За холодной звездой

Но влюбиться не значит любить. Влюбиться можно и ненавидя. ©

Раннхильд была рада, что застала Этельсвиту в своей комнате, потому что ей меньше всего хотелось бы разговаривать с ней в общей комнате в подвале замка, где спали служанки, или на кухне. Не известно ещё, что она могла услышать от неё. Уже несколько дней Этельсвита, и без того всегда тихонькая и незаметная, ходила печальная и с покрасневшими глазами — много плакала, очевидно, украдкой. Раннхильд вопросов не задавла: много ли поводов для веселья у несчастной рабыни? Но теперь, увидев Этельсвиту плачущей, не в состоянии унять слёзы, встревожилась не на шутку. Служанка ей нравилась, а она имела какое-никакое влияние на Альфреда, хоть больше и не делила с ним постель. Решительно Раннхильд взяла Этельсвиту за запястье и встряхнула. Служанка подавилась плачем и замолчала, испуганно глядя на неё. Впервые Раннхильд застала Этельсвиту вот так, врасплох. И очевидно, что девочка ожидала наказания. — Что случилось? — строго спросила Раннхильд. — Почему ты вот уже неколько дней кряду плачешь? Скажи мне! Этельсвита шмыгнула носом и потёрла кулаком глаз. — Простите, госпожа, — пробормотала. Раннхильд раздражённо фыркнула. — Какая я тебе госпожа? — Такая же раба, только клетка моя золотая. — Я не хочу твоих извинений, я хочу, чтобы ты сказала, что случилось. Правду, — с нажимом добавила она. Она усадила Этельсвиту на край кровати и села рядом. Поясницу тянуло, она осторожно потёрла её. Беременность оказалась довольно раздражающей и болезненной. Этельсвита какое-то время полчала, потом довольно быстро, будто боялась, что её остановят, пробормотала: — Мне, наверное, придётся покинуть вас. И снова как воды в рот набрала. Только на маленьком заплаканном личике застыло печальное выражение. Раннхильд была ошеломлена. Нет, нельзя было этого допустить! — Почему? Кто… кто посмел? — Глаза её сузились, гнев вспыхнул, как огонь в хворосте. Конечно, кто ещё мог желать усложнить ей жизнь? — Это принцесса? — Принцесса, думаю, не будет против… Я ведь должна была шпионить за вами, — она буквально съёжилась при этих словах, думая, наверное, что Раннхильд ударит её, — но я уже давно почти ничего не рассказываю ей. Думаю, что она позволит мне… Значит, это не Джудит. Слышать, что служанка следила за ней и обо всём докладывала, было не слишком приятно, но этого стоило ждать. Что, интересно, ожидала узнать Джудит? Спросила бы у неё самой. — Конечно, ведь я только сплю, ем и гуляю по этой каменной клетке, — вздохнула Раннхильд, — ведь даже Альфред ко мне больше не прикасается. Скукотища, — улыбнулась она. — Выходит, никто не велит тебе уйти, ты сама того хочешь, — нахмурилась. — Я не хочу, моя госпожа, но… — Глаза её вновь наполнились слезами. Раннхильд поднялась и зашагала взад-вперёд, поглядывая на Этельсвиту. Казалось, та едва сдерживается, чтобы снова не расплакаться. Потом снова села и взяла её руки — маленькие, мозолистые, усталые — в свои. — Тогда я ничего не понимаю. Я не хочу, чтобы ты покидала меня, — она стиснула ладони Этельсвиты. — Ты и Магнус — единственные люди во всём Уэссексе, которым я могу доверять. Она внимательно следила за выражением лица Этельсвиты, поэтому заметила, как исказилось оно при имени Магнуса. — Это мой брат? — Раннхильд требовательно сжала её пальцы. — Магнус обидел тебя? — Вообще-то она не представляла, чтобы Магнус мог причинить ей вред, но Магнус всё-таки был мужчиной, а она хорошо знала, на что способны мужчины. Этельсвита всхлипнула и подняла на Раннхильд полные слёз глаза. Две слезинки скатились по щекам. Раннхильд приготовилась к худшему. Ей так не хотелось разочаровываться в Магнусе. — Что он тебе сделал? Я люблю своего брата, но никто не давал ему права быть грубым, даже со служанкой. — Она закусила губу, вспомнила братьев: не всегда они были мягкими и обходительными со служанками и рабынями, не со всеми долго добивались благосклонности, но ни с одной не обращались