За холодной звездой

Маленькая синица, под просторным мужским плащом. Я бы мог пред тобой склониться, Если б ты не была палачом. (с)

- Епископ Эдмунд в отчаянии, - сказала Джудит, садясь на скамью. Эгберт поднял голову от свитков и жестом велел доверенному слуге удалиться. Когда они остались одни, она смогла перевести дух. Наверное, это было неправильно, что спокойнее всего она чувствовала себя рядом со свёкром. Конечно, куда более неправильным было то, что связывало их раньше… богопротивным. Что значат после этого разговоры? Но если бы кто-то услышал их, увидел вместе, непременно пошли бы слухи, злые шепотки… Это не с Эгбертом она должна была бы делиться своими страхами, а с Этельвульфом. Но не могла она заставить себя пойти со своими опасениями и негодованием к мужу, с которым давно её не связывало ничего, кроме клятв, данных, кажется, в другой жизни, неоднократно нарушенных и ею, и им. Да и что скажет Этельвульф? В сотый раз обругает Раннхильд, прикрикнет на Альфреда, а Альфред, конечно же, его не послушает. К Эгберту же её сын прислушивался хоть немного… Впрочем, когда это не касалось проклятой северянки. Как злая ведьма, она околдовала его, и её младший сын, её любимец, совсем голову потерял. - Что там опять? – Король устало потёр переносицу. - Я знаю, что ты не хочешь избавляться от девчонки, да и теперь… - её голос дрогнул, когда она подумала о ребёнке – её внуке, - наверное, уже поздно… Тогда хотя бы сделай так, чтобы Альфред пришёл в себя! Он будто с ума сошёл! Всё твердит и твердит о свадьбе, но он не может жениться на язычнице, а девчонка ни в какую не соглашается принять крещение. Когда я сказала, что она может сделать это во имя любви к Альфреду, она рассмеялась мне в лицо. – При одном воспоминании об этом Джудит стиснула кулаки. – Потом… потом я сказала, что мы не позволим ей даже взять на руки ребёнка, если она будет упорствовать в своих заблуждениях… Она разглядывала свои пальцы, скрещенные на коленях, вспоминая эти ужасные минуты в часовне. Кажется, даже епископ был в шокирован её словами, а ей самой они дались с величайшим трудом – кому, как не ей знать, какую боль испытывает мать при одной только угрозе расстаться с ребёнком; но на проклятую язычницу и это не подействовало: она ощерилась и пригрозила перерезать ей горло, если она посмеет так поступить. И похоже, Раннхильд, дочь Рагнара, вовсе не шутила. Эгберт долго молчал, и тогда Джудит подняла на него глаза. - Скажи хоть что-нибудь. - Я не думал, что ты сможешь быть… такой. - Какой? – Её пальцы сами собой теребили концы тщательно уложенных локонов. - Жестокой, - без обиняков ответил он. Джудит вздрогнула, но взгляда не отвела. - Я сделаю всё, что угодно, чтобы Альфред избавился от этого наваждения. - Ты противоречишь сама себе, - пожал плечами он. – А если девчонка всё же примет крещение? Ты позволишь им пожениться? Ради этого ведь ты так стараешься? - Я не могу препятствовать этому, - холодно ответила она. – Хотя видит Бог, считаю это худшим проклятием, если Альфред окажется связан с нею на всю жизнь. Я ей не верю. У неё звериная душа, даже святое крещение не сможет этого изменить. Так я смогу быть спокойна только за душу Альфреда… и за ребёнка ещё, быть может. - Тогда может быть всё ещё и переменится. Поупрямится… в конце концов, до рождения ребёнка ещё есть время, а ведь это главное, не так ли? Джудит неуверенно пожала плечами. Ей казалось, что Раннхильд – их злой рок, посланный им за их многочисленные прегрешения. Что им никак не избавиться от этой зловещей спутницы, что она теперь навсегда с ними. Альфреда это бы обрадовало, а её только пугало. И она была поражена тем, что Эгберт может быть таким спокойным. Но он, похоже, считал всю эту возню глупостями, не стоящими королевского внимания. - Я попыталась поговорить с Альфредом, но как только я