За холодной звездой

— Какое ужасное несчастье! — воскликнула Этельсвита, завидев его. Она снимала бельё с верёвок, и теперь прижимала белые рубашки Раннхильд к груди, как единственный источник утешения. И сама была не румянее этих рубах. Наверняка она испугалась и расстроилась гораздо сильнее, чем сама Раннхильд. Магнус сел на одну из перевёрнутых бочек, стоящих тут же. Больше всего ему хотелось сейчас обнять Этельсвиту, чтобы к груди она прижимала не тряпки, а его, но даже после весьма убедительных слов сестры он не был вполне уверен, что может допустить по отношению к Этельсвите такую вольность. Будто случайные прикосновения, которые легко можно было объяснить — вот и всё, что он пока что мог позволить себе по отношению к Этельсвите. Он и сам был шокирован произошедшим на берегу, но все последние дни у него было дурное предчувствие. Альфреда ослепила любовь к Раннхильд, и он видел лишь то, что хотел видеть. Но от Магнуса Раннхильд мало что скрывала, да и он знал её истинное отношение к королевской семье и идее крещения. Он не мог её поддержать, ведь, что бы она ни говорила, они были и его семьёй, но в то же время он понимал и Раннхильд. Ему самому, похоже, в Ванатинге было лишь немногим уютнее, чем его сестре. Этельсвита поспешно подошла к нему, но в нерешительности остановилась совсем близко, будто в последнюю секунду передумав что-то сделать или сказать. Даже при том, что он сидел, она смотрела на него снизу вверх. — Но как же ребёнок?! — Похоже, сама мысль о том, что дитя родится у матери-язычницы, вызывала у Этельсвиты священный ужас. — Раннхильд хочет, чтобы ребёнок воспитывался в её вере. В вере её отца. В вере, — совсем тихо добавил он после паузы, — нашего отца. И мне страшно представить, что случится, когда она произнесёт это вслух. Глаза Этельсвиты наполнились слезами. — Что будет с госпожой? А с малышом? Магнус нахмурился ещё сильнее. Вопрос, который задала молоденькая служанка, волновал и его. Альфред лелеял надежду на женитьбу на Раннхильд, но теперь все его планы обратились в прах. Станет ли король Эгберт терпеть в своём доме язычницу лишь по той причине, что она — мать его внука? А принцесса Джудит? Её немного примиряло с Раннхильд то, что та собиралась принимать христианство и стать на путь истинный, а теперь ничего этого не осталось. Принцесса боялась её и ненавидела и теперь наверняка сделает всё, чтобы как можно быстрее разлучить Альфреда с Раннхильд. Магнусу становилось страшно, когда он думал об этом. Раннхильд, конечно, никогда его ни о чём не просила, но он знал, что должен будет защитить её, если против неё станут что-то замышлять. Как пойти против тех, кто его вырастил? Как поднять меч на людей, с которыми делил хлеб, пиво, весёлые истории у вечернего костра? Но и Раннхильд он бросить не мог: она была его сестрой, единственным настоящим, кровным родственником, которого он знал, и она была в беде и нуждалась в помощи. Или очень скоро попадёт в беду… А в союзниках у него — только плачущая служанка, которую, между прочим, он тоже хотел бы защитить от любой беды. — Пока ребёнок не родится, Раннхильд в безопасности. А потом… Хотя наш король великодушен, а у принцессы Джудит доброе сердце, так что, я думаю, всё будет хорошо. — Он натужно улыбнулся, но Этельсвиту, кажется, его улыбка не убедила — она лишь расплакалась всерьёз, и слёзы побежали у неё по щекам. По правде сказать, он не был уверен, что Ванатинг был в безопасности, пока в нём оставалась Раннхильд Рагнардоттир. От него она своих планов и желаний не скрывала, и если их братья были хотя бы наполовину таковы, как она их описывала, то они непременно вернутся за Раннхильд, и тогда её обидчикам несдобровать, и всему Уэссексу вместе с ними. А он клялся в верности королю Эгберту в свои пятнадцатые именины, так кого ему нужно будет выбрать? Этельсвита утёрла слёзы, и движение привлекло его внимание. Теперь она стояла вплотную к нему и умоляюще глядела на него. — Ми… милорд… Вы ведь такой сильный, и люди вас любят, пожалуйста, не дайте их в обиду! — с жаром проговорила она. Он непонимающе смотрел на неё, и ему так и хотелось напомнить, что он в этом месте значит немногим больше, чем сама Этельсвита или же Раннхильд. Но глаза её так горели, что все слова замерли у Магнуса на губах. Видя, что он не отвечает, она схватила его за руку и поднесла к своим губам, зажмурилась, будто ожидала, что он сейчас ударит её или обругает. Магнус вскочил со своего места, и Этельсвита тут же отпустила его. А он постоял несколько мгновений, глядя на неё сверху вниз, раздумывая, вспоминая всё, что говорила ему упрямая Раннхильд… Если только она права, если угадала… Что ж, если его сестра ошиблась, он станет не первым дворянином, сорвавшим поцелуй служанки. Беда была в том, что ему не нужен был лишь поцелуй, не нужна была и мимолётная ночь где-то на сеновале, а нужно было искреннее ответное чувство. Смешной… Но всё же он молча подался к Этельсвите, обнял её за талию, наклонился и осторожно