действительно плохо. Или так им казалось. Магнус был от того же семени, мог ли он быть по-настоящему жестоким? — Я не позволю ему обижать тебя, — твёрдо сказала она, надеясь, что сможет сдержать обещание. Взгляд Этельсвиты стал испуганным. — Нет, моя госпожа, господин ничего дурного не сделал. Он вовсе… Просто… — она замялась. — Господин, — передразнила Раннхильд. Ей всё ещё казалось смешным и бессмысленным то нагромождение титулов, которым себя обременяли христиане. — Продолжай, чего же ты замолчала? Она снова заплакала. — Ничтожная служанка впроде меня не имеет права говорить об этом, — всхлипнула Этельсвита. — Не заставляйте меня, пожалуйста! Если вы проговоритесь… если кто-то узнает, меня накажут! Назовут шлюхой, высекут и отправят на скотный двор! Пожалуйста… — Шлюхой… — Раннхильд нахмурилась. — Кто посмеет тебя наказать? Да и за что? — Разве вы не понимаете? — Этельсвита подняла на Раннхильд глаза. — Нет, — решительно заявила она, — и жду, что ты всё мне объяснишь. Ты что, спала с Магнусом? — Кое-кто звал её саму шлюхой за связь с Альфредом; в основном за спиной — ей-то было плевать, а вот Альфред злился неимоверно и утверждал, что они должны пожениться, чтобы прекратились глупая болтовня и злословие. Щёки Этельсвиты залились ярким румянцем. — Нет, не сплю, но… Он ничего такого… — Она окончательно стушевалась. — Но? Несколько минут Этельсвита собиралась с мыслями, Раннхильд не торопила её — в конце концов, пригрозить она сможет всегда. — Я люблю его… кажется, — очень тихо наконец произнесла Этельсвита. Сперва Раннхильд не поверила своим ушам. Нет, в её брата вполне можно было влюбиться, но с чего бы Этельсвите так рыдать из-за этого и убиваться, словно она совершила ужасное преступление? — Так это же… хорошо? Или ты рассказала Магнусу, а он… — Нет, нет, ни за что! — испуганно воскликнула Этельсвита. — Разве вы не понимаете меня? Кто, как не вы… — Раннхильд непонимающе смотрела на неё, и служанка всплеснула руками. — Вы и принц Альфред ведь тоже были не равны. Вы пленница… я служанка, а Магнус — мой господин, почти принц… — Он принц, Этельсвита. Принц Мёрсии. — И когда-нибудь у него снова будут корона, замок и земли, потому что так хотел Рагнар Лодброк. — Но что с того? — спросила она, заметив шок на лице служанки. — Если он любит тебя? Раннхильд напомнила себе присмотреться к Магнусу и Этельсвите. Пожалуй, стоит встряхнуть брата. — Любит? — Этельсвита покачала головой. — Это вряд ли. Не всем так везёт, как вам, госпожа, — с горечью заключила она. Раннхильд была готова расхохотаться, но сдержалась. Не стоило шокировать бедняжку ещё больше. Все-таки Этельсвита была так наивна… Так вот, как всё это выглядело для остальных? Отважный принц берёт под свою опеку пленницу, заблудшую овцу, вытаскивает её из темницы, прорвавшись сквозь стражу и осуждение своей семьи, и в конце получает её, счастливую и влюблённую, со всеми потрохами? Значило ли это, что она достаточно хорошо скрыла ото всех свой позор и свои истинные чувства? Раннхильд помнила висы*, что слагали скальды** в доме её отца: о героях, волшебниках и красавицах, которых неизменно спасали из лап какого-нибудь чудовища. Она слушала их, затаив дыхание, иногда представляя, что однажды и за ней явится какой-нибудь храбрый и прекрасный конунг. Боги горазды шутить. Её прекрасный герой обернулся чудовищем, и неоткуда было ждать спасения, разве только на саму себя она могла по-настоящему положиться. — Не уверена я, что мне повезло… — пробормотала она. — Что касается Магнуса, мы скоро всё узнаем, это я тебе обещаю! Альфред тихо отворил дверь и увидел Раннхильд, сидящую рядом со служанкой на кровати, держащую её за руку и что-то увлечённо и доверительно, но тихо говорившую ей. Она была такой… живой, что у него защемило сердце: с ним она никогда такой оживлённой не была, всегда холодная, отстранённая. Даже в моменты близости она как будто была где-то далеко-далеко. Что могло так сильно взволновать