упоминаю Раннхильд, он становится сам не свой. Она его околдовала, не иначе. – Джудит перекрестилась. - Может быть, Этельвульфу стоит поговорить с ним, как мужчине с мужчиной? Она только отмахнулась. Этельвульф считал страсть Альфреда чем-то вроде детской прихоти, полагая, что он откажется от девчонки, как только она ему наскучит; Альфред, тем более теперь зная правду о своём происхождении, всё меньше прислушивался к Этельвульфу. Сложно было найти в мире человека, который мог бы оказать на Альфреда меньшее влияние, чем его законный отец. Неужели Эгберт был настолько слеп, чтобы не понимать этого? Или он просто глумился над нею, снова напоминая о её ошибке? Король, похоже, ждал от неё ответа, и тогда, сжав кулаки, она процедила: - Сложно найти двух настолько непохожих людей, как Этельвульф и Альфред. Они говорят словно на разных языках, и никогда друг друга не поймут. Некоторое время Эгберт сидел и молча сверлил её взглядом, поставив локти на стол и переплетя пальцы, и взгляд этот был бесстрастным и по-настоящему королевским. Джудит нервно сглотнула: давным-давно смотрел он на неё так, и ужасные воспоминания нахлынули на неё под этим взглядом. - Скажи что-нибудь, - попросила она. Казалось, он снова готовил для неё эшафот, словно это она была виновата в том, что Альфред вырос таким слепым упрямцем, или в том, что не смогла найти для него нужных слов, и мимолётное юношеское увлечение превратилось в проблему для всей королевской семьи. - Вот, что я думаю, - наконец заговорил он после продолжительной паузы. – Это сейчас Альфред готов перевернуть небо и землю, рассориться со всей своей семьёй, лишь бы обладать Раннхильд полностью – перед Богом и людьми. И он действительно жаждет этого всей душой… пока не получил. Уверен, как только Раннхильд примет христианство и сможет стать ему настоящей женой, по людскому и божьему закону, он совсем потеряет к ней интерес и откажется от этой глупой затеи. Джудит покачала головой. Слова Эгберта звучали здраво и обнадёжвающе, и в то же время – отвратительно. Она удивилась самой себе, ведь она хотела, чтобы северянка исчезла из их жизни любой ценой, но тут же подумала, что в ней, должно быть, заговорило первобытное женское, обида всех женщин со времён Евы на всех мужчин со времён Адама. Подумать только, такими усилиями заставлять девчонку отказаться от её веры, богов, пусть и языческих, ложных, ради мужчины, который тут же её покинет! Ей не хотелось даже думать, что её сын способен на подобную низость! Однако Джудит слишком хорошо знала этот мир, чтобы наверняка отвергнуть такую возможность. Она сказала: - И это меня ты называешь жестокой? Что ж, мне есть, у кого поучиться. Ради обмана заставлять Раннхильд отказываться от того, что ей дорого… - она не договорила. Эгберт усмехнулся. - Ты теперь на её стороне? Ты ведь хотела, чтобы Альфред забыл о ней, не так ли? - Так… - Она и сама понимала, как глупо звучат её слова, особенно после того, что она говорила и делала. - Тогда ты должна радоваться, а не переживать за Раннхильд. К тому же, уверен, Альфред ей не слишком-то и нужен. Если она и мечтает о чём-то ночами, так это не о свадьбе с твоим сыном, а о мече и корабле – я видел это в её глазах и не могу её за это винить. Подумай ещё вот о чём: мы приведём к Христу ещё одну заплутавшую во тьме душу. Какой ценой – не всё ли равно? И мы сможем подыскать ей хорошего мужа, кого-то из приближённых, может быть, даже дворянина, который бы хорошо воспитал твоего внука, как родной отец. Разве не этого бы ты хотела? - Звучит многообещающе, - согласилась она. – Но откуда ты знаешь, что Альфред непременно откажется от неё, как только будет устранено последнее препятствие? Может быть, он в самом деле её любит? Король поднялся со своего места и медленно обогнул стол. Пусть Эгберт и был уже стар, иногда в его чертах всё