зеркальный коридор

      Он понял принцип своего питания и, соответственно, выживания. Только после хотя бы полстакана разбавленной в воде соды он может спокойно есть… странно, что сода имеет для него вкус, а еда — нет. Совсем. Какая-то нейтральная жижа на языке, которая все же утоляет голод. Не радует поглощать неприятную массу ради того, чтобы не помереть, но радует спасение. Он не умрет. Не умрет от голода.       Рави волочился на кухню, шатаясь и держась за стену. Он жмурился: его глаза болели, но видеть он уже мог. Еще немного, и черных красок в его жизни совсем не станет — больше не придется то и дело закрывать глаза. Конечно, с излечением снова забросит Кенни своего сына, но такова судьба мальчишки. Он просто знает — так будет, — и ничего не может изменить. Одновременно это и разочаровывает, и обнадеживает. Разочаровывает, потому что больно, когда на тебя в один момент становится наплевать родственнику. Обнадеживает, потому что коли Кенни относительно все равно — Рави относительно свободен.        Может, дальше будет лучше? Может воспоминание и фантазия станет реальностью? Ведь эта мысль действительно материальна. Отец спокоен и временами поговаривает о Леви из разведки. Говорит он не самые лучшие вещи, но если еще говорит — значит тот живой и, судя по всему, здоровый. А чтобы увидеть его снова, надо сначала поступить в кадеты, а потом не сдохнуть. «Отличные» перспективы.       Рави часто ловил себя на мыслях о Леви. Слишком много о нем думает… о том маленьком человеке, который почему-то приходит во снах и является символом семьи. Что-то родное, свое. Именно он мягкими руками сжимает ткань рубашки на спине и именно он отдает свои последние капли тепла. Это сны и мечты, но они оставляют не только послевкусие горечи: вместе с тем оседает в подсознании ощущение, будто обволакивает мягкая шелковая ткань.       А еще оседает сода в стакане. Белые крошки легли на прозрачное дно стакана, а после глотка во рту появился какой-то приятный, но чужой вкус. Рави залпом осушил посудину до последней капли, последней крупинки, а после схватился за чашку то ли с кашей, то ли с бульоном. И не различает больше, что и где… да и нечего париться по этой причине. Пора бы выкинуть из головы хотя бы мысль о еде. Что же насчет Леви — пусть дальше обитает средь вакуума в черепе. Сколь бы ни было от этого тяжко, с тяжестью парадоксально сочетается облегчение. Рави поставит Кенни перед фактом, что уходит на службу, а далее поступит в Легион. Ради того последнего, кто остался у него.       И почему так больно, когда слово «последний» становится одним из ключевых? Во влажной тьме, в липком тумане, в бесконечности человеческих путей, сплетенных в едкий клубок. Грязные и скверные сосуды Вселенной. Ни одному простому человеку не повезло, ни один герой не был счастлив. Все плещутся в одной бочке кипяченых помоев, и лишь некоторые везунчики усажены на бортики Судьбой.       Как же тяжко. Ни один герой не был и не будет счастлив. Леви — герой? Он спас Рави. Он в Легионе, закиданном гнилыми помидорами, но идущем по пути свободных. Да, они никогда не выберутся из помойного бочонка, но хотя бы высунут головы из вонючего варева и увидят, как все есть на самом деле. Поплатятся жизнями, поплатятся человечностью, но увидят. Хотя бы стряхнут грязь с крылатой эмблемы на плаще. Рави знал, как выглядит их эмблема — у него же под кроватью валяется скомканный и запачканный уже высохшей кровью плащ. Зеленая грубая ткань омерзительна, словно под кроватью лежит не тряпка с нашивкой, а чей-то труп. Конечно, это же плащ мертвого разведчика. Где брал эту вещицу отец, никто не знает, но таким «подарочком» Кенни хотел сказать точно уж не: «вступай в разведчики побыстрее!».       А он все равно вступит, если последний, кто есть у него, останется там и в живых. Он должен хотя бы увидеть его. Хотя бы поблагодарить, отбросив свои влажные фантазии о том, чтобы обнять. А вдруг на самом деле Леви такой же черствый, как папа, но не такой хладнокровный? Он точно обошелся без рыбьей крови. Он человек, Рави чувствует. Кто бы еще пожалел мальчишку, который бежит от очень уж опасной банды? Только он.       Рави часто думал о красоте Леви. Он красивый? Низкорослый, грубоватый, лишенный пропорций, с ужасными синяками под пугающими одними своими бликами глазами. Красивый. Он не может быть уродливым. Да будь он каким угодно — хоть косым и кривым — настоящие люди с настоящей душой не могут быть ущербными. Ущербные — это аристократы, стоящие жадной толпой у трона и их дети: мальчишки и девчонки кукольной внешности с гнилыми душонками. А Леви красивый. Для сына наемного убийцы он и вовсе лучше всех. Прекраснее, живее.       