её, что все чувства вырвались наружу? Альфред кашлянул, привлекая к себе внимание девушек. Служанка метнула на него взгляд, испуганно пискнула и вскочила с постели, согнулась в низком поклоне. Раннхильд осталась сидеть, лишь смерила его взглядом, в котором была почти неприязнь. Снова закрылась. Альфред почувствовал, как волна злости поднимается в нём. Что он должен сделать, чтобы она с ним была хоть вполовину так искренна? — Ты знаешь, что госпожа в положении, и её нельзя волновать! — напустился он на девчонку, срывая свою злость. — Велю тебя высечь! Служанка задрожала. Раннхильд фыркнула и поднялась. — Только тронь её пальцем, и ко мне ты тоже даже не подойдешь. — Он открыл было рот, но Раннхильд не дала ему договорить. — И если я узнаю, что кто-то обидел Этельсвиту, я буду считать, что это по твоему приказу. Ты меня понимаешь? Дни и недели, проведённые в Уэссексе, не прошли для Раннхильд впустую, она говорила на его языке гораздо лучше, чем в первые дни плена, так что, конечно, он её понимал. Но не мог поверить своим ушам, что слышит такое. Раннхильд смотрела на него прямым требовательным взглядом. — Ты меня понимаешь? — возвысила она голос. — Да, — ворчливо ответил он. — Поди прочь, — бросил он служанке, сдерживая желание отвесить ей оплеуху. Девчонка была готова пуститься бегом, но Раннхильд положила руку ей на плечо, удерживая. — Этельсвита, оставь нас ненадолго. А потом приходи и помоги мне искупаться. Она быстро закивала и тут же выскочила за дверь. Раннхильд опустилась на кровать; округлившийся живот несколько сковывал её движения, и это, казалось, раздражало её. Альфред просто стоял и смотрел на неё несколько минут. Потом нерешительно приблизился, но не прикоснулся, хотя больше всего ему хотелось сейчас сжать её в объятиях, чтобы напомнить ей и себе, что она его, что она принадлежит ему, и он её никогда не отпустит. С тех пор, как они перестали делить ложе, чтобы не навредить ребёнку, Альфреда преследовало неприятное чувство, что Раннхильд ускользает от него. — О чём вы говорили? Ты волновалась, я видел, а это может быть вредно ребёнку. Раннхильд вскинула на него взгляд, усмехнулась насмешливо и почти презрительно. — Бабкины сказки! У меня дома воительницы ходят в походы, пока находится броня, которую можно натянуть на живот. Это только христианки настолько слабы, что могут выкинуть, поболтав со служанкой. — Что за чепуха! Я не хочу, чтобы что-то случилось с тобой или ребёнком, только и всего. О чём вы говорили? — Если ты не хочешь, чтобы со мной что-то случилось, — поморщилась она, — перестань вести себя вот так. Я знаю, это всё от твоей матери идёт, она хочет, чтобы я лежала здесь всё время, одна, чтобы ни с кем не говорила и умерла от тоски. — Раннхильд посмотрела на него, и глаза её яростно сверкнули. — Она боится, что я «околдую» тех, кто перекинется со мной словом. Как тебя! — засмеялась она. Он присел рядом с нею, коснулся её коленей, успокаивая. Раннхильд дёрнулась, но по-настоящему не отстранилась. — Нет, нет… Она вовсе не это имела в виду! В самом деле, его мать слишком близко к сердцу принимала присутствие Раннхильд в замке. Она была невестой Альфреда, поэтому, конечно, ходила, где ей вздумается, ела с ними за одним столом, но казалось, что принцессе было тяжело находиться рядом с нею. И всех остальных она пыталась отвратить от Раннхильд. — Уж я-то знаю, Альфред. Я не дурочка и не слепая… Но я могу понять её, — вдруг сказала она, окончательно сбивая его с толку, — но тебя понимать не желаю. Не хочу, чтобы ты был таким же, слышишь меня? Ему было неприятно, как Раннхильд противопоставляла его принцессе. Может быть, иногда его мать и была жестока и подозрительна, но на самом деле она просто боялась. Ему самому это казалось глупостью, но иногда он мог понять мать. Альфред был уверен, что пройдёт время, и всё изменится, но Раннхильд была непреклонна. — Я люблю тебя, — просто сказал он. Для него слишком многое было заключено в