ещё проглядывал тот мужчина, от которого она когда-то потеряла голову. И именно сейчас был такой момент. Дыхание у неё перехватило, когда он подошёл к ней и коснулся её щеки. - Я долго жил на свете и много повидал, кое-что испытал на собственной шкуре. И я по опыту знаю, что ничто не любишь так сильно, как то, что не можешь получить целиком, по закону. Как только получаешь это на веки вечные и можешь предъявить это людям, кажется, что и любовь померкла. Но ты ведь тоже знаешь, каково это. И вдруг он сделал то, чего не делал уже очень давно: наклонился и поцеловал её в губы. Раннхильд отпрянула от двери, зажимая рот ладонью, чтобы ни один вздох не долетел до людей за дверью. Подумать только! Когда она решилась подслушивать, она не представляла, что увидит и услышит. Она лишь хотела получить немного больше знаний о Джудит, чтобы тоже иметь оружие против матери Альфреда, раз уж та не гнушалась шпионажем. Но она и подозревать не могла, что так трепетно волнующаяся о чистоте души и совести своего сына Джудит окажется любовницей короля! Она ещё раз взглянула в щель на целующихся Эгберта и принцессу и скривилась. Какие лжецы! Целыми днями твердят о каких-то заповедях, стращают друг друга адским пламенем, и тут же совершают постыдные даже по меркам её народа вещи. В её стране женщина была вольна уйти от мужа к любому мужчине, если тот казался ей сильнее или красивее или просто подходил ей больше, но это никогда не мог быть отец мужа, его брат или родич – боги запрещали это! В Уэссексе все только и твердили о святости брака, о непогрешимости бога, и каждый носил на шее маленькое распятие, которое они чтили больше всего на свете – и тотчас плевали на это распятие, топтали собственные священные обеты. Если у Раннхильд ещё оставались сомнения, все они развеялись именно в этот момент, когда она удалялась от покоев короля, унося с собой страшную, постыдную тайну короля Эгберта и принцессы Джудит, как остро заточенный нож, готовый для удара.

***

- Здесь крестили твоего дядю. Они в молчании смотрели на серо-стальное озеро под таким же серым небом. Когда на этой земле крестился Ролло Лодброк, Альфреда ещё не было на свете, но он много слышал об этом, потому что его дед считал это своей личной победой. Словно бы это помешало потом Ролло-христианину вернуться в Уэссекс с обнажённым мечом. Теперь-то, правда, он стал христианским принцем, правил в Нормандии и, возможно, однажды займёт трон Франкии вместе со своей женой. Воистину неисповедимы пути Господни… Раннхильд даже не пошевелилась. Остановившимся взглядом она смотрела на неподвижную воду. Если король хотел убедить её в правильности решения словами о Ролло, то едва ли в этом преуспел. Рассказы о Ролло не трогали её, разве что распаляли её ярость – она по-прежнему презирала дядю и ничуть это не скрывала. Но сейчас её лицо ничего не выражало, мыслями Раннхильд, казалось, витала где-то очень далеко отсюда. Альфред вздохнул: даже после стольких месяцев, проведённых в Уэссексе, они всё равно оставались ей чужими. Раннхильд Рагнардоттир, как заточённая в клетку птица, только и ждала возможности улететь. Пора было посмотреть правде в глаза: её беременность ничего не изменила; она не стала больше любить Альфреда, не прониклась уважением к его семье, не полюбила эту землю. Она жадно ловила любые известия о тяжёлой поступи сынов Рагнара по саксонской земле, и не потому что боялась, а потому что ждала – и горько плакала, заперевшись в своей комнате, когда узнала, что они покинули Уэссекс. Не это ли известие и отчаяние, последовавшее за ним, убедили Раннхильд прекратить сопротивление и покориться Божьей воле? Впрочем, Альфреду было всё равно. Для него самого скорое рождение наследника меняло всё: он становился выше в собственных глазах и в глазах общества, превосходя даже женатого старшего брата. И вне