зеркальный коридор

      По его взгляду сразу было видно: он не врал, что убивал, и не врал, что то было не его решением.       Во взгляде красивых темных глаз не читалось ничего, помимо отторжения, как некой чужеродной бактерии, истины, отречения от собственных чувств. Именно под его рукой погиб отряд Леви, именно с его молчаливого согласия полегло несколько десятков иных солдат — а он отрицал, не верил, мотал головой, оправдываясь перед воображаемым отражением в таком же воображаемом зеркале. С трудом юноша поднял глаза на капитана — точно не его капитана, чужого. Его встретил взгляд выцветший, полный боли, полный невысказанных обвинений, обузданного толстыми стальными цепями гнева.       Он, якобы сильнейший, не должен бесноваться дальше, и он не может дальше бесноваться. С чего бесноваться? Минута молчания прошла. Впереди его ждет еще ночь молчания, курева и пьянства. Если он, конечно же, доживет хотя бы до захода солнца. Можно попробовать и дожить, почему бы и нет! Надо разве причину для существования найти. Какую-нибудь такую причину, чтоб блевать от нее не захотелось гнилью, рыдая в собственную душу попутно. «Человечества ради» к таким причинам, честно признаться, не относится. Аж гадко, насколько честно признаться.       — Ты бы не убил их, если бы на самом деле не хотел этого, — Леви с трудом держался на ногах, одна из которых — раненая, и он говорил сдавленно, однако спокойно, сдержанно. Пытался сделать вид, что ничего не произошло, что ничего не изменилось.       Слишком мужественным он казался для своего роста, не внушающего никакого страху, и еще менее внушающего страх телосложения. Не то, чтобы он показался тонкокостному Яше худым: скорее, непропорциональным, миниатюрным. Он боялся Леви только в моменты, когда тот с тоненьким лязгом вырывал из карабинов лезвия и кидался на врага аки-полоумный.       А еще он боялся Леви, когда тот говорил такие вещи.       — Я исполнял приказ, — он развернулся на каблуках всем телом и неуверенно, будто замедленно, зашагал к капитану почившего отряда. — Какой к черту… какой… — он хотел закончить чем-то вроде: «какой к черту „хотел“?», но остановился вновь, проглотил собственные слова и подавился ими. С несколько секунд он стоял неподвижно и не мог собраться.       На миг ему показалось, словно мертвецы следят за ним. Следят через глаза капитана Аккермана. Такие странные глаза! Душу его жжет, щиплет, и видно оно, и гнев в нем не горит, а догорает, тлеет в толстенных стальных цепях, и он сам глядит почти бездушно, почти растерянно — глядят вместе с тем сквозь грань двух миров мертвецы. Глядят, хотят мести.       — Я…       — Убийца ты, — капитан тяжело выдохнул.       Бабах. Выстрел! И почувствовал Яша себя именно так: ему выстрелили в лоб. Он стоял не в силах шевельнуться, стоял и глядел и пусто и внимательно одновременно, не мог ничего сказать, даже вздрогнуть не мог. Пуля прошла сквозь мозг, с хрустом проломила затылок и вмазалась в ствол дерева позади пораженного.       Капитан Аккерман спокойно менял лезвия на новые, а тонкое лесное эхо двух простых слов, сказанных им, умело подыгрывало эху выстрела. У Леви не было никакого оружия, кроме языка — и, имея пару жалких царапин от холодного оружия, Ян все равно чувствовал себя именно подстреленным и именно в лоб.       — Нет, — юноша шевелил губами в попытках хотя бы отрицать истину внятно, но не мог. Казалось, вот-вот выпадут мечи из дрожащих рук. Его слишком рано заставили в полной мере осознать происходящее. — Я не…       Леви понятия не имел, что ему отвечать: только стальные лезвия кровожадно облизнулись, блеснув на рыжеватом свету. Где-то там, на западе, солнце, похожее на огромный горячий ночник, клонилось к горизонту. Яша дернулся и перехватил клинки удобнее, и его молодое, малость неаккуратное лицо исказилось в неясном чувстве: он не понимал, на что злится, и злится ли вообще. Была б тумбочка под ногами — без сомнения, он пнул бы ее. Но рядом только дерево да капитан мертвого отряда, и он явно не собирается просто стоять и ждать. В черных глазах словно закрутились шестеренки, как в неком расчетном механизме; тогда он сорвался с места, плавно и быстро одновременно, и только собрался он сомкнуть лезвия клинков, как лезвия ножниц, где-то на уровне головы Аккермана…       … человек высокий, но явно ниже него самого, такой же худощавый, без капюшона и в рваной рубашке, упал прямо сверху, перед ним — нити красного света словно следовали за его прямым, явно неадекватным взглядом. С лязгом и скрипом разлетелись в стороны обломки ломкого и гибкого металла, а он — этот сумасшедший — вмиг отскочил назад и, хрипя, чуть ли не рыча, встал, как стена, перед капитаном. Его грудь и прямые, походящие на вешалку плечи подымались, спускались снова, снова подымались. Казалось, он что-то скажет, но он только рванул вперед с новой силой и замахнулся на Яшу. Промахнулся, конечно, но не сильно — Яша-то отскочил, вскрикнул от резкой боли — из его щеки хлестнула кровь так сильно, будто до кости продрало. А этот — именно Этот, иначе его никак не назовешь — накинулся сверху, и обломанные мечи вонзились в трещащую от происходящего ветвь по бокам от головы полицейского — и лезвия были направлены на его виски. Седой парень с налитыми кровью глазами наклонился над ним: руки его, без перчаток, уродливые и с кривоватыми пальцами, схватились за шею Яна, а тот только смотрел, не находя в себе сил вскочить и прямо сейчас его уделать. Ну, мечи же в руках, почему он не может, почему?       — Это ты сделал? — прошипел неадекватный. Его глаза загорелись ярче.       Рави чувствовал, как он замахивается — видел по движению плеч. Тогда он успел перехватить его руки и сжать их с такой силой, с какой, кажется, еще ни за что не держался: кожаная куртка с эмблемой единорога затрещала, один из рукавов пополз по шву. А еще Рави хорошо, просто чудесно чувствовал запах крови чужой и шум крови собственной в голове. Ребра нервно сдавливало нечто ему самому непонятное: ему хотелось разорвать не только его куртку, но и его самого. На куски. В костяные щепки раскроить ему череп, а лучше снести ему волосатую башку и наколоть на вон тот красивый сук.       Леви стоял и осознавал, что у него опять просто слов нет. А Линдберг повернулся к нему головой, удерживая руки Яши, и посмотрел взглядом все таким же ненормальным, однако более мягким:       — Поймал! Можете снести ему голову, — и сказано это было так ласково, будто пацан ему предлагает конфетку отведать.       Там капитан Аккерман — впервые за всю вылазку — и сел:       — Я воздержусь, рядовой. Видишь ли… — он подтянул к себе больную ногу, бросив после мимолетный взгляд на ранение.       — Понял, — его рука дернулась во имя салютования, но он вспомнил, что сейчас он кое-кого ей держит. — Дайте мне приказ.       Он чувствовал на себе удивленный взгляд; оттого ощущал себя как-то неловко, только вот отступать, как он считал, было поздно. Прямо перед и под ним та еще гадюка, посмевшая тронуть Его, нанести Ему ранение. Он же пытался даже убить! Почему, ну по какой такой причине капитан смотрит на него едва ли не с осуждением? Чему он удивляется? Тому, что его хотят защитить.       Приказа не было. Юноша вздохнул, резко отпустил руки мнимой добычи и, нелогично для себя же, с силой нанес несколько ударов по голове полицейского: один за другим, быстрые, не очень аккуратные, но до крови из носа и синяков на щеках, фингалов под глазами. Черные глаза Яна остекленели, опустели, как у мертвеца, а у Рави не было времени проверять, дышит ли он: просто отключился или помер? Все равно. Главное сейчас — помочь Леви и вместе с ним уйти.       — У Вас есть сигнальная ракета? О бедствии, — он встал, весь изодранный об ветви, не то серьезный, не то все еще находящийся вне себя. Сам не понимал, что сейчас чувствует. Боялся лишь реакции капитана. Вдруг поступил слишком неправильно, вдруг капитан не поймет, осудит?       — Нет, — но он не осуждал.       Линдберг быстрым, скачущим шагом подошел к нему и опустился рядом с ним на одно колено для удобства. Послышался треск ткани, говорящий лишь о полной и бесповоротной кончине заплатанной рубашки рядового.       — Ради чего?       — Я бы все равно выкинул, а перевязать Вас важнее, чем сохранить этот кусок… ну… этого… как ее… ткани, вот! — он весь раскраснелся то ли от жара, подступившего в приступе злости, то ли застеснявшись своей забывчивости. — Привстаньте на колени, пожалуйста… — и еще сильнее покраснел, — … это чтобы я перевязал Вас. Вот.       — Ладно.       Леви больше не возражал ему, потому что возражать в подобной ситуации, как минимум, глупо. Первая помощь — это когда или подставляй свою жопу раненую, или иди подыхать, ибо никто уговаривать тебя не станет. Он тяжело выдохнул и, как его просил этот странный парень, встал на колени. Кровью пахнет. Отчетливо пахнет. По белой штанине растекается, красная, горячая, клеит грубоватую ткань к бледной, истертой ремнями привода коже, и… снова же, пахнет, снова же отчетливо и… не снова же, но какой же этот запах — нет, аромат — приятный, манящий. Сладковатый. Руки дрожат. На миг захотелось не перетянуть ранение, а слизать к черту всю эту кровь, саму рану зализать. Почувствовать кровь настоящего теплого человека на губах и языке; человеческую, черт возьми, а не вонючую, выпущенную кухонным ножом из подвальной гадкой крысы. Черт-черт-черт. Фу. Мерзко. Нельзя. Кого угодно сожрет, будь то крыса, человек или даже насекомое, но Леви, о нет, он и слезинки его не стоит — и капельки его крови тоже.       — Капитан Леви, — и потому он присел перед ним как можно более спокойно, придержал его аккуратно своими тонкими руками. Не сорвется, конечно же, он не сорвется, просто не посмеет позариться на столь высокое, ему самому дорогое, святое. Как же не к месту ему вспомнился тот самый вечер, когда он пил чай с Леви; так же не к месту, как тогда он пялился на его худые и вместе с тем крепкие ключицы, на его сильную шею. Пялился и плавился, и сейчас как с ума сходит — нет, бежит с поля адекватности, тапки роняя — скрыть надо, что считай краснеет от стыда.       Он думал, капитан окажется беспомощным — а капитан, вопреки его «думам», казался просто-напросто временно затаившимся, будто вот-вот он встанет, чтобы вновь обратится в сильнейшего воина человечества.       Мужчина не вставал: он лишь сдавленно, хрипло дышал, морщился и вздрагивал в попытках перетерпеть боль, причиняемую ему тугой перевязкой.       — Потерпите. Я заканчиваю, — его руки резко дернулись в стороны, затягивая ткань на тонкой, короткой, однако глубокой ране, уродливо рвущей белую кожу помоечного божества; его взгляд уже не перескакивал с нитки на нитку, а плавно растекался, как целительная мазь, поверх затянутой донельзя повязки. — Готово, капитан, — он поправил узел и встал, не уверенный в том, что сделал все правильно. — Не слишком туго?       — Нет. Спасибо, — он поднялся на ноги, придерживаясь за Рави, и тот около двух секунд дрожал и пытался удержаться стоя. Он ведь и не ожидал, что они с капитаном весят почти одинаково… думал сначала, капитан, маленький такой, точно весит не больше полсотни кило! Ага… вот те, бабушка, и полсотни кило! Тяжелый аки лошадь. И как он его тащить теперь будет?       — Нам нужно быстро отсюда уходить, капитан, — Рави понимал, что говорит сейчас нечто очевидное, но промолчать рядом с Леви он не мог. Нет, не то, чтобы обязательно надо поумничать: скорее, нарушать тишину, отвлекать своего человека от боли. — Газ есть? Двигаться сможете?       — Газа очень мало. Двигаться — с трудом, — капитан отвел бесстрастный расслабленный взгляд куда-то в сторону. — Нам в ту сторону, — указал кивком.       — Вы не можете ошибаться? — он нахмурил белесые, почти незаметные на лице брови.       Есть ли в его душе место для недоверия к старшему кузену своему? Есть. Мало — но есть. Потому что даже тот, за кого он готов выгрызть чей-нибудь кадык — живой человек, который может ошибиться. И сейчас Линдбергу казалось, что бывший руководитель элитного отряда неправ. Он не мог себе объяснить, почему он так сильно перед самим собой оправдывается: разве это не нормально, увидеть у кого-то в словах неточность? Даже если этот «кто-то» — лучший воин человечества и надежда одного маленького глупого человека? Даже если он боится прикоснуться к нему, он должен был сказать, не чувствуя при этом угрызений совести!       — А куда еще предложишь? — он быстрым движением повернул голову к собеседнику.       Собеседник с несколько секунд напряженно молчал.       — Я не могу ждать тебя. Или говори сразу, или не возникай. — Голос Леви Аккермана уже стал прежним: громким, грубым, командным, но словно расслабленным каким-то. — Ну?       «А куда вы денетесь без меня, капитан Леви?», — чуть было не спросил у него Рави, но осекся еще раньше, чем рот открыл. Какое право он имеет высказывать вслух подобные мысли? Тем более, что Леви сможет и без него справиться, если рогом упрётся. И все равно: лучше всего, если он поможет ему, поделится с ним газом и укажет верный путь. Рави с самого начала вылазки знал по карте, как выглядит этот лес, и он понимал, где они примерно находятся, и как выйти в центр, но… черт, что-то ему подсказывало, что в центр уже поздно! Что вообще… вообще многие вещи уже поздно делать! Они тут так долго…       — Нам нужно примерно на северо-запад, если мы хотим успеть к повозкам. На центральной дороге леса, капитан, нас могут уже не ждать.       — А с чего ты решил, что нас точно не ждут? — Леви оперся спиной о ствол дерева. Он собирался сложить руки на груди, но те только дрогнули: не вышло бы, мечами уже заняты.       — Мне… чутье подсказывает. Я привык доверять своим чувствам: они никогда меня не обманывают, — Рави почему-то отвел взгляд в сторону. — А Вы можете поверить?       