коснулся её губ поцелуем. Этельсвита сперва дёрнулась в его руках, потом замерла; она не отвечала ему на поцелуй, но и не пыталась высвободиться слишком явственно. От девушки, сгорбившейся в его руках, почему-то веяло обречённостью, но никак не любовью. Раннхильд ошиблась. Магнус отпустил её, отступил на шаг, зло кусая губы и глядя в сторону. Кому расскажи — засмеют! Польстился на безродную служанку, а та его отвергла. Разве что только Альфред сможет его понять, ведь и его самого оттолкнула возлюбленная… Разница лишь в том, что Альфред всё-таки влюбился хоть и в языческую, но всё же принцессу. — Извини, — выдавил из себя Магнус, боковым зрением видя, что Этельсвита почему-то не уходит. Простое слово пришлось проталкивать через стиснутое горло. Ответом ему был лишь странный всхлип. Ошеломлённый, он повернулся к Этельсвите и увидел, что она закрыла лицо, прижимая к нему выстиранные рубашки Раннхильд, а плечи её мелко трясутся. Плакала она, что ли? Боялась, что возьмёт её силой, должно быть… Магнус разозлился, не понимая толком, на неё или на себя. — Довольно плакать! Я и пальцем тебя не трону! Я просто… — Он махнул рукой, не в силах подобрать нужные слова. Да и нужно ли объяснять свою ошибку? Но к его изумлению, Этельсвита вдруг осела на землю, всё так же не отнимая рук от лица — колени подогнулись. Машинально Магнус отметил, что белое полотно распласталось по земле — прачкам работа… Шагнул к ней, настойчиво поднял и поставил на ноги, убрал руки от лица. По щекам Этельсвиты катились слёзы. — Не плачь, слышишь?! Не трону я тебя! — повысил голос. Кем же она его считала, если один его поцелуй заставил её так горько рыдать?! Больше всего хотелось ему отсюда уйти, сбежать, но и оставить Этельсвиту вот так он не мог. — Если я тебе так противен, так что ж… — Нет! — испуганно воскликнула она, глаза её расширились. — Нет, милорд, нет! — Нет? — нахмурился он. — Я не понимаю… Но она снова заплакала пуще прежнего. — За что вы так ненавидите меня, за что рвёте сердце? Магнус ушам своим не поверил. — Ненавижу? Ты с ума сошла, наверное? Да ведь ты мне нравишься… очень. — И я… И вы… — Слёзы мешали ей говорить. — Так, — он подошёл вплотную, заставил Этельсвиту поднять лицо и решительным жестом вытер ей слёзы. — Я ничего не понимаю. Если ты… Если я тебе не так противен… — дыхание у Магнуса перехватило, — то почему ты рыдаешь? — Вы мне вовсе не противны, — пробормотала она, отводя взгляд. — Ничуть не противны… — добавила ещё тише. — Тогда в чём дело? — Вы в самом деле не понимаете?! — она вскинула на него взгляд, и Магнус едва не отшатнулся от того, как горели её глаза — обидой, почти злостью. — Вы ведь дворянин, принц, а кто я?! Служанка, почти рабыня! И если вы действительно испытываете что-то ко мне, и мы дадим волю своим чувствам, то беды не миновать! Не вам… с мужчины какой спрос, к тому же, с высокородного? — с горечью сказала Этельсвита. Не веря своим глазам, своим ушам, Магнус горячо сжал маленькую мозолистую ладошку. А Этельсвита добавила: — А меня назовут шлюхой, а если будет ребёнок… Взгляните на мою госпожу! Магнус стиснул челюсти и заставил себя не думать о Раннхильд. Сердце тяжело билось в груди. — Я не собираюсь порочить тебя, Этельсвита. Вот что: я хочу, чтобы ты стала моей женой. Мы повенчаемся, и тогда никто не сможет сказать о тебе и дурного слова. Она смотрела на него с удивлением и недоверием. — Да вы с ума сошли, право слово! Он стушевался, но продолжил: — Я понимаю… У меня почти ничего нет… Всё, что я имею, на самом деле принадлежит королю Эгберту и Уэссексу. Меня называют принцем, но у меня нет ни единого верного человека, а мои земли принадлежат мне лишь номинально, и, вероятно, я никогда не получу их на самом деле. И если ты согласна выйти замуж за такого никчёмного человека… Он не договорил: маленькая прохладная ладошка зажала ему рот, и это прикосновение было для Магнуса желаннее многих поцелуев. — Вы действительно не в своём уме. — На заплаканном лице, тем не менее, проступила улыбка. — Никчёмный, безродный?! В самом деле?! Это рядом-то со мной?! — Могу я принять это за согласие? — спросил он, страшась ответа, когда Этельсвита отняла свою руку от его лица. Она только кивнула. Альфред был изумлён неожиданным решением Магнуса, о котором тот поведал ему под большим секретом. Всё это не казалось ему хорошей идеей, одному Богу было известно, какие последствия будут у этой свадьбы. Но он поклялся хранить грядущую свадьбу Магнуса и Этельсвиты в тайне до тех пор, пока обстоятельства не станут более благоприятными. Как и Магнус, он понимал, что так будет только лучше: кто знает, как отреагирует семья на такой вопиющий мезальянс, да ещё и после того, что учинила Раннхильд; безропотно согласился быть свидетелем на тайном венчании, в некоторой степени даже польщённый, что Магнус выбрал именно его. По правде сказать, он завидовал своему названному брату, ведь он получал возлюбленную, тогда как самого Альфреда отвергли самым ужасным образом. Даже