зависимости от желаний матери, его сын должен был родиться христианином, а не богопротивным язычником. После долгих недель уговоров, споров, бесконечного упрямства Раннхильд Альфред думал, что её придётся силком тащить к месту крещения. Но всё быстро и удиивительно внезапно переменилось: в один день Раннхильд просто подошла к нему и безучастно сказала, что согласна принять христианство. А он был настолько шокирован и обрадован, но и так сильно боялся спугнуть удачу, что даже не спросил о причинах этих перемен. Ко всем приготовлениям Раннхильд относилась спокойно, даже равнодушно, лишь попросила, чтобы обряд проходил не в соборе, а под открытым небом. Не пугала её даже холодная и ненастная погода. И он, конечно, согласился – он согласился бы на всё, даже на то, чтобы шагнуть в геенну огненную, лишь бы она приняла христианство. Его мать, правда, снова усмотрела в просьбе Раннхильд злую хитрость, хоть и не могла толком объяснить. Альфред только отмахнулся: разве что Раннхильд хотела отомстить им всем за прежние обиды, заставив основательно помёрзнуть. Но если холод не пугал её, которой предстояло окунаться в холодную воду, то его и подавно. А если кроме него, Раннхильд и священника никого не будет, то что за беда? Он был счастлив, счастлив почти как тогда, когда заполучил её; не пройдёт и недели, как он поведёт Раннхильд под венец, сделает её своей перед законом людей и Бога, и их ребёнок родится в честном христианском супружестве. Это всё, о чём Альфред мог думать. Однако его царственный дед посчитал крещение дочери Рагнара Лодброка событием, достойным внимания высших вельмож. И вот они стояли здесь: сам король Эгберт и большая часть придворных, отец и мать Альфреда, Этельред с женой. Кто-то пришёл, чтобы увидеть укрощение язычницы, кто-то – для того, чтобы выказать смиренное почтение королю. Магнус тоже был здесь, но стоял поотдаль с лицом мрачным и замкнутым отчего-то; в отличие от Раннхильд, он, похоже, не упустил ни единого слова из рассказа короля о Ролло. Альфред украдкой поглядывал на него, пытаясь понять, отчего он выглядел таким мрачным, но спросить так и не решился: с недавних пор у них с побратимом случился разлад, и Альфреду не хотелось признавать, что виной тому была сама Раннхильд. Как бы то ни было, он больше не мог говорить с Магнусом так свободно, как прежде, а сам Магнус, казалось, стал испытывать к нему неприязнь. И служанка Раннхильд с тёплым полотенцем и меховым плащём, куда теплее того, который был на ней сейчас, стояла почти вплотную к Магнусу, изредка оглядываясь на него. Что-то происходило… Но думать о том Альфреду сейчас было не досуг. Закутанная в плащ, Раннхильд стояла неподвижно у самой кромки воды, и по её лицу невозможно было прочитать ничего. Епископ Эдмунд сделал глубокий вдох, перекрестился и сбросил на руки слуге тяжёлый меховой плащ, оставаясь в богато расшитой ризе. Шагнул в воду, зашипел, но сделал несколько шагов вперёд, на глубину – острые, словно ножи, глаза короля Эгберта смотрели ему в спину, отмеряли каждый шаг. Наверное, если бы епископ замешкался, он подтолкнул бы. Потом король подошёл к Раннхильд. Та искоса взглянула на него, но в лице не переменилась. Ни почтения, ни страха – наверное, этим она и нравилась так необъяснимо королю… - Не бойся, дитя моё, - зачем-то произнёс он и, поцеловав её в лоб, подтолкнул к воде, где ожидал её епископ, уже дрожащий от холода. Невозмутимо Раннхильд сняла плащ; ветер тут же раздул бесформенную рубаху на ней. Глядя на неё, Альфред поёжился: так хотелось обнять её, укутать в тёплый мех, спрятать от холода. Но нельзя… пока ещё нельзя… Нужно потерпеть, а после она будет принадлежать ему полностью, каждой частичкой своего тела и души. Вода расступалась перед нею, и Раннхильд ни разу не поморщилась, будто холода совсем не ощущала. На берегу царила