Какое-то время Леви холодно и спокойно смотрел на того, с кем вместе ему придется выбираться из дерьма. Он будто настолько не мог вникнуть в услышанное, что в ужас пришел.       — Что-то не так, капитан Леви? — парень снова поднял на своего временного командира глаза: с опаской некой.       — Твои попытки ворожить в нынешней обстановке… — казалось, будь его воля — вмазал бы с ноги. Рукой не дотянется до этой слишком задумавшейся рожи. — Спустись на землю, солдат.       — С дороги они уже уехали — пока мы здесь разговариваем, — Рави медленно зашагал к нему, тихо постукивая по дереву низенькими каблуками — уже где-то ободранных — ботфорт. — Вы сейчас должны взять часть моего газа и… сколько сможете. А когда не сможете — мы спустимся на землю и я буду придерживать Вас, чтобы там Вы и не скрючились. А потом… — Рави остановился прямо перед его носом, -… а потом, когда мы спасемся — Вы вмажете мне, — и тогда он улыбнулся слишком наивно и чисто, так, как улыбаются ангелы, поманил его за собой.       Он будто по взгляду читал, о чем думает Леви, и он готов был на все, лишь бы не отказываться от собственных предчувствий. Он знал — все уже далеко, а тех, кого могли отправить на поиски не то, чтобы их двоих, а хотя бы капитана; что их уже сожрали, если таковые были. Он знал, что даже если бы у него самого или Аккермана была сигнальная ракета — пользы здесь из нее не извлечь. Что дальше?       — Знаете, капитан, я сглупил. Нам могут понадобиться ракеты на равнине, и они, возможно, есть у того человека. Ну, а еще я забыл — здесь невозможно откачать газ. Поэтому просто берите мои баллоны — они полные чуть больше, чем наполовину, — аж в горле ему больно стало. Он никогда не говорил так много, никогда не рассуждал вслух, никогда столько не оправдывался перед кем-то.       — А ты?       — А я возьму ваши. У вас сколько?       — Наверное, меньше трети.       — Я сэкономлю, — он не знал, как, но знал, что у него выйдет. Он начал как можно быстрее снимать с себя баллоны с газом, даже не спрашивая окончательного решения у Леви. Пусть упирается как угодно — а Рави все равно сделает так, чтобы капитану лучше было; чтоб, коли самому не выжить, так его спасти. — Ну, сделайте, что можете! — поторопил он. — Мы не можем оставаться тут долго.       Леви тяжело выдохнул и принялся снимать свои баллоны. Почему-то он начинал доверять этому сопляку: он не мог, наверное, сейчас ему не довериться. Он, по идее, должен был подозревать этого юнца в хорошей актерской игре и шпионаже, однако… сам не верил, что у этого человека может быть что-то плохое на уме, что он может оказаться частью какого-нибудь там хитроумного плана. Словно все эти странности в поведение солдата — сама его природа. Вот такой вот он. Чудной, неаккуратный даже в мыслях и эмоциях. Люди обычно как будто имеют определенный окрас: а у Линдберга нет никакого окраса. Он просто последствие взрыва кислотных красок, разметанных по стене: где-то ярко, где-то тускло, где-то — грязь. Есть в голове рядового порядок? Бардак, наверное. Вот и ведет себя так, что понять его нельзя.       Понять нельзя, а довериться — можно. Вот он, сам крепит ему свои баллоны и смотрит, взглядом молвит: «я никогда не причиню тебе вреда». Дышит прямо в живот, его руки подрагивают, но вовсе не оттого, что он сомневается в правильности совершаемых действий. Он стоит пред ним на коленях, как пред Богом самим, боясь коснуться его.       Щелк — в голове и в механизме УПМ. И теперь Рави перешел на себя, уже совершенно спокойно он крепил на свой пояс почти опустошенные карабины с газом. Нет: в выборе своем он ни капли не сомневался.       — Разомнитесь немного. Я сейчас, я должен обыскать этого… его, — он закончил слишком быстро для себя самого, он сам не понимал, почему он ни разу не запутался и ничего не забыл. Он развернулся, считай, в прыжке, и, тоже считай, что сразу же, оказался рядом с телом Яна.       Склонился и зашуршал тканями, снова защелкали застежки, наверное, пояса и карманов. Разочарование кольнуло его коротким приступом и бесследно исчезло, когда он не обнаружил никаких сигнальных ракет, помимо одной розовой. Единственное, что он мог сделать — на всякий случай скинуть эту самую ракету вниз, где ее, наверняка и в скором времени, может раздавить какой-нибудь симпатичный титанчик. А еще он мог бы отстегнуть вон тот ремень…       А то, видите ли, убить этого волосатого Рави не успел сразу, сейчас не хочет выглядеть тупо и тратить силы, а если лишить его связи с напарницей — у этого полицейского есть шанс потеряться и сдохнуть в мучениях.       