этих словах. Но для Раннхильд как будто они ничего не значили — она ответила глухим молчанием. Он увидел их на пляже, у самой кромки воды. Они оживлённо о чём-то говорили и жестикулировали, похоже, перебивали друг друга. Альфред увидел, как Раннхильд схватила Магнуса за руки, тот высвободился и пошёл рядом с нею; Раннхильд, подобрав юбки едва не до колена, ровным быстрым шагом вышагивала рядом с ним, как будто убеждая его в чём-то. И снова Альфреда охватило то же ужасное чувство ревности и ненужности, как пару дней назад, когда он застал Раннхильд беседующей со служанкой. И к этому чувству примешивался странный, почти сверхъестественный страх: Альфред запрещал Раннхильд ходить к морю иначе как с ним. Как будто она могла броситься в морскую пучину и навсегда покинуть его, умереть или, что ещё хуже, обратиться русалкой и уплыть в свою холодную и негостеприимную страну. Это было настолько глупо, что он никому не говорил об этом, только стискивал зубы, пытался занять Раннхильд чем-то другим и твердил, что ей нельзя переутомляться в её положении. А ещё он боялся кораблей. Здравый смысл подсказывал Альфреду, что ни один мореплаватель не рискнёт спустить корабль на воду, когда вот-вот начнутся осенние штормы, тем более преодолеть путь от Каттегата до Уэссекса, но воображение рисовало ему длинный корабль со множеством вёсел и круглыми щитами на бортах, спущенный парус, сильные мужские руки, втаскивающие податливое девичье тело на корабль, развевающиеся светлые косы… Он почти слышал победный смех Раннхильд, улизнувшей от него, и кого-то из её братьев. А может быть на севере у неё остался возлюбленный, жених, о котором она никогда не говорила? Воображение рисовало ему самые невероятные картинки, заставляя кровь бурлить от ревности и ярости. Альфред знал, что Раннхильд это не нравится, но ничего не мог с собой поделать. Ровным счётом ничего. И вот сейчас, глядя, как она смеётся и болтает с Магнусом, он вновь почувствовал себя не у дел. А ведь Магнус был не только братом Раннхильд, он был и его побратимом, куда ближе Альфреду, чем когда-либо был Этельред. Но с появлением Раннхильд Магнус словно забыл об этом. — …почему ты такой глупый? — услышал Альфред, подходя ближе. Раннхильд явно была раздражена. Уж очень часто в последнее время у неё портилось настроение. Магнус нахмурился, собираясь что-то ответить, но тут увидел подошедшего Альфреда и замолчал. Показалось, что на его лице даже мелькнуло облегчение. Но Раннхильд только закатила глаза и поджала губы, наполовину отвернувшись от Альфреда. — Я ведь запретил тебе ходить сюда, — стараясь быть сдержанным, обратился он к Раннхильд. Она крутанулась на пятках, поворачиваясь к нему всем телом. В голубых глазах зажглись воинственные огоньки. Но прежде, чем она успела произнести хоть слово, за неё вступился Магнус. — Я же за ней приглядываю, не волнуйся. — Что ты понимаешь в безопасности беременной женщины? — холодно спросил Альфред. — Раннхильд, я просил тебя… — Ты что, возомнил себя знахарем или повивальной бабкой?! — Она стояла перед ним гордая, прямая, холодная; сложив руки на выпуклом животе, Раннхильд как будто призывала в свидетели, в союзники их ребёнка. Впервые Альфред подумал, что она может сманить и дитя, когда оно подрастёт, как сманила Магнуса. — Если тебе так хочется держать меня взаперти, ты можешь вернуть меня в темницу, откуда и взял! — ощерилась она. Альфред глубоко дышал, старясь не сорваться. Из их словесных перепалок он никогда не выходил победителем, всегда уступал; не хватало ещё сейчас сдаться ей при Магнусе. Он ощущал на себе вопросительный и осуждающий взгляд побратима, но прямо смотрел на Раннхильд. Она вцепилась в рукав Магнуса, словно он был её единственной защитой — и от кого! — Можешь оставить нас? — попросил он Магнуса. — Альфред, что происходит? — Пожалуйста. Магнус взглянул на Раннхильд, она едва заметно качнула головой — в этом коротком немом разговоре было больше взаимопонимания, чем