тишина. Вглянув по сторонам, Альфред увидел, что Магнус подобрался, нахмурился, как будто не одобрял происходящего; принцесса Джудит безмолвно шевелила губами, изредка осеняя себя крестом; юная Вулфрида была бледна, как мел, и испуганно смотрела на Раннхильд. Когда вода достигла бёдер, Раннхильд остановилась перед епископом. Он пальцем начертал на лбу Раннхильд крест, и Альфреду на миг показалось, что она в отвращении отпрянет от епископа, но ничего не произошло. Стоящие на берегу перекрестились. Благословив воду в озере, Эдмунд произнёс слова отречения, и Раннхильд послушно повторила их, и её чужеземный акцент звучал сейчас как никогда явно. Эдмунд тихо сказал ей что-то ещё, показывая перед собой; они сделали ещё несколько шагов вперёд, и когда обоим вода достигла груди, они остановились. Возложив руки на плечи Раннхильд, епископ произнёс: - Крещу тебя во имя Отца, и Сына и Святого Духа, - и направил её под воду. На берегу перекрестились вслед за епископом Эдмундом. Когда вода сомкнулась над головой дочери Рагнара Лодброка, Альфред вздохнул с облегчением. Пути назад для неё больше не было. Но секунды шли, а Раннхильд не выныривала. Альфред напрягся. Придворныезатаили дыхание. Еписком Эдмунд растерянно оглянулся, но король хранил мертвенное молчание. Уж не надумала ли Раннхильд утопиться? Превратить таинство крещения в худший из грехов, и тем отомстить им всем, освободиться самой… не поэтому ли в последние дни она стала такой непривычно смирной, что вынашивала в голове чудовищный план? Но едва эта страшная мысль мелькнула в голове у Альфреда, как Раннхильд вынырнула в нескольких шагах от того места, где погрузилась в воду. Невольный вздох облегчения сорвался с губ Альфреда. Раннхильд была завораживающе красива: светлые волосы потемнели от воды, мокрая рубашка облепила грудь, чуть выступающий живот, бёдра… Альфред сглотнул, украдкой посмотрел по сторонам, чувстуя, как вскипает в груди ревность. Это всё принадлежало только ему, кощунством казалось, что Раннхильд вот так выставляется на всеобщее обозрение, а остальные бесстыдно глазеют. Скорее бы епископ покончил с обрядом! Еписком шагнул к ней, чтобы продолжить, но тут же замер на месте. А Раннхильд медленно подняла руки над головой и плавно задвигалась. Она качалась из стороны в сторону, извиваясь, и белые тонкие руки изгибались над её головой подобно змеям. От её тела шла волна, она всё ускоряла темп, подчиняясь неведомому ритму, словно в её голове звучала одной ей ведомая музыка. У неё зуб на зуб не попадал от холода, но Раннхильд стояла прямо, сохраняя спокойствие и достоинство. Она помнила этот благословенный Фрейей танец, который исполняли девушки в начале весны, привлекая плодородие земле и людям. Она словно бы слышала медленный бой барабанов, тоскливый говор рогов – как будто вовсе не покидала родного фьорда. Нельзя показывать им и долю своей слабости, нельзя, тем более что она стократ сильнее их. Раннхильд смотрела на ошеломлённого застывшего священника, на растерянных, почти испуганных людей на берегу. Альфред явно был в бешенстве, его мать осуждающе поджала губы, король отчего-то ухмылялся. Раннхильд поймала взгляд Магнуса: её брат был шокирован и встревожен, медленно качал головой; его рука лежала на плече маленькой Этельсвиты, успокаивающе сжимая его. Вот, у кого всё сладится, с неожиданной смесью горечи и радости подумала Раннхильд. Она снова перевела взгляд на королевскую семью… Ей захотелось рассмеяться им в лицо. В моём чреве ваша погибель, захотелось крикнуть ей, но она смолчала. Им не дано видеть будущее, и это к лучшему. Если они узнают, что её дитя навлечёт беду на Уэссекс, они убьют её и вырвут ребёнка из её чрева, и ни Альфред, ни священник, взывающий к милосердию, не спасут их. И будут правы, сказал бы каждый из её братьев, сказала бы и она сама, если бы