Линдберг второй раз за свою жизнь подталкивал человека к смерти от рук титанов, но сейчас, в этот второй раз, уже совершенно осознанно. И уже можно быть уверенным — кошмары сниться не будут. Ну, разве этот уебок смерти не заслужил? Если бы Рави не успел, он бы и убить его капитана мог… но теперь будет убит сам. В голове промелькнула маленькой шустрой птичкой мысль о том, что он, возможно, уже второй подряд раз как становится убийцей, но эту птичку кадет моментально подстрелил — испуганно и безжалостно. Он никогда не рубил головы, никогда не затягивал петли на чужих шеях, никогда не резал тела на куски — он лишь хочет обезопасить себя, обезопасить все, что ему дорого.       Он обернулся, а Аккерман теперь его как не замечал: он, странно пошатываясь и вздрагивая, стоял уже к нему боком, вглядывался в темнеющую с каждой минутой зеленую чащу, слушал шум ветра в листве. Видно, он побаивался услышать посторонний звук, пусть смерти не боялся. Ну, как сказать, не боялся… боялся, что та будет унизительной, мучительной. Хоть какая-то гордость у слуги целого человечества осталась. Даже «повеситься» звучит романтичней, чем сдохнуть от рук твари, которой он не успел хотя бы за товарищей отомстить. Леви повернул голову, и его тяжелый взгляд медленно завис на Рави. Повис, скорее. Как камень.       Ветер дунул сильнее, поднимая в воздух темно-зеленые, где-то порванные, плащи с эмблемами, растрепал он седые волосы, поднял отросшую за долгое время челку, оголяя шрамы на его лбу. Но капитан не заметил — капитан смотрел в его глаза так неосознанно, так грузно, с такой обидой и болью, что казалось, вот-вот надломится грязный лед его радужки, надломится — и слезы вырвутся фонтаном. Литры невыплаканных слез, отдающих спиртом, которым их периодически глушили. Рави замер поначалу так, как замирают животные, почуявшие приближение опасности, а после рывком выпрямился… а потом растерянно наклонился снова, вспомнив, что оставил пульты УПМ с лезвиями у себя под ногами.       — Я ничего не нашел. Мы… мы просто пойдем, — он замялся, совсем изменился, но не покраснел, бледный от волнения, почти посиневший. — Ну, полетим…       — Хорошо, — Аккерман все так же тяжело и грузно отвел взгляд куда-то в сторону. — На северо-запад, говоришь? Подскажи-ка мне, с какой это стороны, — к нему возвращалась его обыденная, свободная и грубоватая манера речи. Как думал Линдберг, она проявлялась не только и не столько в словах, которые он говорит, но еще в тембре его голоса, в скорости произношения. Грубо иль нет — а приятно звучит, по-родному греет.       — Там, — Рави указал дрожащим тонким пальцем. — Микаса хоть и терпеть меня не может, но… да… она, короче… ну, она, впрочем, все равно сказала мне, что изначально будет двигаться туда, где остальные, — он выглядел уверенным и не очень одновременно. Как тут быть уверенным? Ситуация настолько страшная, что как-то немного насрать становится, насколько ты хорошо понимаешь, куда двигаться. Да хоть десять раз ты знаешь, что двигаться — туда! Невольно боишься ошибиться. — Но она ничегошеньки мне не сказала про подмогу. Только про то, что, может быть, нас подождут.       — Понял. Кстати, — он резко, но вместе с тем спокойно дернул подчиненного за рукав и пихнул прямо в указанную им сторону. — Аккерман-то действительно летела с Эреном туда. Именно туда, куда указал ты, — почти прошептал на выдохе капитан.       — Вы… ну, Вы не догадались сами? — Рави повернулся к нему полуоборотом туловища и уставился на него блестящими непониманием глазами.       — Может и догадался, — он пожал плечами. — Не тормози, рядовой.       — Стойте… неужели Вы начали подозревать меня в шпионаже?! — и чуть ли не подскочил на месте, уперся ногами в древесную кору, как баран — и не сдвинешь.       — Капитан Леви, как же Вы… я веду себя подозрительно? Вы же можете мне верить, я бы ни за что не причинил Вам вреда! — его голос повысился чуть не до крика, да так внезапно, что уже второй раз за день Леви захотел на месте и присесть. Благо, он еще мог держаться на ногах, пусть одну ему подрезать успели. — Я… — плечи Рави опустились плавно, однако обессиленно, а взгляд потемнел и потерял направление.       Он и не знал, что чувствует, не знал, что чувствовать должен. Нечто скользкое, запачканное едкой желчью, давило на его глотку, на желудок, сжимало до боли и тошноты. Злиться не хотелось — тупое животное с не менее тупыми инстинктами уж утихло в его душе. Плакать хотелось, что ли? Он был готов к тому, чтобы его сочти слабоумным, пидором, кормом для титанов, да всем этим вместе взятым, но совсем не рассчитывал на то, что его могут наречь предателем. Да ладно еще, если бы какой-нибудь мудак вякнул! А тут Он… тот, ради которого он вообще здесь! Такая, вроде бы, мелочь, а ранит так глубоко, рвет изнутри, прижигает раскаленным металлом.       