когда-либо было в их отношениях. У Альфреда защемило сердце. Рука Раннхильд соскользнула с руки Магнуса, отпуская, и он пошёл прочь, увязая в рыхлом песке. С грустью Раннхильд смотрела вслед брату. Она не боялась Альфреда, никогда не боялась, но не любила оставаться с ним наедине. Больше ей не нужно было притворяться, изображать чувства, которых она не испытывала: она дала Альфреду то, чего он так желал, своим телом обеспечила себе безопасность на чужом берегу. Она получила ребёнка из пророчества, и это ещё больше упрочило её положение в этом враждебном замке. Но любовь Альфреда все чаще душила её, его прикосновения были тяжелее оков, иногда ей было трудно даже улыбнуться ему. Насколько же было бы всё проще, если бы она могла хоть немного полюбить его! Иногда Раннхильд казалось, что она влюбляется в него: он был красив и мужественен, любил её до безумия, защищал перед своими матерью и отцом, казалось, был готов ради неё на всё, так чего же ещё надо? Иногда, когда он не был ревнив, в те редкие моменты, когда он признавал её равной, не пытался ограничить её свободу, Альфред почти нравился ей. Но тут же она вспоминала, насколько они далеки друг от друга, как широка между ними пропасть, что они враги. К тому же, чем больше она обживалась в Ванатинге, тем более редкими становились такие мгновения. Альфред как будто сходил с ума. — Хочешь, чтобы я говорила только с тобой, смотрела только на тебя? — угрюмо произнесла она. — Нет, что ты! Прости, — он взял её руку, но так сильно сжал, что ей стало больно. Раннхильд сцепила зубы и не издала ни звука. Интересно, Альфред понимал, что причиняет ей боль? — Может быть, ваши женщины и привыкли быть бессловесными игрушками, делать только то, что прикажут мужчины, и не делать того, что им не по нраву, но там, откуда я родом, таких женщин презирают не меньше, чем трусливых мужчин. Он только фыркнул. — Я знаю, что ваши законы во многом богопротивны. Надеюсь, ты не думаешь, что можешь жить по ним здесь? В душе Раннхильд вспыхнул гнев. О, если бы не ребёнок! Если бы живот не сделал её такой неповоротливой, она бы утопила Альфреда в море, ну хотя бы попыталась. Она заставила себя успокоиться. В конце концов, у неё был план, который сильно удивит Альфреда и всё его заносчивое семейство. А если она проявит нетерпение и вспыльчивость, она упустит этот шанс. Оставь это мужчинам, словно услышала она голос матери, у нас своё оружие. Она сделала глубокий вдох и вложила всю язвительность, на которую была способна, в свои слова: — Тогда я и твой ребёнок противны твоему богу. Думаешь, меня это волнует? Альфред нахмурился. — Нет, это не может быть так. Это не так, Раннхильд. Крещение всё исправит. К счастью, это случится скоро. Но ты должна будешь забыть о варварских обычаях своей страны. — О каких?! Не говорить со своей служанкой, со своим братом? Не выходить за ворота — или, может быть, за дверь комнаты? Если ты действительно хочешь этого, то запри меня в темнице! Иначе этого не будет! — Нет, я не… Просто, — он убрал выбившуюся вьющуюся прядь волос за ухо, — ты никогда не говоришь так со мной! Не касаешься меня просто так! Ты ни разу не взяла меня за руку! Я иду против всего, что для меня свято, ради тебя, но ты меня словно не замечаешь! — Не замечаю?! — рассмеялась она. — Это, — всё ещё смеясь, проговорила и положила руку на живот, — по-твоему, не замечаю?! Что касается остального… — Раннхильд вдруг посерьёзнела, — я тебя не просила. Мне это не нужно, Альфред. — Я хочу этого. Потому что ты, Раннхильд, и твоё дитя дороже всего на свете для меня. Но я хочу… хотел бы, чтобы любила меня хоть немного… Мне это нужно, понимаешь? Хоть немного. Альфред взял её за подбородок и повернул её лицо к себе, а потом поцеловал. Поцелуй был нежным и медленным, но Раннхильд в эти мгновения думала совсем о другом, отвечая Альфреду абсолютно машинально. Хоть немного. Возможно, это она могла ему дать… Пока ещё она не могла стряхнуть свои оковы.