Чем дальше в лес, тем больше Рави хотелось потрогать его живого. Проверить, все ли он помнит. Правда ли, что у него жидкие волосы, жуткие руки и глубокий шрам через всю ладонь? Парень осознавал, что вряд ли кому-то кроме него может понравиться этот человек. Ну и черт с остальными, главное, что сам Рави принял его за свой очень уж неидеальный идеал.       Именно для него идеал. Потому что герои несчастны и красивы — верно?       Рави поставил на стол пустую посуду и шлепнулся на стул, сквозь кислотно-цветные пятна глянул в окно. Он немного посмотрит, а дальше закроет глаза ладонями и ощутит, как горят глазницы после долгого распознавания светлой картины. Ну и плевать, что жгуче-тяжко под веками. Плевать, ведь он не крот, чтобы жить во тьме. Однажды он должен будет взглянуть незащищенными глазами в небо над головой. Не в то небо, что городское и виднеется сквозь оконное стекло, а небо настоящее, светло-голубое с редкими выбоинами облаков. Которое за стенами. Солдаты Легиона часто организуют вылазки за стены, пусть и гибнут там пачками. Вылазки их никогда не бывают бесцельными: они ищут правду, они хотят узнать, откуда приходят монстры и что скрыто ото глаз обычного человека. Люди, сидящие на бортиках помойной бочки, знают все, видят свысока, а далекие от власти довольствуются иллюзиями. Титанов можно победить — вот в чем уверены разведчики. Их цель — свобода человечества от каменных и психологических рамок. Это ключ от клетки.       Парень тряхнул головой и наконец-то закрыл горящие с непривычки глаза.       — Уже сам поел? — отец присел на соседний стул и несколькими движениями заварил что-то наподобие чая. Больше это похоже не на чай, а на дерьмо, потому что заварка и холодная вода — вещь на любителя.       — Да. Я не могу постоянно быть беспомощным. Нагружать тебя — тоже, — Рави опустил голову на стол и расслабился: руки его повисли палочками, а спина криво выгнулась. — Пап.       — Что? — Кенни отхлебнул из кружки самодельный яд повышенной опасности и провел ладонью по жидким темным волосам.       — Я хочу в разведку. Мне незачем оставаться здесь. Когда я смогу поступить? — то, что ему могут отказать, он опустил. Не хотелось допускать такой возможности.       — Зачем тебе это нужно-то? Неужели бунтарский дух в тебе проснулся? — он усмехнулся и двумя глотками допил «чай». — Тогда забей. Не умирать же ради подросткового рвения к движению против течения.       — Пап, я бы никогда туда не пошел. Но там Леви. Ты рассказывал, что там есть Леви. Я хочу пойти ради него, — говорить об этом не хотелось, но других аргументов ему в голову не пришло. — Я все еще помню его. Пап, я все еще помню его! — он прокричал слова, вырвал их из души и выбросил, попутно медленно, но напряженно поднимая голову со стола. — Не забуду, пока не поблагодарю, пока не отплачу ему за все, что он для меня сделал.       — Уж не знаю, что он для тебя сделал. Как по мне — ничего, лишь стал твоим воспоминанием, твоей фантазией. Причем это все мучает тебя. Почему бы не забить на этого Леви болт, сынок? — по его тону можно было определить, что он больше не «сынка» убеждает, а себя. Потому что он сам не может забыть, сам не может оставить. Он тоже все еще помнит. И говорит он это не для собеседника, а для чего-то, спрятанного глубоко внутри своей души. Чего-то, что не дает нормально забывать, забывать так, как делают это нормальные люди.       — Ты и сам-то не можешь болт забить, зачем мне советуешь? — Рави улыбнулся криво и по-дурацки, морщинка проявилась в уголке его губ. — Тем более, что я сам сделал выбор.       Кенни поднял взгляд и в сию же секунду поймал на себе встречный: белки глаз покрасневшие, серебристые от бликов света зрачки и безумная пустота. Свихнулся, что ли? Мог. После того, как его столь не хило шибануло — мог. Да и Леви этот сведет с ума кого угодно, Аккерман старший знает по себе. Не он ли не может отпустить племянника, время от времени укрывая его плащом болот и туманов? Он раз за разом, вновь и вновь дает ему волю, но раскаляется опять в жилах кровь, в очередной раз хочется поймать его. Возможно для того, чтобы убить — тогда точно уж никуда не денется, могилку Кенни ему выроет прямо рядом с домом своим; возможно, чтобы просто в очередной раз увидеть. А может, хочет он дать ему что-то вроде урока? Леви должен понять, что никто не вправе распоряжаться его жизнью, кроме Судьбы и его самого. И не дядюшке точно решать. Хочешь жить? Борись. Хочешь смерти? Схвати же кинжал, вырви же из чужих рук пистолет: воткни лезвие себе в глотку, пусти пулю себе в лоб. Сделай сам, а не смотри на кого-то с мольбой. Сделай так, как тебе понравится. Ну, или в крайнем случае, как понравится Судьбе. Или ты у нас не фаталист?       