Горячей гирей ударило по легким, вышел из них воздух резко-резко — смешок, который издал юноша, напоминал отчаянный всхлип, незаметный крик разочарования, окончательного непонимания всего происходящего. И обидеться он на него точно не вправе, а воспринять спокойно просто-напросто не может.       — Просто… — его губы растянулись в искусственной, печальной и совершенно безликой полуулыбке. — … просто пойдемте… направимся… направимся дальше.       Леви понимал, что ему стоило бы уже вмазать пиздюку как следует, только вот не поднималась уже рука. Он молчал, не глядя на него, прежде чем — все так же молча — спрыгнуть с ветви и направиться куда-то… куда-то. Туда, куда указал ему он.       А может, и не стоило бы его бить. Все-таки, Леви, как какой-то параноик, даже при глубоком, почти неощутимом чувстве доверия к нему, очень грубо указал ему на то, что проверку он прошел.       Он обернулся, дабы убедиться, что кадет, пусть отставая, но летит следом за ним. На него глядя так внимательно… слишком, можно сказать, внимательно. Особенно на его ранение, кое-сам же перетягивал совсем недавно дрожащими руками, отводя жадно-пустой взгляд от кровавого пятна на белой ткани.       Рави верил в способность Леви выдержать нагрузку и добраться-таки до края леса. А там… а там уже УПМ не помогут.       Он должен в него верить — должен верить в него так же, как должен ему помогать изо всех сил. Разбиться в лепешку, превратиться в кашу на зубах титана, потерять управление… на себя ему стало все равно. На свои обиды тоже все равно, лишь бы его капитан жив остался. Лишь бы… Слились его мысли в один короткий порыв ветра, шепчущего тихо, но внятно, сковывающего так сильно… и обернуться больше нет сил. Живи. Дыши. Вертись, как юла, в адском пламени — ведь ты есть сам Дьявол, несущий за собой пламя сие.

***

      Листва сверкала, словно подожженная: яркие, алые лучи заката создавали ощущение, что лес над ним горит, и смешались зеленые уродливые пятна с кровожадным блеском. Тишина сжирала мозг и жгла барабанные перепонки. Он привстал медленно, его движения источали медленный тихий испуг: это глубже, чем настороженность, но ближе к мели, чем полное осознание. Нет, кажется, все в порядке — на самом деле, лес не горел. И, на самом деле, нет никакого порядка — воспламенялись от металла, варились в собственной кипящей крови люди. А он — уже не человек почти — захлебывался этой кровью и не испытывал никакого удовольствия.       Голова раскалывалась, а когда он встал — отдался эхом в ней тихий лязг отстегнутого ремешка от УПМ. По траве внизу огромным пятном растекалась розовая краска. И слов не нужно, не нужно домыслов: без того все понятно. Он убил. Его решили убить в ответ. Так в чем же разница? Если только в способах убийства.       Один бьет напрямую, а другой исподтишка. От перестановки слагаемых сумма не меняется. Мог ли Яша осуждать того странного человека, если они оба защищали то, что им дорого? До последнего.       Страх, никак не связанный с его местонахождением и общим состоянием, оставался таким же сильным, каким был при его… пробуждении. Оказывается, потеря сознания ничем не отличается от получасового сна, приходящегося на два активно проведенных дня. Головная боль, тяжесть в глазницах, помутнение взгляда, — он мог описывать свое состояние перечислением банальных симптомов, натягивая на себя маску какого-то циничного врача. Почему-то ему настолько не все равно на собственные чувства в данный момент, что он яро пытается убедить себя в обратном. Дескать, да насрать ему, ну насрать же, главное сейчас — то, что он, паскуда, провалил миссию, на которую возлагались огромнейшие надежды.       Он не знал, что скажет, когда вернется; не знал, вернется ли вообще, или сгниют его останки прямо здесь, в лесу гигантских деревьев. Что лучше — прийти назад с позором и неполадками в психике или не приходить вовсе? Он бы выбрал состояние смерти, если бы не осознание одного простого факта: его ждут. Это только на первый взгляд Кенни наплевать на него, на самом деле… Кенни не может его не ждать. Яша никогда не умел читать людей — а может, думал, что не умел — но откуда-то он точно-точно знал, что Кенни пусть не повесится без него, однако… скучать будет? Что-то вроде того. Будет ли он винить его за провал? И отвечать на вопрос, колом вставший в голове, в мозг втесавшийся, не хотелось. Собственно, и некогда.       