***

Блайя взглянула на сестру поверх сложенных в молитвенном жесте рук: Милдред выглядела так, словно была высечена из мрамора; даже кожа её была молочно-бледной, а просвечивающие сквозь нежную кожу венки — словно голубоватые прожилки камня. Протяни руку — наткнёшься на холодную твердь. И стойкой Милдред была настолько же, как и мраморные колонны. Несокрушимой. Когда Блайя пришла в себя после обморока, так некстати приключившегося с нею прямо на глазах у всей ватаги варваров, Милдред была с нею, её твёрдая холодная ладонь лежала поверх безвольных пальцев Блайи. Был в комнате тогда и тот викинг со странным — страшным! — взглядом, который, видимо, был в этой своре язычников главарём. Милдред потом сказала, что у него разномастные глаза, метка дьявола, иначе и быть не могло. Но говорил он с ними спокойно и почти учтиво, насколько, конечно, мог, хоть речь его и звучала грубовато. Он распорядился, чтобы им приготовили комнаты, и хотя они должны были всё время находиться под охраной, условия у них должны были быть такими, к каким они привыкли с детства. Но Милдред отказалась, заявив, что они желают жить в одной комнате. Блайя не спорила: она боялась расставаться с сестрой и оставаться одна, самые ужасные картины одна за другой мелькали в её воображении. Их желание было исполнено. Когда их пригласили к столу, они отказались: невозможно было представить, чтобы благородные дочери короля Эллы сидели за одним столом с варварами и ужинали под звуки дикарских свистулек и боевых рогов. Им прислали еду в комнату, но Милдред отослала её обратно на кухню. И вот тогда-то Блайя испугалась. — Что ты делаешь? — осторожно поинтересовалась она у сестры, опасаясь, что Милдред лишилась рассудка от страха. — Если мы не будем есть, у нас не будет сил на побег. В этом был их первоначальный замысел: с помощью дедушки-олдермена бежать в Уэссекс, где их единокровная сестра Джудит была замужем за богатым и сильным принцем, наследником почти всесильного короля Эгберта, грозы викингов. Сестру, правда, они видели всего пару раз, да и то малышками, и всё же она не сможет бросить их в беде хотя бы в память о чудовищно убитом отце. И из общей ненависти к язычникам-завоевателям. Но Милдред лишь грустно усмехнулась. — О каком побеге ты говоришь, глупышка? Если у нас и были какие-то шансы сбежать с помощью тёти, то теперь их нет. Посмотри на нас! — Она обвела рукой спальню. — Где мы? Кто мы? И что они могут сделать с нами? Да что угодно! Могут убить, могут продать в рабство таким же, как они, ублюдкам, могут увезти в свою кошмарную землю, могут заставить убирать за свиньями или сделать наложницами этого варвара с дьявольской отметиной! — Покрасневшие от невыплаканных слёз глаза Милдред блестели. — Нет уж! Мы им не достанемся, Блайя! Но самоубийство, — она сглотнула, — самоубийство — смертный грех, поэтому мы не будем есть, позволим себе только глоток воды! И будем молиться и умрём как мученицы за Христа и веру! Тёмные глаза Милдред горели огнём. Но Блайя не хотела умирать. Ей показалось, что сестра и впрямь обезумела, но она всегда была сильнее неё, и Блайя не могла противиться ей. Поэтому она прокралась ночью на кухню, дрожа от ужаса под насмешливыми взглядами язычников-часовых, чтобы стащить два куска хлеба. Она сгорала от стыда, вынужденная в собственном доме, на собственной кухне вести себя как воровка, но голод и страх не дали ей выбора. Свой кусок она съела очень быстро, но один оставила Милдред, а она, проснувшись на утро, разозлилась и вышвырнула хлеб в окно. Ругая себя за отсутствие силы воли, Блайя в то же время едва не плакала от обиды — и подступившего вновь чувства голода. И сейчас она должна была молиться, но думала об этом выброшенном куске хлеба, а ещё сожалела о том, что зря предложила его Милдред. Это было неправильно и грешно, и Господь накажет её: их сестра забудет о них, или же с нею случится что-то из того, чем грозила Милдред. Стиснув покрепче в молитвенном жесте руки, игнорируя предательское урчание в животе, Блайя сосредоточилась на молитве, зашептала её слова жарко, вкладывая в них всю свою обиду, весь свой страх. Она вспомнила истории о христианских мученицах, которые слушала прежде со слезами восторга и благоговения на глазах. Но теперь о благочестии и жертвенности этих невинных дев Блайе не думалось, она могла думать только о страхе, который они испытывали на арене со львами или в лапах язычников. Она и сама сейчас была лапах язычников, разве что у северян не было львов. И Блайя отчаянно боялась. Вслед за робким стуком в дверь явилась Морна, прислуживавшая в замке ещё во времена их отца. Блайя бросила взгляд на служанку украдкой, но Милдред вскинула голову и нахмурилась, лицо её приобрело суровое