неопределённое будущее и весьма эфемерные, как Альфред теперь понимал, перспективы Магнуса в Мёрсии не отпугивали Этельсвиту. Альфреду же не помогли ни его богатство, ни возможность однажды занять трон Уэссекса. И дело было вовсе не в том, что Этельсвита была простой служанкой, а Раннхильд у себя на родине была принцессой. Дело было в том, что Этельсвита Магнуса любила, а Раннхильд Альфреда — нет. Тихонько открылась дверь, и на пороге, словно явившись прямиком из его невесёлых мыслей, явилась Раннхильд. Альфред даже вскочил, поражённый. Они не говорили и даже не виделись с того злополучного дня на озере. Раннхильд умело и благоразумно избегала не только его, но и его семью; она даже ела у себя в комнате, а гуляла так, чтобы не попадаться никому на глаза. И это было разумно, ведь его отец всё ещё был слишком зол на неё за позор, который она навлекла на Альфреда и них всех, а его мать ещё не оправилась от шока — если бы она снова увидела Раннхильд за столом в зале, наверняка её хватил бы удар. Должно пройти время — так считал Этельред, а уж к рождению ребёнка мать забудет о нанесённой им обиде, ведь женщины очень чувствительны к такому. Только король Эгберт к великому изумлению Альфреда вёл себя так, словно поведение Раннхильд никоим образом не задело и даже не удивило его; Альфред думал, что если бы Раннхильд выказала желание снова стать частью их семьи хотя бы так мало, как она была прежде, он не имел бы ничего против. Король никогда не миловал своих врагов и не испытывал жалости даже к близким, прогневившим его, но для дочери Рагнара Лодброка в его сердце нашлось особое место. Определённо, его дед был великим и необъяснимым человеком. И вот она стояла перед ним и, кажется, даже немного смущалась, чего он вообще не мог представить, когда речь заходила о Раннхильд. Неужели ей вдруг стало стыдно, что она разрушила самые сокровенные его мечты? — Хорошо, что я застала тебя одного, — негромко проговорила она. Вопреки всем его желаниям сердце его предательски пропустило удар. Он мог сделать вид, что он больше не хотел знать её — он, в самом деле, был чертовски уязвлён, но это не значило, что он перестал мучительно мечтать о ней. — Как наше дитя? — Думаю, неплохо. Он сильный, — почти раздражённо ответила она. Похоже, она собиралась поговорить вовсе не об этом. Альфред замолчал, не желая больше заговаривать первым. Если у неё к нему какое-то дело, ей придётся сказать об этом самой. Прошло несколько минут, прежде чем она собралась с духом. — Ты ведь знаешь, что Магнус женится на Этельсвите? — осторожно поинтересовалась Раннхильд. На одно мгновение Альфреду захотелось изобразить удивление — пускай-ка решит, что предала брата и свою компаньонку. Как-то это ей понравится? В отличиеот чувств Альфреда, их чувства она ценила, и точно не хотела бы их разочаровать. Но он не стал этого делать: он всё ещё надеялся на мир с Раннхильд, пусть даже и хрупкий, и он достигался точно не таким вот способом. — Конечно. Им нужен будет свидетель, и Магнус попросил меня стать им. Это великая честь для меня. Раннхильд ненадолго задумалась. — Даже несмотря на то, что Магнус — сын язычника, а Этельсвита — служанка? — Даже несмотря на это. — Что ж, тогда ты лучше, чем мне представлялся. Он горько усмехнулся. — Только сейчас это поняла? Она передёрнула плечами. Оба они вступили на тонкий лёд, того и гляди снова сорвутся во взаимные обвинения. А было похоже, что сегодня даже Раннхильд этого не желала. — Я бы хотела… хотела бы тоже быть на их свадьбе. Ты можешь это устроить? Это… можно? — Она многозначительно подняла бровь, и он понял, что она намекает на то, что так и не сменила веру. Безумная идея пришла в голову Альфреду… Насколько она любит своего брата? Настолько ли, чтобы ради его свадьбы принять святое крещение? Едва ли… Если он скажет ей, что язычникам нельзя присутствовать на христианских обрядах, что даже он не может это устроить, а после вскроется правда, ему даже и мечтать о Раннхильд не стоит более. — Хочешь посмотреть, чего лишилась? — сорвалось у него с языка. Раннхильд стиснула челюсти, лицо её ожесточилось. — Нет, — отрезала она, — я всего лишь хочу быть с братом во время его свадьбы. Точно так же, как я была с Бьёрном во время его свадебного обряда. Это так плохо? — Ничуть. Я просто спросил. — Так ты сможешь сделать так, чтобы ваш священник не прогнал меня? Я знаю, что они и без того не любили меня, а теперь ещё сильнее злятся. Если Магнус их попросит, они могут не согласиться, но твоё слово выше, ведь ты принц. — Если для тебя это так важно, ты будешь присутствовать на свадьбе. Никто не сможет тебе препятствовать… Если бы епископ Эдмунд узнал, что принц Магнус решил тайно обвенчаться со служанкой, это ввергло бы его в не меньший шок, чем выходка Раннхильд на озере. А уж Раннхильд для него теперь попросту не существовало; наверняка он и в собор бы её не пустил. Но любой другой священнослужитель пока что трепетал перед Альфредом и прислушивался к его слову.