Его взгляд как будто не мог ни на чем сконцентрироваться: он видел свои действия, осознавал их, но не мог обратиться к деталям, при всей своей к ним любви. Общее восприятия расплывалось, искажалось, сливалось в мутную пленку, словно он наблюдает на всем вокруг через запачканное во время дождя грязью окно. Позади мягко, как кошка, приземлился кто-то.       — Анни?       — Ага. И что ты тут стоишь? Отдохнуть собрался?       — А какая уже разница? — он застегнул последний ремешок. Не заметь он его — помер бы. — Все равно мы все просрали. Можно и отдохнуть. Просрали — можно и поспать! Поспали — можно просрать что-нибудь еще! — он усмехнулся натянуто и горько. — Ну, знаешь ли… я даже возвращаться назад не хочу.       — Ты умеешь только закатывать истерики, — она тихо подошла к нему со спины, и он почувствовал, как ее ледяной взгляд впивается ему в позвоночник. — У тебя хороший план и справедливая плата для нас обоих. Но этого недостаточно. И если ты будешь дальше ныть… — ее голос оставался низким, спокойным, ровным, однако чувствовалось в нем что-то… такое, указывающее на ее желание врезать ему.       Яша, наконец-то, обернулся.       Капилляры в глазах Анни полопались, вздулись вены на ее руках и шее, судорожно вздрагивали коленки и пальцы; она дышала измученно, измученно поднимались, вновь опускались ее плечи. Кровавые полосы от крепления ее глаз с глазами титана, в котором она находилась очень уж долго, поблескивали на ускользающем солнце.       И ей ни капли не лучше. Почему же она не ноет?       Потому что она сильнее. Потому что пережила больше… потому что с самого рождения ее готовили убивать людей, а его — нет, его совсем недавно подготовили убивать обычных, мать его за ногу, титанов, безмозглых бесчувственных тварей.       А с другой стороны, провал не такую уж плохую сыграл роль. Ситуация вышла не та, удобная не для него совсем — они оба прекрасно понимали, что кто-нибудь из них окажется в итоге обведен вокруг пальца, — будут еще шансы. План изначально не был рассчитан на то, чтобы точно-точно удача улыбнулась.       Тем более, в какой-то мере она улыбнулась. Эрен остался ничьим.       — Почему ты не смогла забрать этого урода у них?       — Я забрала почти. Но внезапно появилась одна парочка и испортила все. Я с трудом на ногах стою, — она шлепнулась на ветку, спиной прислонившись к самому стволу дерева. Устала, сидит теперь вот. — А почему ты не прикончил того… кого собирался?       — Потому что выскочил какой-то ублюдок. Опасный, знаешь ли, ублюдок. Такой… с красными глазами, как у беса. Или мне показалось, — он и сам уселся, и шею почему-то себе растирать стал рукой.       — Тебе не показалось. Я с обоими училась в кадетском корпусе. Оба помешанные. Одна — на Йегере, другой — на… не знаю, на ком, но думаю, что это правда, что он по мужикам. Может, вообще этого капитанишку защищал — кто его знает? Он Мине нравился. Я с ней якобы «дружила», но потом она померла, и минут за десять до смерти обниматься к нему полезла. А может и не нравился он ей, а просто она с ним дружить хотела. Я не знаю, — она тяжело выдохнула, руки сложила на коленках.       — Ты больно разговорчива сегодня, — Яша усмехнулся все такой же неприятной усмешкой. — Как их зовут?       — Микаса Аккерман и Рави Линдберг, — но она не замечала его поведения совсем — как будто просто хотела рассказать о произошедшем, о собственных мыслях, лишь слегка затронуть чувства. — Но ты их знать не можешь.       Все меньшая часть ослепляющего солнечного диска виднелась из-за линии горизонта.       — Подождем, когда совсем стемнеет. Отдохни, — он отвернулся от Анни совсем и принялся пальцами распутывать свои весь день не чесанные волосы. — Сразу говорю, что пить нечего. Я бы угостил, если бы было…       — Понимаю. Заткнись.       Ответить нечего. Сейчас, совсем немного очнутся — пойдут к стене, доберутся за час всего, а там еда, вода, постель, все это будет. Доживут, никуда не денутся, пусть истощенные, однако все равно вернуться. Подыхать не хотелось.       А пить все равно хотелось. Прямо сейчас вот хотелось. И темные тучи напротив солнечного ока, хмурые, печальные — и чем-то многообещающие.       — Скоро дождь пойдет, — Яша думал, что сегодня он никак не заткнется, что он не сможет удержать в себе эти противные, заунывные слова, но нечто колкое так резко пронзило его, когда он посмотрел на Анни… Золотистый блеск в ее ледяных глазах подчеркивал безмолвие, с которым ему наконец-то хватило сил слиться.