выражение. — Что ты здесь делаешь?! Как ты смеешь являться нам на глаза, предательница?! Не видишь разве, мы молимся! Морна немного смутилась, но не ушла. — Господа викинги велели мне передать вам, что кушанья на столе, и вас ожидают внизу. — Госпола викинги! Ты слышала, Блайя?! — она буквально задохнулась от возмущения. — Да как она смеет… Мы никуда не пойдём, — отрезала она, обращаясь к Морне, и опять погрузилась в молитву. Блайя неловко улыбнулась, Морна нетерпеливо дёрнула плечом. — Как пожелаете. — Она немного помолчала, но уходить не торопилась. — Это вас посадили на коней и увезли к друзьям, а о нас-то никто не подумал, останемся ли мы живы или помрем. Так что не вам нас обвинять, госпожа Милдред, — в её голосе прозвучали ядовитые нотки, но прежде, чем кто-то из них успел возмутиться, дверь за Морной закрылась. — Господа викинги, — фыркнула Милдред. — Господь посылает нам испытания, Блайя, чтобы мы преодолевали их на пути к нему. И предательство слуг, которые были прежде нашими доверенными друзьями — одно из них. Милдред вновь погрузилась в молитву, но Блайя не могла сосредоточиться. Она знала, что многие слуги, служившие им, служили теперь захватившим замок северянам. Можно ли было винить людей за это? Гневался ли на этих предателей Господь? Она не успела задуматься об этом слишком серьёзно: вновь распахнулась дверь, теперь без стука, и Морна теперь стояла на пороге с нагруженным подносом в руках и весьма недовольным выражением на лице, а позади неё маячил высокий мужчина, придерживая дверь. — Велели принести вам еду, — пояснила она, кивком указав на поднос. Милдред медленно поднялась, гнев исказил правильные черты лица. Она подошла к Морне, вырвала из её рук поднос и, обойдя викинга, сопровождавшего служанку, выставила поднос за дверь: звякнула посуда, да так громко, что шум, доносящийся снизу из главной залы, на мгновение смолк. — Я же сказала: мы не будем! — громко воскликнула Милдред. — Вы можете запереть нас здесь, можете заставлять нас здесь с мечом у горла, но мы не подчинимся! Мы с сестрой — принцессы Нортумбрии, и мы лучше умрём с голоду, чем будем брать еду из рук дикарей и язычников! А теперь — вон! Блайя наблюдала за этой сценой, испуганно прижав руки к груди. Она хотела остановить сестру, но слова замерли у неё в горле, страх парализовал её. Милдред и впрямь сошла с ума от страха или голода. Иначе как она могла забыть о том, что они здесь больше не в своём доме, а бесправные пленницы в чужих жестоких руках? Тем не менее, Морна и викинг подчинились властному голосу Милдред и удалились. Она вернулась на своё место. — Им нас не сломить, Блайя. Помолимся о стойкости, сестра. Они снова опустились на колени. Милдред закрыла глаза и склонила голову в покорности перед волей Господа. Но Блайя больше не могла молиться, хоть и так же, как и сестра, склонила голову, сомкнула пальцы. Она не подняла голову, когда снова стукнула дверь, понимая, что не сможет противостоять сестре. — Мы молимся, подите прочь, — бросила Милдред, даже не открыв глаза. Но кто-то не внял её приказу, прошёл в комнату и остановился. — Никто не запрещает вам молиться, — раздался рядом с Блайей мужской голос с сильным заморским акцентом, — но мне кажется, вашему богу не нужно, чтобы вы делали это на пустой желудок. Блайя вздрогнула, посмотрела наверх и тут же вскочила с криком. Рядом с ней стоял молодой светловолосый мужчина, волосы его были причудливо заплетены; большие пальцы он засунул за замысловатого плетения пояс. Лицо его казалось ей смутно знакомым. Когда он посмотрел прямо в лицо Блайе, она с ужасом увидела, что у него разные глаза. Она не смогла сдержать испуг и прижала ладонь ко рту, сдерживая крик, но он только с усмешкой посмотрел на неё и тут же перевёл взгляд на Милдред, которая так и не пошевелилась. — А мне уж точно не нужно, чтобы вы ослабли или умерли с голоду, а все говорили, будто я плохо обращаюсь с пленницами. К тому же, высокородными, — докончил он. — Вам я скажу то же, что сказала служанке. А вы можете попросить кого-то из предателей перевести вам мои слова. Она играла с огнём. Каждое слово Милдред звучало как приговор, ведь этот человек говорил с ними на их языке, пусть с акцентом, но неплохо для чужака. На какое-то мгновение Блайя даже задумалась, где это он мог выучиться. Он не выглядел как человек, привыкший спускать обидчикам, едва ли он снесёт такую насмешку. Глядя на северянина снизу вверх, Блайя задержала взгляд на длинном кинжале, висящем на поясе, и затаила дыхание. В её руке он сошёл бы за меч и наверняка убивает быстро. — Спасибо, конечно, но я отлично понимаю каждое слово. А всё же не соглашусь. — Он выглядел спокойным, только во взгляде танцевал огонь. — Вы спуститесь и