***

Стоя у окна, Блайя наблюдала за язычниками, затеявшими потешный бой во дворе. Часто она слышала стук деревянных мечей, лязг металла и скрежет деревянных, обтянутых кожей щитов, но эти звуки пугали её обычно, и ни разу она не смогла заставить себя взглянуть на то, что происходило внизу. Только сейчас, задремав в кресле у окна, она проснулась от шума и не сразу поняла, в чём дело. А когда поняла, что должна бы закрыть ставни и уйти, уже было поздно: взгляд её слишком задержался на молодых вооружённых мужчинах, с гиканьем, смехом и улюлюканьем сражавшихся во дворе на тупых мечах. Блайе ещё никогда, к счастью, не доводилось видеть настоящей битвы, в которой бы умирали, поэтому всё происходящее внизу казалось ей не более опасным, чем странный танец; ей приходилось напоминать себе, что наверняка далеко не всё оружие в их руках затуплено, и что в один неуловимый момент танец может превратиться в битву не на жизнь, а на смерть. И что она смотрит на врагов, на мучителей. Об этом Блайя почему-то стала забывать всё чаще. К одной фигуре её глаза обращались чаще всего, и когда взгляд задерживался на ней, щёки Блайи трогал жгучий румянец. Обнажённый до пояса, Сигурд сражался сразу с двумя противниками: в одной руке у него был меч, в другой — страшная боевая секира. Он крутился волчком, отбиваясь от наседающих врагов, причудливо заплетённые волосы его стали влажными, по рубахе одного из его противников расползалось на спине влажное пятно. И хоть Блайя знала, что опасность ему не грозит, ведь его противниками сейчас были его же люди, дыхание у неё перехватило. Не сразу она осознала, что сжала кулаки так крепко, что на коже остались следы от ногтей. Но достать Сигурда ни один, ни второй так и не успели: одного он отолкнул ногой и вонзил меч в землю рядом с горлом упавшего, от второго отмахнулся секирой и в следующее мгновение взмахнул ею с такой силой, что стой он на полшага ближе к своему другу, тот упал бы, рассечённый надвое. — Отлично! Чистая победа! — выкрикнул кто-то. — Ещё шаг и пировать бы Бёдвару в Вальхалле! — Такого глупца бы валькирии не подобрали бы! Погибнуть в потешном бою! Сигурд помог подняться лежащему и хохочущему во всё горло викингу, похлопал его по спине… и повернулся так быстро, что Блайя даже взгляд от него отвести не успела. Осознав, что попалась, Блайя запаниковала. Но Сигурд только улыбнулся. Она видела его улыбку, старые и более свежие шрамы на голой груди, а вот его странных разных глаз с такого расстояния было не различить, и это успокаивало её. Когда он был достаточно близко к ней, она то и дело возвращалась взглядом к его глазам — они по-прежнему пугали её, и под их взглядом она буквально цепенела. А сейчас она не видела их, и лицо Сигурда казалось ей как никогда красивым, несмотря на румянец и пот, стекающий со лба по щекам. Поймав себя на подобных непозволительных, даже преступных мыслях, Блайя со скрипом отодвинула кресло от окна и встала, отвернулась, прижимая пальцы к пылающим щекам. Стараясь как можно быстрее скрыться от взгляда Сигурда, она налетела на Милдред, которая неслышно подошла к ней и стояла за спиной. Вытянув шею, Милдред взглянула в окно через плечо Блайи и хмыкнула. Но выражение лица сестры оставалось замкнутым и притворно-спокойным, и Блайя могла лишь догадываться о её мыслях. Но почти наверняка Милдред не думала ни о чём хорошем. — Тебе следует быть осторожнее, ты слишком много бываешь на виду у этих варваров, — сухо заметила Милдред. Щеки Блайи тронул румянец. Она понимала, что сестре не нравится, что она только что беззастенчиво разглядывала викингов в окно и сама была открыта их наглым взорам. Сама Милдред, будь на то её воля, не покидала бы их комнату. Она-то и выходила лишь в нужник — и то с превеликим страхом — да вниз, чтобы поесть; но и в общую залу Милдред сходила только под неусыпным взглядом приставленной к ним бывшей служанки их матери, за что несчастная заслужила неиссякаемые презрение и ненависть Милдред. Но Блайе, когда она поняла, что никто не пытается причинить им вред, и первый страх схлынул, стало тесно в четырёх стенах. К тому же Милдред только и знала, что молиться и мечтать и говорить о мученической смерти, это рождало в сердце Блайи тоску и непонятный ужас, будто она стояла перед эшафотом. — Мне надоело сидеть взаперти. — Тебе так нравится, когда на тебя глазеют варвары? — спросила Милдред. Даже её ангельское терпение изменило ей, в голосе отчётливо слышалось возмущение, отчего Блайя