другом детства и побратимом и сестрой. Но он чувствовал, что должен узнать. Если, конечно, Раннхильд ему расскажет. Потому что плотно сжатые губы её заставляли его сомневаться. — Принцесса Джудит не такая, — со смехом произнёс он. — Для всех остальных, не для меня. Какое-то время они молчали. Потом Магнус осторожно спросил: — Что это был за сон? Скажи мне. Что ты видела? Чего ты хочешь? Раннхильд посмотрела на него, нахмурившись. Смешным детским жестом почесала нос. — Если я скажу тебе, ты меня возненавидишь. Или… вы, христиане, слишком печётесь о своей совести, я не хочу твою совесть обременять. Её слова не обещали ничего хорошего. Если то, что она скажет, будет предательством по отношению к Альфреду, к королю, ко всем? Что ему делать тогда? — Я скажу тебе, — её взгляд скользил по лицу Магнуса, примечая любое изменение в его взгляде или мимике, — что мой ребёнок должен родиться здесь. Альфред должен увидеть его, а ребёнок должен увидеть и узнать его. Так велят Боги, так предрекают Норны, Магнус. Больше я ничего не скажу. Магнус взял руку Раннхильд в свою, удивляясь тому, какой маленькой и хрупкой её ладонь казалась в его руке. А ведь Раннхильд была воительницей, её руки знали меч, щит, грубые застёжки кольчуги; на ладони Магнус нашёл старую мозоль, едва ощутимую — остальные исчезли, ведь она так давно не прикасалась к оружию. Придётся ли ей когда-нибудь ещё держать меч, позволят ли ей? В слова Раннхильд, столь осторожных, всё же ощущались зловещие отголоски беды; Магнус чувствовал их, но не мог понять, что именно грозит им всем. Но однажды беда грянет, как молния — это-то теперь он знал наверняка. Что будет с Раннхильд, когда её сон сбудется? С её ребёнком? У Альфреда была целая армия — у Раннхильд не было никого. Теперь у неё не было даже меча. Что ж, он станет её защитником, её мечом. Разве не этому учил Христос?