Рамки

Перед лицом пролетает сухой листок, подхваченный встречным ветром. Жара осталась позади, как и сочная зелень вокруг; футболки и майки сменились на свитера и куртки. Марку кажется, что он может подсчитать все оставшиеся листочки лета на деревьях за минуту. По бокам дорожки их свалены кучи — желтые, красные, местами поломанные, разбитые, скрюченные. По ушам бьет резкий ветер, отросшую челку кидает в разные стороны — Марк жмурится и поспешно отворачивается, пряча свой холодный нос в заботливо повязанный вокруг шеи шарф Чжебома. Он теплый и мягкий, пахнет своим хозяином, который привычно опаздывает. Под ногами жалобно трещит, руки прячутся в необъятной черной куртке с нашивками. Марк любит осень, потому что это его время. Его стихия умиротворенности, которая наступает на лес, словно снотворное. Когда большинство крикливых птиц разлетаются по теплым местам, далеко от холода. Когда приходит тишина и мягкой волной укрывает спокойствие — это его осень. Приятная, утонченная, теперь еще наполненная мягкими переливами счастья. Запахи мешаются, холодный поток подхватывает и доносит знакомый — горький кофе и лимон. Он почти незаметный, проносится мимо всего лишь секунду, но Марк оборачивается и видит подходящего Има. Он плетётся, шатается в разные стороны, почти не открывает глаз, но когда замечает знакомый силуэт — улыбается, ускоряется.  — Давно ждёшь?  — Сжарюсь скоро.  — Оо, и правда давно, — Чжебом смеётся вместе с Марком и хватает его за руку, холодную, не согретую карманом куртки. А у него ладони тёплые, потому что тепло это специально береглось, чтоб отдать. По парку вдоль дорожки зажигаются фонари, градус вокруг падает. Они идут и ничто не может нарушить их идиллию спокойствия. Чжебом сжимает его ладонь в своём кармане, чувствует приятный ритм пульса. Спокойный совсем, ничем не обременённый. Его улыбку скрывает шарф, высоко повязанный на лице. Марк что-то спрашивает, смотрит на него, ожидает ответа. А Чжебом завис. Снова. Это всегда проявляется в момент, когда он сильно устаёт; когда мысли собраться в кучу не хотят; когда связывать слова в предложения не получается; когда говоришь невнятно, коверкая слова. И даже тот факт, что Марк теперь его — совсем не успокаивает. С таким человеком рядом постоянно хочется совершенствоваться. — Так сегодня или завтра? — Что? — Чжебом моргает часто, пытаясь отогнать вдруг навалившуюся сонливость, но глаза не слушаются совсем. — Все понятно с тобой, — Марк улыбается, но этого не видно, лишь по голосу догадаться можно о его весёлых нотках на губах. — Пойдём домой, уложу тебя в кроватку и укутаю одеяльцем. Даже сказку на ночь почитаю и в лобик поцелую. — Какой именно лобик? — Чжебом снова завис. — На голове который, — Марк тычет пальцем в чжебомов висок. Он хмурится сильно, но этого достаточно, чтобы — Голова болит? — Немного… просто нужно поспать, — Чжебом улыбается и смотрит на взволнованного Марка из щелок-полумесяцев, которые всё сужаются от улыбки. — Значит точно доходим до конца и больше никуда сворачивать не будем, — холодный вихрь подбирает с дорожки упавшие листья и уносит их по только ему известному пути. — Не нравится мне твоё состояние. Чжебом только вздыхает с улыбкой и сильнее сжимает чужую тёплую ладонь в своём кармане куртки. *** — Вот бестолочь, ещё ума хватает с температурой шляться по улице, — Марк цокает языком и бережно поправляет чжебомову взъерошенную чёлку. Он уснул, как только зашёл в квартиру и сел на диван. Марку пришлось будить его, чтобы дать нужные таблетки. — Сколько в тебе желания двигаться дальше? Мне интересно, потому что собственные запасы уже иссякают…, но только не рядом с тобой. Марк приглаживает завивающиеся кончики волос на чжебомовой голове, ласково совсем, как мама. И, наверное, с тем же чувством беспокойства, потому что отругать хочется этого большого человека за такую беспечность. Но получается лишь