Рави. Глупый мальчишка.       И за него решать Кенни тоже права никакого не имеет, и в этот раз даже пытаться не должен. Пускай тащит свою задницу, куда пожелает, отец лишь предупредит его о том, какой может ждать исход.       — Разведчики мрут как мухи. Разведчиков не любят. Ты готов жертвовать своей нервной системой и, возможно, жизнью только ради этого воспоминания? Палку не перегибаешь?       — Нет. Я решил — я не отступлю. Разве я не буду жалеть, если останусь тут навсегда, а потом ты притащишь и закопаешь у порога руку Леви, завернутую в плащ? Уж пусть лучше я притащу. Или же это он тебе принесет кусок меня? — парень рассмеялся и закрыл глаза. — Так что? Сам пустишь или сбежать мне?       — Я не буду тебя держать, — Кенни пожал плечами и хлебнул уже заварки с носика чайника. — Только не будь очень уж бездумным. Поправься сначала, а там я тебе устроиться помогу.       — Поможешь мне устроиться? А разве ты не преступник? — Рави хохотнул и откинулся на спинку стула, запрокинул голову назад. — Кердык не случится?       — За это можешь не беспокоиться. Я знаю, что делаю, — отец поднялся из-за стола и положил ладонь на плечо внезапно и беспричинно развеселившегося юноши. — А теперь прекращай свою трагикомедию и пиздуй спать.       Рави сам не знал, почему ему сейчас так весело. Или не от веселья он улыбается и смеется, а от безысходности и пустоты внутри? Именно. Тот, за кем он так хочет следовать, оставил ему только кусочек своего вакуума из черепной коробки и горсть космоса из души. Больше ничего. Прекрасно-больно внутри, а в голову порой лезли такие заумные до глупости мысли, что не хотелось после вовсе ни о чем думать.

***

      Чем больше он поправлялся, тем меньше ему хотелось смотреть на мир сквозь прозрачные бесцветные стекла. Страшно. Все, что он видел вокруг себя — страшно, все, что он должен созерцать в будущем — еще хуже. Он начинал осознавать — действительно осознавать, — насколько отличается слово от дела. Он чувствовал реальность каждой клеточкой, каждым рецептором на коже: будет не так просто, весело и благородно, как он представлял себе поначалу. Нет, не станет героем, совсем наоборот. Превратится в обузу людей, ненавидящих разведчиков. Кто-то ненавидит обоснованно, а кто-то по стадному инстинкту.       Смертник. Рави знал, что он идет становиться смертником. Унести на тот свет максимальное количество тварей, и унести вместе с собой. Сколько же неопытный и неловкий пацан протянет на вылазке? Наверное, первой и последней вылазке.       Парень сидел в комнате и внимательно рассматривал «крылатую» нашивку, запачканную кровью. Жутко. Нет, ему не хочется умирать, но назад пути уже нет. Ведь позади него — пустота, а впереди, вдалеке где-то, сверкает огонек надежды в руках низкорослого человека. Незабываемого, сводящего с ума и тянущего за собой других. Кенни несет за собой накидкой грязь и водянистую дымку, а Леви тащит камнем на спине безумцев. Живых и мертвых безумцев. Разве нормальные люди пойдут добровольно в Легион? Нет. А Рави почему идет? Потому что он больше к нормальным не относится. Крыша едет не спеша.       Он печально улыбнулся собственным мыслям и захлопнул ставню, чтобы из окна больше не летела в комнату пыль. Плащ мертвого разведчика он бросил под кровать, а сам уселся за прожженный и исцарапанный стол. Теперь-то он, когда более-менее похож на физически здорового, сможет вернуться к своему истинному предназначению, к своей отдушине. Алхимия. Сейчас-то он уж точно разгадает, что там мама ему по наследству оставила. У него осталось не так много времени… несколько месяцев — и набор в кадеты. Там выживет, отслужит, а дальше посмотрит.       Рави открыл тетрадь и взялся перечитывать записи, бубня текст себе под нос. «Значит, я должен…», — прошептал он, рукой стараясь нащупать пробирку под определенным номером. И вот уже собрался вторую искать, как без стука заскочил в комнату Кенни, не забыв при том дверью хлопнуть.       — Ну, чего тебе, пап? — спросил парень раздраженно-устало и для безопасности вернул склянку на место.       — Да там такие страсти начались… Короче, выход твой скоро! — ударил он на радостях ладонью по стенке.       — Что случилось?       — Дерьмо случилось. Но нам с тобой в самый раз.       Он словно резко проснулся после кошмара.       Его сердце заколотилось, а тело замерло, словно в параличе. Еле-шевеля губами, он прошептал: — Что с Леви?