речь шла о ком-то другом. Раннхильд не любила Альфреда, но любила ребёнка, которым он наградил её. И она не позволит никому причинить ему боль. Для врагов не существует милосердия, знала Раннхильд, лишь смерть. Эти люди на берегу тоже знали эту простую истину. А она была для них врагом, несмотря ни на что. Всё ещё – и навсегда останется. Отказавшись сегодня принять в сердце их слабосильного бога, Раннхильд навсегда отрезала себя от них. Они никогда не простят ей сегодняшней выходки, даже если она родит Альфреду десятерых детей. Но она знала, что этот будет первым и последним. Больше Альфред не прикоснётся к ней. Она никогда не простит ни ему, ни всем саксам ни смерть отца, ни то, что сделали с ней. И сделает всё, чтобы её сын не забыл. На берегу царила тишина. Епископ торопливо перекрестился, не решаясь подступиться к Раннхильд, словно она была одержима дьяволом. Альфреда обуяла злость. Наивный дурак! Глупо было думать, что эта упрямица так легко откажется от своих ложных идолов! Ему следовало ждать, что она выкинет что-нибудь подобное, а он лишь радовался, как легко, в конце концов, она согласилась. Нет, ему следовало привести её сюда скованной по рукам и ногам! В ярости он рванул с плеч плащ, и добротная ткань затрещала. В несколько шагов он преодолел расстояние до воды, замешкался лишь на секунду и с шумом вошёл в озеро. Через несколько мгновений, не обращая внимание на епископа Эдмунда, он добрался до Раннхильд, накинул ей на плечи плащ, скрывая от чужих глаз её постыдную полунаготу, и подхватил её на руки. Лишь тогда она распахнула голубые глаза, прежде зажмуренные – хотя наверняка она слышала, как он подходил, и ничего не сделала – и рассмеялась так громко и вызывающе, что мурашки побежали по коже, и Альфреду самому захотелось осенить себя спасительным крестом. Но, стиснув челюсти, он вынес её на берег и направился со своей ношей в замок, не оглядываясь ни на кого. Раннхильд смеялась и болтала босыми ногами, пока он нёс её к замку, словно всё происходящее было для неё лишь детской забавой. А Альфред свирепел всё больше с каждым шагом. Настоящая дикарка, не знающая законов и приличий! Как он позволил завлечь себя в ловко расставленные сети?! Ведьма, настоящая ведьма, будь она проклята! О, как же он ненавидел её в эти минуты! Под удивлёнными взглядами челяди он прошествовал с Раннхильд на руках в свои покои, никто не осмелился ни о чём спросить его. Едва он закрыл дверь своей комнаты и спустил её на пол, Раннхильд отскочила от него и подобралась, как выброшенная из окна кошка. С плаща и рубахи на каменный пол капала вода, мокрые волосы прилипли к щекам, она отбросила их на спину. Альфред тяжело дышал, Раннхильд же была убийственно спокойной, и это спокойствие поражало его. - Ну и что это было? – стараясь не сорваться на крик, спросил он. Она смерила его каким-то снисходительным взглядом. - Один из наших обрядов. Тебе всё равно не понять, - пожала она плечами. – Я просила благословения Фрейи. Оно скоро мне понадобится. – Раннхильд многозначительно положила руку на выпуклый живот. Он подался вперёд, сжимая кулаки. Желание ударить её, болью стереть с её лица это надменное выражение едва не затмило разум Альфреда. С трудом вспомнив о ребёнке в чреве Раннхильд, он с трудом совладал со своей яростью. - Что-о-о?! – вскричал он. – Твои мерзкие языческие обряды во время таинства крещения?! Да ты с ума сошла! На всякий случай Раннхильд отступила ещё на шаг. Бешенство Альфреда лишь забавляло её, но ситуация, в которой она была вынуждена отступать, слишком сильно напомнила ей ту ночь, когда Альфред взял её, и от этого она чувствовала себя неуютно. Она знала, что сейчас он не сделает ничего подобного из боязни навредить ребёнку, но инстинкты были слишком сильны в ней, волей-неволей она защищала своего ребёнка, сомкнув руки на животе. Должно