почувствовала, что краснеет ещё сильнее. Будто её застигли на месте преступления. — Ты совсем рассудок потеряла, не понимаешь, что с нами могут сделать всё, что угодно, в любой момент? Они настолько отвратительны, что в них нет уважения к женщине, нет уважения к чести, нет уважения к титулу; мы для них просто вещи, может быть, дорогие, но вещи. И чем больше ты разгуливаешь по двору, привлекая их внимание, тем вероятнее, что один из этих мерзких язычников приметит тебя и решит воспользоваться! — Нет! Мне они тоже не нравятся, но я знаю, что мы в безопасности! Она знала, что в безопасности они только по слову Сигурда и потому что имеют действительно высокое положение и высокую цену, которая даст возможность при случае поторговаться с саксами. И всё же пока никто не попытался причинить им вред, а ведь они могли сделать это на протяжении всех этих долгих недель. — В самом деле? — язвительно уточнила её сестра. — Ты чувствуешь себя в безопасности и рядом с этим исчадием ада, их предводителем? Все слова замерли на губах Блайи. Сигурд, которого сами же язычники прозвали Змееглазым, вызывал у неё настолько смешанные чувства, что она не знала, что ответить сестре, потому что лгать не привыкла. Он никогда не был по-настоящему груб и нею или Милдред, но, конечно, его привычки были слишком далеки от тех, к которым они привыкли при дворе отца; он много шутил и смеялся, и хоть Блайя далеко не всегда понимала, о чём он говорит, его улыбка заставляла смеяться и её. Но она всё ещё не научилась выдерживать взгляд его странных глаз, отворачивалась, не в силах взглянуть ему прямо в лицо, потому что его глаза рождали в её сердца какой-то суеверный страх. А он всё чаще подолгу останавливал взгляд на ней, и Блайя ощущала это буквально кожей, отчего-то покрывавшейся мелкими мурашками. Она не понимала его и не понимала себя и своих чувств, этого странного волнения, которое рождалось в ней всякий раз, когда она оказывалась поблизости от Сигурда — а случалось это всё чаще… — Знаешь, о чём я подумала? — Она решила сменить тему, не зная, что сказать Милдред — её сестра отлично чувствовала ложь, а ей казалось, что что бы она ни сказала, всё будет ложью. — Говорят, в плену у короля Эгберта сестра Сигурда. И что он и его братья пытались вернуть её, пошли походом на Уэссекс, но что-то случилось, и поход окончился неудачей. Милдред фыркнула. — В этом ничего удивительного нет: разве грязные язычники могут победить истинных христиан? — Битвы не было… Она только пожала плечами. — Откуда ты это всё знаешь? Ты что, стала учить их мерзкий язык? Блайя, ты меня очень пугаешь. — Нет, нет! — Хотя это было не совсем правдой: она начинала кое-что понимать на северном языке, прислушиваясь к тому, что говорят вокруг. А кое-кто из викингов понемногу начинал говорить на языке саксов со слугами или даже с нею. — Но наши слуги начинают понимать их, Милдред. Что делать: они вынуждены учиться, чтобы выжить. Если мы с тобой кое-что стоим, то слуги не стоят ничего, если не будут служить как полагается. Так вот, это рассказала мне служанка с кухни, а они не раз слышала разговоры мужчин об этом. Только сам Сигурд никогда не говорит об этом, и при нём стараются на говорить, потому что он сразу мрачнеет и… — Ты его ещё пожалей, — съязвила Милдред, и Блайя поняла, что и впрямь близка к этому. Что должен был чувствовать Сигурд? Что бы чувствовала она сама, если бы потеряла сестру? Что бы чувствовала Милдред?.. Впрочем, она бы, наверное, сказала бы, что на всё воля Господа. Так что да, вероятно, Блайя в самом деле жалела Сигурда. Но Милдред знать об этом было бы совсем не обязательно. — Я… Нет… Нет, Милдред, вот, что я хочу сказать: может быть, им придёт в голову обменять нас на сестру Сигурда, понимаешь?! Тогда они не причинят нам вреда, ведь мы должны быть живыми и здоровыми, чтобы король Эгберт и наша сестра согласились на подобный обмен. Может быть… может быть, у нас даже получится подсказать им такой выход. Она зарделась и сама ужаснулась от мысли, что могла бы вот так запросто не только говорить с кем-то из викингов, но и указывать им, как поступить. Хотя на её взгляд это была неплохая идея. Если она хоть что-нибудь понимала в людях, Сигурд скучал по сестре и терзался от того, что она всё ещё томилась в плену у саксов. — Ничего этого не будет! Как ты не понимаешь?! — воскликнула Милдред, глаза её сверкнули. — У нашей сестры есть деньги, есть войско, есть власть; пусть она не королева, но она ею будет, и