поедите в зале, даже если моим парням придётся запихивать мясо в ваши прелестные рты. А потом можете молиться, сколько угодно, если это кажется вам стоящим занятием. Блайя посмотрела на сестру. Та качнула головой. Но конечно, викинг видел это; он фыркнул и, схватив Блайю за предплечье, рванул к себе. Она вскрикнула и инстинктивно попыталась вырваться. Конечно, у неё ничего не получилось: он держал её крепко, хотя его прикосновение неожиданно оказалось не грубым и не причинило ей боли. Он снова потянул Блайю на себя, она потеряла равновесие и почти упала на него; ноги её заплетались, ей пришлось опереться на другую его руку, чтобы устоять на ногах. Неожиданно его лицо, страшные глаза оказались так близко, что она смогла разглядеть его странные глаза: один был светло-голубым, словно лёд, а другой — почти чёрным с тонким ободком синевы. Но несмотря на это он смотрел… не зло, а с каким-то странным интересом и жалостью. А лицо его вдруг показалось почти красивым, если бы только его не портили разномастные глаза. От пристального взгляда этих глаз Блайе стало неуютно и страшно. Блайя буквально дрожала от страха. Милдред вскочила на ноги, её кулаки крепко стиснуты, ноздри трепетали, но в глазах застыл страх. — Отпусти её, грязное животное! — У неё голодный взгляд, — сказал он, усмехнувшись, и улыбка у него была какой-то мальчишеской. — Видимо, одними вашими молитвами сыт не будешь. Идём, принцесса. Он потянул Блайю за собой, и ей пришлось подчиниться. Другой викинг, посмеиваясь, направился к Милдред, но та проскочила мимо него и пошла рядом с Блайей. Это так странно напоминало Блайе прежние выходы к столу, когда её отец выходил к своим людям об руку со своей королевой. Но как она могла сравнивать это? Викинг почти тащил её за собой, и ей приходилось поспевать за ним. На лестнице она несколько раз споткнулась, запуталась в подоле платья, упала бы и расшиблась, если бы не твёрдая, как камень, рука, на которую она опиралась. Викинги встретили их смешками и улюлюканьем, и Блайя сжалась. Несмотря на голод, снова охвативший её, ей казалось, что она скорее умрёт, чем сможет проглотить хоть кусочек. Но вот её спутник поднял голову и молча обвёл мужчин за столом взглядом, и они умолкли. Два стула во главе стола пустовали, и её с Милдред повели прямиком туда. Она замешкалась на мгновение, и викинг небрежно подтолкнул её к стулу и сел сам. Мидред, исполненная величественного достоинства, опустилась на своё место с таким видом, будто это по её приказу все здесь и собрались. Ох, хотела бы она быть такой, как сестра, а не дрожать от страха! Правда, и над Милдред навис викинг, строго следя, чтобы она делала то, что велено. Аромат еды щекотал ноздри, лишь усиливая чувство голода до невозможности. Блайя бросила быстрый взгляд на стол: кушанья были простыми, незамысловатыми, никаких украшений; новые хозяева замка не утруждали этим кухарок. Варвары. Разговоры за столом возобновились, — никто не считал их появление серьёзной причиной прерывать пиршество надолго — хотя все взгляды всё равно были устремлены на них. И под этими взглядами Милдред соединила ладони, закрыла глаза и принялась читать молитву. Блайя последовала её примеру, хотя больше всего на свете сейчас ей хотелось схватить с подноса кусок хлеба. Но она напомнила себе, что она не просто девчонка, раздираемая страхами, придавленная голодом, а принцесса Нортумбрии. Закончив с молитвой, она взяла кусок мяса с ближайшего блюда, хлеб и яблоко. Ела медленно, усмиряя саму себя. Нельзя показывать им, как низко она едва не пала. Нужно вести себя так, словно она по-прежнему владеет замком и вольна приказывать здесь, ведь эти люди понимают лишь силу, уважают лишь равных себе. Может ли быть она равна этой своре мужчин с ножами и мечами, даже если закон и Господь на её стороне? Викинги, кажется, полностью потеряли к ним интерес, вернулись к своим делам, болтали на своём варварском наречии. И всё равно Блайя чувствовала себя до крайности неуютно, сердце мелко и неровно стучало в груди. Резко подняв голову, она обнаружила, что викинг с разными глазами внимательно наблюдает за нею, за каждым её движением, подперев голову рукой, изредка отпивая из своего кубка. Блайя едва не поперхнулась и так же быстро отвела взгляд, щёки её вспыхнули. Она продолжала есть, а он, очевидно, продолжал глазеть на неё. И, странное дело, вместо того, чтобы почувствовать себя хуже, обнаружив этот пугающий интерес к своей персоне, Блайя поняла, что сквозь страх проросло странное, неведомое ей прежде чувство… ______________________________________________________ *Виса — жанр скальдической поэзии. ** Скальд — древнескандинавский поэт-певец. Скальды жили преимущественно при дворах и дружинах конунгов.