быть, и он вспомнил тоже… Затуманенный не то яростью, не то похотью взгляд Альфреда скользнул по её фигуре, запнулся на скрещённых руках… Альфред утверждал, что любит её больше жизни, но на самом деле видел в ней лишь грешницу, которую нужно наставить на путь истинный. Он не понимал её. Никогда не сможет понять. Да и вряд ли попытается. - Я делала то, что должна была. Боги дают и ждут благодарности за свои подарки. - Боги?! Я хотел привести тебя к истинному Богу… Я думал, ты хотела того же. Она пожала плечами. - Не знаю, с чего ты взял. - Я думал, мы пришли к соглашению. Мой сын не может родиться во грехе, а я не смогу взять тебя в жёны, если ты останешься верна своей ложной вере. Когда Раннхильд расхохоталась, он подумал, что она взаправду лишилась рассудка. - Жениться?! Кто сказал тебе, что я пойду за тебя замуж? Ты говоришь, - она подошла к нему вплотную, - что не хочешь, чтобы наш сын родился во грехе. Но то, что мы делали, - она провела пальцем по его подбородку, а глаза её вдруг хищно сверкнули, и Альфред почувствовал, как румянец смущения расползается по его щекам, - твой бог считает едва ли не первейшим грехом. Сколько раз ты ходил к исповеди, а, Альфред? Каждое ли утро после того, как покидал мою постель? Он грубо отбросил её руку и, нахмурясь, отошёл и отвернулся. Он терпеть не мог, когда его вот так, как беспомощного щенка, тыкали носом в его прегрешения. Тем более что он мог всё исправить, если бы только Раннхильд не сопротивлялась так отчаянно. Спиной Альфред чувствовал, что она не сводит с него взгляда и ухмыляется. - Мой сын,- вдруг сказала она, - будет прежде всего внуком великого Рагнара Лодброка и останется верен его богам. Альфреда словно ударили – столько самоуверенности и своенравия было в голосе Раннхильд. Она говорила, вела себя так, словно он и всё здесь принадлежало ей, только ей одной. Меж тем, она только что отрезала для себя единственный путь для того, чтобы, быть может, однажды сделаться действительно законной правительницей Уэссекса. Альфред торопливо перекрестился и беззвучно прошептал коротенькую молитву под изумлённым взглядом Раннхильд: он не должен был желать своему брату зла, даже мимолётной мыслью, это грешно! Так или иначе, Раннхильд собственноручно отвергала всё то доброе, что он пытался ей предложить. Он был готов, страстно желал дать ей кров, безопастность, защиту, свою любовь… и это при том, что ему приходилось сносить осуждение собственной семьи, пробиваться ради неё сквозь множество запретов, которые накладывали его вера и положение. Он с готовностью закрыл глаза на слёзы матери, отчуждение отца, непонимание со стороны брата, странную враждебность Магнуса, тихие насмешки окружающих – ради неё! А она как будто желала остаться лишь пленницей его деда и его любовницей. Сможет ли он признать ребёнка, когда тот родится? Мать и священники будут против, это точно. И конечно, он должен будет со временем жениться, чтобы получить законных сыновей. Понимала ли это Раннхильд? Если он женится, они не смогут больше быть вместе… Или же он снова должен будет совершить смертельный грех; снова ради неё. Даже сейчас Альфред сознавал, что готов будет сделать это… И тут словно кто-то ударил его под дых: глядя в холодные голубые глаза Раннхильд, Альфред понял, что она вовсе не боялась того, что ей придётся делать его с другой женщиной, или он должен будет вовсе оставить её – ей попросту было наплевать на это. Он был таким дураком, что уверовал в то, что она любит его и ради него откажется от того, что ей было дорого прежде! Но стоило только посмотреть на её горящие глаза и светящееся любовью и преданностью лицо, когда она говорила о своих ложных богах или о своём чёртовом отце-язычнике! Альфреду было так больно, что ему невероятно сильно захотелось причинить боль Раннхильд в ответ. Конечно, он не