отец всегда с гордостью говорил, что она держит короля Эгберта в своих руках! Но если это так, а мы ещё здесь, и Джудит не прислала ни единого воина и ни единого золотого, чтобы вырвать нас из лап язычников, значит ей просто плевать! Им всем плевать, хотя король Эгберт и называл себя союзником отца! Понимаешь? — Теперь в её глазах стояли слёзы, она схватила Блайю за запястья так крепко, что ногти впились в нежную кожу. — А если они и решат вернуть нас… Что ж, кто помешает язычникам отдать нас замученных, избитых, униженных, если они того захотят? Это их не остановит. Но ничего не будет, Блайя. Мы с тобой умрем в плену, отправимся к Господу как мученицы… Блайя изумлённо смотрела на сестру. Потом резко вырвала свои руки, которые так сжимала Милдред. — Я не хочу умирать и не собираюсь становиться мученицей. Я хочу жить, — отрезала она. И отчего-то в памяти так некстати всплыло улыбающееся лицо Сигурда.

***

В замковой церкви было непривычно тихо и малолюдно, но возможно, сейчас происходило одно из немногих по-настоящему радостных мгновений, которые видели эти стены. И сам Альфред не мог отвести взгляд от счастливых, улыбающихся лиц Магнуса и Этельсвиты, взявшихся за руки так крепко, что, казалось, ничто в мире не сможет заставить их расцепить переплетённые пальцы. Отец Томас, не сводивший взгляда со страниц молитвенника, тоже улыбался. Даже Раннхильд, притаившаяся в углу скамьи, на лице которой улыбка была и вовсе редкой гостьей, улыбалась, глядя на брата. Альфред боялся, что отец Томас не позволит язычнице присутствовать на христианском бракосочетании, но он был так добр, что разрешил. Сказал, что может быть зрелище христианского обряда и взгляд на счастье молодых, принявших благословение, приведёт Раннхильд к Богу быстрее, чем любые угрозы и уговоры. Альфред сильно в этом сомневался — едва ли в мире существовала сила, способная переломить упрямство этой девушки — но был благодарен отцу Томасу. И, похоже, Раннхильд и Магнус тоже были благодарны. Альфред и не подозревал, что за эти несколько месяцев они стали так дороги друг другу. Ещё он опасался, что Раннхильд выкинет что-то подобное тому, что устроила при собственном неудавшемся крещении, но похоже, сегодня она собиралась вести себя примерно. Она подарила Этельсвите самое красивое из своих платьев и без жалости отдала служанке тонкую нитку жемчуга, которую ей самой подарил Альфред. И теперь его взор то и дело обращался к Раннхильд, такой покладистой и мягкой, какой он даже представить себе её не мог. И сердце щемило от мысли, что они могли бы вот так же стоять перед алтарём, взявшись за руки… да вот только едва ли когда-нибудь будут. Тяжёлые двустворчатые двери с грохотом распахнулись. Отец Томас умолк на полуслове, улыбка на его лице растаяла, он поднял голову и близоруко прищурился. Этельсвита испуганно вскрикнула, дёрнулась, будто пытаясь убежать, застигнутая на месте преступления, но Магнус не выпустил её руки и сам не шелохнулся. Несмотря на обстановку, в которой они находились, и его облик, Альфреду сейчас как никогда легко было представить названного брата на палубе языческого корабля. Должно быть, всё из-за взгляда: так затвердел он, стал острым, угрожающим. Раннхильд поднялась со своего места и повернулась в проход, туда, где освещённая со спины и потому нечёткая, спешно и решительно двигалась маленькая фигурка. На лице северянки появилось привычное презрительное выражение, руки тоже уже привычным жестом сомкнулись на животе. Альфред поднялся последним, и когда двери закрылись, отсекая солнечные лучи, он узнал свою мать. — Итак, все предатели в сборе! — резко сказала она. — Не могу поверить, Магнус, что ты решился на подобную низость! Забыл о том, что в твоих жилах течёт кровь благородных нортумбрийских королей! Забыл о чести, доверии, которое тебе оказала наша семья, забыл о своём долге перед ней! Или это в тебе заговорила кровь язычников и варваров?! Мы должны были знать, что однажды это случится, — принцесса Джудит укоризненно покачала головой, — но надеялись… А ты, дорогуша! Я оказала тебе доверие, а надо было отправить на скотный двор! При этих словах Этельсвита прижалась к Магнусу и задрожала всем телом. Магнус открыл рот, чтобы ответить, но Раннхильд опередила его. Альфред понял, что грозе не миновать. Его самого в тени колонны мать всё ещё не заметила. — Вы оказали ей доверие шпионить за мной?! На скотном дворе и то работа поблагороднее! Принцесса обернулась к ней. — Так я и