***

      Равнине, укрытой синей дымкой вечера, не виднелось ни конца ни края — точнее, если и виднелось что-то, то точно не стены: мутная, смазанная линия горизонта, а дальше, выше… небо. Яблоко луны, обрубленное кем-то наполовину и брошенное им же на звездную скатерть, глядело свысока, туманное, прозрачное, почти что пугающее. Еще теплый ветер вплетался в пересыщенную, готовую к старению траву; в ветре этом, таком одиноком, но таком ласковом, чувствовались остатки августовского тепла. Печальные, утопающие в холодном полумраке остатки тепла.       Какой-то титан заснул под деревом чуть поодаль, скрючился на самой земле, не дойдя до них — них, которых мог бы успешно сожрать, зайди солнце чуть медленней. А другие титаны… что «другие титаны»? Их следы, смазанные, оставшиеся в беге, следовали за следами от повозок, и что-то темное, непонятное валялось рядом с одним из отпечатков их ног: догадываться, чем это может оказаться, не хотелось. Страшно отчего-то.       В темноте его глаза горели особенно ярко, блестели от неизвестного источника света, будто некая внутренняя сила пробудилась в нем, пробудилась именно здесь, именно в эту ночь. Ведь тогда, когда они говорили ни о чем, распивая в пустой гостиной чай, радужка тускнела, с трудом в ней отражался свет свечи, с еще большим трудом — огни звезд на вакуумных небесах. А сейчас он совсем-совсем другой — словно незнакомец.       — Нас и правда уже не ждут. Это прискорбно, конечно, — он посмотрел на бесконечно тихого, почти призрачного капитана, — но мы не можем остановиться здесь. Тем более, что сейчас ночь, и ночью титаны спят. Мы добрались сюда на лошадях меньше, чем за час, и путь назад будет составлять не больше, чем всю эту ночь. Единственное, что плохо — нет лошадей. Да хотя бы одной лошади…       — Зачем тебе лошадь? — Леви сложил руки на груди и слегка склонил голову набок. — Устал уже, что ли?       Рави отвернулся от него, не желая, чтобы кто-то — а тем более Он — видел, как у него клыки вонзаются в десна, как его остальные зубы скрипят… он не должен показывать, что поведение Леви его задевает, не должен, черт возьми! И только если бы он понимал, почему капитан к нему так прицепился, почему он принимает его за… за ублюдка, за слабака, за предателя — за кого угодно, но не за человека, готового ему помогать!       — Я немного лучше, чем кажусь, думаю. Я рассудил про лошадь, учитывая то, что… Вы хоть сами видите, как сильно Вас ранили? Вы сами обратили внимание, сколько… — нет, только не так, только не так, только… как же дрожат губы и руки, и под ребрами дрожит; он ничего даже сказать уже не может. Он не должен показывать, что его задели. Это ведь первый раз, когда он помогает Леви! Может, тот имеет право на такое поведение? Да даже если и имеет! Он бы так не поступил, он же, черт возьми, хороший, и он… он не специально, верно? Его что-то расстроило, наверное. — Что не так? Что я сделал не так? Или я тут не причем? У Вас что-то случилось? Вы не должны мне… не должны ничего передо мной… ни в чем объясняться, но почему Вы прыщете на меня ядом? Я… это не я убил кого-то, кто Вам дорог, поймите это! — казалось, он прямо сейчас свалится, удушит самого себя своим надрывным тихим голосом.       Какой уже раз за эту вылазку Леви не мог понять, как ему реагировать на поведение подчиненного — и потому он не шевелился: его взгляд, его ладони, шея, губы — ничего из этого. Как вкопанный замер.       — Ты…       — Обнаглел, — он даже не спрашивал: утверждал. Какое право он имел таким тоном разговаривать со старшим по званию? Какое право он имел публично оскорбляться на слова человека, который считает его никем? С которым они, по сути, и есть друг другу никто. Как бы ни прискорбно все это звучало. — Простите.       — Нет. Ты прости. Я не думал, что мои слова, а тем более такая мелочь в них так тебя обидит, — и снова его лицо стало таким, как будто ничего не случилось. — Пойдем. Я не буду стоять здесь всю ночь, — он тяжело выдохнул, а его взгляд устремился куда-то вниз: как будто скорее себя за затылок укусит, чем посмотрит Рави в глаза.       — Да, — брякнул кадет ни к селу ни к городу. Странно прищурились его глаза, и в уголке левого что-то влажно блеснуло.       Линдберг неловко соскочил с ветви на другую, с другой соскочил на третью, и по древесному стволу, вонзив в кору клинок, спустился уже на землю — как он умудрился это сделать, Леви ответить затруднялся. Впрочем, отвечать не на что. По причине вполне себе отстойного, никакого, пустого настроения вопроса-то не ставилось. Какие тут вопросы? Какие ответы к несуществующим вопросам?       Такое странное поведение у этого пацана — не он ли ночью шиповник притащил? Может, он. Какая разница? Сближаться с ним Аккерман изначально намерен не был. Ну и что значит тот ночной разговор? А каково значение того, что Леви очень-очень хорошо запомнил каждое сказанное той ночью слово? Он запомнил, как назвал его руки «мраморными» и отдал ему свой чай.       Он не мог перестать ассоциировать его с тем мальчиком, которого он «спас» много лет назад, когда жил еще в подземельях. Мальчик тоже на всю жизнь поселился в его голове, в его глубокой, темной, как бездна, памяти. Наверное, мальчик скурвился или умер. Но почему тогда не отпускает чувство, будто этот мальчик сейчас на него смотрит? Смотрит откуда-то из-за дерева, откуда-то с неба, может даже прямо за спиной у него стоит. Неужели призраки и правда существуют как тени? Если нет… то как объяснить это странное чувство? И пусть тот мальчик, скорее всего, давно помер — его благодарность осталась с капитаном навсегда. И каждый раз, когда в голове всплывает образ чудаковатого, наивного мальчишки, у коего цвета глаз не разобрать, а волосы по-странному темные, забавно-кудрявые… каждый раз вздрагивает что-то внутри. Какого черта ты на меня смотришь?