мог ударить её – в первую очередь, из-за ребёнка в её утробе. А было ли что-то ещё, что делало Раннхильд уязвимой? В её каменной броне, похоже, не было ни единой бреши. К тому же – и Альфред был вынужден признать это – Раннхильд была не из тех, кто смиренно принимает удар; нет, она ударит в ответ, найдя самое уязвимое место у Альфреда. Даже если ей придётся ждать… За это он её и полюбил – за то, что она была так не похожа на всех девушек, которых он знал в своей жизни. И теперь он должен был расплачиваться за это. - Я этого не допущу, - процедил он. Раннхильд только тряхнула мокрыми волосами. И ему очень не понравился её взгляд. - Посмотрим. Хочешь знать, почему я не принимаю вашего бога? – Она замолчала на короткое мгновение, позволяя Альфреду настороженно кивнуть. – Дело вовсе не в тебе, - снисходительно сказала она, но от сердца у него не отлегло. – Многие в наших землях принимают христианство, даже некоторые люди моего отца… Ну, ты знаешь, - она махнула рукой. – Иногда я думала, что мне тоже стоит… Вы так расхваливали своего Христа и людей, которые носят крест на шее, что я усомнилась: быть может, мой ребёнок, родившись от христианки, в самом деле будет лучшим человеком, чем если я буду молиться Одину. Твоя мать, священник, даже ты сам так много говорили о благородстве, благочестии, невинности и всепрощении; будто все, кто окунулся трижды в воду, над кем пробормотали молитву, становится праведным, забывает, что такое ложь или измена… Она замолчала на несколько мгновений, чтобы перевести дыхание. Раннхильд редко говорила так много, но теперь старалась совладать с саксонской речью, как никогда прежде, и это, признаться, испугало Альфреда, а вовсе не успокоило. - Я старалась не напоминать себе, что ты и твои люди убивали там, на берегу, ничуть не задумываясь, прежде чем нанести удар – так воюем и мы. Я пыталась не вспоминать, что ты взял меня силой, ведь мои братья тоже иногда поступают подобным образом с теми девчонками, которые им приглянутся… - Её голос изменился, будто что-то сдавило ей горло. - Раннхильд, я… - попытался снова оправдаться он. Неужели она никогда не забудет? Но она остановила его жестом. - Но знаешь, когда я поняла, что крещение ничего не значит? Что христиане такие же, как и мы, только прикрывают то, что сами считают грехом, молитвами и красивыми поучениями? – От её слов Альфреду стало жутко, как на пороге непоправимой беды. Но он слушал её, как заворожённый, не в силах ни уйти, ни остановить её. – Недавно я увидела, как твоя мать, которая обвиняла меня столь часто, которая грозиласть отнять у меня ребёнка, потому что считает меня грязной, недостойной, целует короля Эгберта, и вовсе не так, как позволено целовать примерной дочери! Они говорили и вели себя как давние любовники, Альфред! Никто в Каттегате не позволит себе такого! И после этого вы хотите, чтобы я отдала себя и своё дитя слабому богу, богу лжецов?! Нет уж, мы останемся на стороне сильных! – выкрикнула она, стиснув кулаки. – Ты можешь бросить меня обратно в темницу, откуда взял, или вывезти в лес – мне всё равно! Я никогда не склонюсь перед твоим богом, и это моё последнее слово! Если бы молния ударила перед Альфредом, он не был бы так сражён. Ему хотелось разбить это чудовищное обвинение, обругать Раннхильд за ложь… но он знал, что это не ложь. Он сумел достаточно изучить Раннхильд, чтобы знать: при прочих недостатках она была слишком бесхитростной, чтобы придумать такую чудовищную ложь. Ей не требовалось лгать, чтобы уязвить его, она всегда говорила правду. Ему было так больно, словно его ударили мечом, проткнули насквозь, и эта рана оказалась смертельна. Неожиданно для самого себя он понял, что его слабым местом была вовсе не Раннхильд; его слабостью была его мать. И Раннхильд это поняла. И не стала ждать слишком долго, чтобы нанести удар.