думала, что не обошлось тут без твоего дурного глаза! Сперва сына моего сбила с истинного пути, теперь Магнуса!.. Подсунула ему эту девку… Раннхильд лишь фыркнула и ничего не ответила. — А вы, отец Томас! Вам было оказано высокое доверие отправлять службы при королевском дворе, а вы… Допустили такое вопиющее беззаконие, ввязались в эту авантюру! Сколько этот мальчишка заплатил вам?! Именем короля, прекратите всё немедленно, если вы ещё не зашли слишком далеко! Если вас сошлют в самую отдалённую лесную церковь, это будет ещё чересчур мягким… — Матушка, довольно! — рявкнул Альфред, поднимаясь. Испуг Этельсвиты и злость Магнуса не тронули его. Он сдерживался, когда мать напустилась на Раннхильд — ему не очень-то хотелось снова попадать меж двух жерновов, тем более что Раннхильд отлично могла постоять за себя. Но когда он увидел, как побледнел отец Томас, этот добрый и благородный человек, он решил прекратить этот отвратительный спектакль. Тем более, что он приложил все усилия к тому, чтобы эта тайная свадьба состоялась, и его названный брат обрёл любовь и спокойствие, каких он сам был лишён, кажется, на веки вечные. Его мать была явно ошеломлена, увидев его: она побледнела так сильно, что это было заметно даже в трепещущем свете свечей, отступила на шаг назад. — Альфред… Что ты… И ты здесь? — спросила она, словно не веря собственным глазам. — Они и тебя втянули в это! — Она снова обвела гневным взглядом отца Томаса, Раннхильд и новобрачных. — Втянули? — Он покачал головой. — Это я попросил отца Томаса провести обряд для Магнуса и Этельсвиты. Я дал ему денег — вернее, пожертвовал Господу нашему. Я попросил ему позволить Раннхильд присутствовать, если ты спросишь, потому что мы все этого хотели. А ты не имеешь права говорить от имени деда и прерывать бракосочетание. — Альфред говорил мягко, почти вкрадчиво, но непреклонно. Если его мать станет упорствовать, у него есть против неё оружие, которое он, правда, надеялся никогда не использовать… Но она действительно собиралась стоять на своём. — Ну уж нет! Что скажет твой отец, твой дед-король?! — Глаза её гневно сверкнули. — Пусть Магнус и бастард язычника, но его мать была королевой, и это кое-чего стоит. И он будет вести себя так, как подобает принцу, и найдёт себе соответствующую жену. — Она поглядела на Магнуса с вызовом. — Никто не мешает ему развлекаться со служанками, если ему этого хочется, но… — Замолчи! — одновременно с Магнусом закричал он. Он переглянулся с названным братом и едва заметно покачал головой. Гнев переполнял его — не только из-за отвратительного поведения матери сейчас, но и из-за того, что она скрыла от Альфреда его настоящего отца, из-за её связи с королём… Что представляла из себя эта женщина, всюду обвиняющая других в грехах, в предательстве, во лжи? Сплошные грех и ложь; даже сейчас она предлагала Магнусу воспользоваться любовью к нему Этельсвиты, но не жениться… Он выбрался в проход, подскочил к принцессе и крепко схватил её повыше локтя. Слишком крепко, должно быть, потому что она вскрикнула от неожиданности и боли. В глазах её появились недоумение и страх. — Продолжайте, отец Томас! — крикнул Альфред, увлекая мать к выходу. — Я хочу, чтобы к моему возвращению эти двое были мужем и женой! Я буду свидетельствовать об этом каждому, кто меня спросит! А нам с тобой, — обратился он к ней, — нужно поговорить. Сейчас же! Они вышли во двор, и яркий солнечный свет заставил обоих зажмуриться. Воспользовавшись этим, его мать вырвалась из его хватки. Жестом принцесса отослала камеристку и стражника, ожидавших её; похоже, оба они были ошеломлены тем, что увидели. Альфред не стал ей мешать: закрыв глаза, он обдумывал то, что собирался сказать. Это оказалось слишком тяжело. Неожиданно тяжело. И даже его злость не могла сделать этот разговор более лёгким. — Что происходит?! Что ты себе позволяешь?! Отчитываешь меня на глазах у бастарда, служанки и своей дикарки! Ты что, хочешь, чтобы они потом смеялись надо мной?! Ты совсем обезумел, Альфред! Я просто не узнаю тебя… — Последние слова его мать произнесла почти жалобно. Он нашёл в себе силы посмотреть матери в лицо. Он всё ещё любил эту женщину, но и в равной степени презирал её. — А я — тебя! Вернее, я понял, что я не знаю тебя. Совсем. Мать нахмурилась. — Что ты хочешь сказать? Я не понимаю тебя. -Не понимаешь? — Альфред потёр переносицу. Выносить матери обвинительный приговор оказалось сложнее, чем он предполагал. — Когда я узнал, что Этельвульф — не мой отец, это было больно и унизительно, но я смог тебя простить. Ведь теперь, как никто другой, я понимаю, что такое любовь и страсть, и что под их влиянием любой может ослепнуть и оступиться. Я надеюсь, так и случилось у тебя с Ательстаном… Щёки его матери покрылись алыми пятнами, она не знала, куда деть взгляд. — Альфред, ты опять об этом?! — с мольбой вскричала она. — Я попросила у тебя прощения и надеялась, что ты можешь простить и забыть мне этот грех! Зачем же ты снова укоряешь меня в этом? И какое отношение моя ошибка имеет к тому, что происходит здесь? — Она кивнула на закрытые двери церкви. — Одну минуту. Я сказал тебе, что могу простить тебе это, потому что сам пережил и переживаю нечто похожее. Это правда. Но я не могу ни понять, ни простить тебе того, что много лет ты жила с моим дедом, своим свёкром, как жена! Она в ужасе отшатнулась, зажав рот рукой. С каким-то мрачным удовлетворением Альфред приметил настоящий ужас в её глазах: значит, всё было правдой. Он не понимал, почему это не огорчает его, а наоборот. Может быть потому, что он теперь знал свою мать на самом деле, и она больше не сможет дурачить его своим мнимым благочестием. — Откуда ты знаешь? — выдохнула она и тут же побледнела, поняв, что выдала себя с потрохами. Однако его мать была настоящей принцессой, привыкшей достойно встречать даже самые унизительные превратности судьбы. Слабости она дала лишь мгновение, а потом подобралась, выпрямила спину, вздёрнула подбородок и взглянула ему прямо в глаза. И несмотря на свой гнев, Альфред понял, что в глубине души не может не восхищаться ею. — Раннхильд видела тебя и Эгберта недавно. Его мать закатила глаза. — Я должна была догадаться, что без этой девчонки и здесь не обошлось. Настоящий дьявол во плоти, она послана нам за наши грехи, чтобы изводить нас. — Ты знаешь, что из-за этого она отказалась принимать крещение и выходить за меня? Сказала, что мы все лжецы и грешники, которые пытаются скрыть свои грехи за словами и вере и благочестии. И увы, я боюсь, что она права. Как ты могла?! Она скривила губы. — Если так, я рада, что мой грех спас тебя от лап Раннхильд. Ты ждёшь от меня оправдания, Альфред? Как и в случае с твоим настоящим отцом, я не буду этого делать. — Что?! Ты должна объясниться! Это же… это же отвратительный грех! — Может быть, — она пожала плечами, — но не больше, чем бесконечные измены моего мужа. Ты знал, что одно время его любовницей была мать Магнуса? Король послал его охранять границы Нортумбрии от дикой родни Квендрид, а Этельвульф вместо этого грел ей постель. Может быть, поэтому её и убили. Потом было много женщин и девушек, благородных и бедных… Мне же он не мог забыть связь с Альфредом, хотя король и велел ему простить мою ошибку. Мне больно об этом думать, сын мой, но похоже, твоя северянка даст тебе в полной мере почувствовать, что такое, когда тебя ни во что не ставят. Вот так было и со мной: для Этельвульфа я стала пустым местом, а может быть даже и хуже. А я смотрела на его отца и сожалела, что мой муж ни капли не похож на этого сильного, благородного, умеющего думать и прощать человека. К тому же, в ту пору твой дед был ещё привлекательным мужчиной… Рядом с ним я чувствовала себя кем-то большим, чем ничтожной грешницей. Может быть, я буду гореть в аду за эту связь, но я ни о чём не жалею. Когда-нибудь ты поймешь меня. Альфред только покачал головой. Поступок матери не стал для него менее отвратительным, но его шокировало то, с какой гордостью она несёт это. Похоже, она действительно ни о чём не жалела. А он сомневался, что сможет её простить даже на своём смертном одре. — Вот, что я скажу. Сейчас мы вернёмся в церковь, и ты поздравишь Магнуса с женитьбой… — Ты спятил! — Вовсе нет. Ты поздравишь его с женитьбой, — с нажимом повторил он, — и не станешь делать ничего во вред ему и Этельсвите. Но если ты попытаешься, твоя ужасная тайна станет достоянием общественности, уж я об этом позабочусь. Деду нечего опасаться, но для тебя это станет погибелью. Она отступила от него на шаг, прижимая руку к груди и качая головой. — Я не понимаю, Альфред! С каких пор ты стал таким жестоким? Ко мне! Я твоя мать! Почему? И ради кого — ради тех, кто не достоин твоей защиты! Что с тобой стало? — Что со мной стало? — Он провёл ладонью по лицу. — Полагаю, я избавился от некоторых иллюзий и поумнел, стал ценить ту немногую правду, которая есть в моей жизни. И, в конце концов, я хочу, чтобы хоть кто-нибудь был счастлив.