оберегать по мере своих сил и внимательности. *** Прошёл ещё один месяц осени, а за окном уже падал первый снег. Многие дети носились по улице с улыбками, весёлые, радующиеся приближающимся праздникам. От такого даже случайный прохожий улыбаться начинает, но пытается сразу же спрятать неожиданную улыбку, смять ее сначала в усмешку, а потом и вовсе переделать в безразличную полоску. Чжебому это кажется парадоксальным, потому что сам человек осознанно отрывает себя от маленькой радости, что творится вокруг. Но у него могут быть свои причины для этого, как и у любого другого. Тот же выбор — принять частичку счастья или отгородиться от неё. Каждый вправе сам решать, что в жизни для него важней. — Скажи, ты бы стал прятать от других своё счастье? Чжебом сидит на одном из стульев в коридоре своего Универа. За его спиной огромное окно с видом на университетский двор и стоянку. Но он рассматривает потрескавшуюся краску на коридорных стенах и редкие надписи. Странно, но после занятий мало кто остаётся здесь: несколько столов, брошенные по разным углам коридора стулья специально оставлены, чтобы студенты садились большими компаниями перед окнами и что-нибудь обсуждали или планировали. Возможно, это было так несколько лет назад. Когда молодые люди садились и разговаривали. Просто и ни о чем. Делились чем-то. С кем-то. Когда-то. Чжебом думает об этом и прислушивается к шорохам в трубке. Сейчас он ждёт ответа с другого конца, когда мог бы просто придти и сесть напротив того человека, с кем хотел бы обсудить волнующий вопрос. Но нет, рядом — только одинокие стулья и столы. — Конечно прятал бы. Но есть счастье, предназначенное для всех, а есть личное. Про какое ты сейчас говоришь? — Детское. Простое детское счастье, — в трубку хмыкают, и Чжебом снова ждёт ответа. Взгляд переходит от стен к изношенным кедам. За окном падает снег. Из маленькой щелки в раме зимний ветер закрадывается потихоньку. — Дети вообще отличаются от нас. Ты ведь понимаешь это. Они знают всё, но лишь выразить это не могут. Просто не понимают того, что знают. Поэтому и счастье у них особенное. Оно одновременно всем и никому. Молчание на другом конце ничуть не сковывает внутренности. Чжебом обдумывает слова и оборачивается к окну за спиной. — Давай встретимся сегодня. Ведь через несколько дней настанет новый год. — У тебя или у меня? — В парке. Около северного входа. Через два часа. Телефон аккуратно ложится на потертую деревянную поверхность стола. Чжебом разворачивается лицом к окну, смотрит на мелкие снежинки и вспоминает зеленую коробочку с самодельным бирюзовым бантом. Наверное, не будь Марка рядом, он бы давно начал ломаться. *** — Оригинальность в тебе просто зашкаливает, — фырканье Марка заглушается лёгким поцелуем посреди парка. Вокруг — снег, смех детей и полное молчание. Никто не обращает на них внимания, никому не интересны чужие жизни. — Если я ничего не скрываю, то становлюсь пустышкой на фоне других, — Чжебом ухмыляется в своей любимой манере и обдаёт Марка своим паром из рта. Руки мёрзнут на открытом воздухе, но они держат зеленую коробку с бирюзовым бантом. — Ты говоришь это, потому что переборол себя? — Марк сначала смотрит, все ещё поражённый этим поцелуем, но потом улыбается, замечая кивок. Это был самый огромный и последний шаг в достижении цели — рамки разрушены. — Значит теперь мне разрешается целовать тебя везде и как мне хочется? — Притормози, на это я не давал согласие, — Чжебом щурится и поворачивается к малышкам, которые лепили снеговика на скамейке. — Все же нужно принимать во внимание чужие интересы. Марк пыхтит, но все равно берет чжебомову руку в свою и тащит в сторону выхода — ему холодно, да и он только заметил кеды на ногах Чжебома. — Быстро залезай, мелочь бестолковая! — Марк закидывает зеленую коробочку в рюкзак, перевешанный вперёд. Садится на корточки и смотрит из-за спины на Чжебома. — Залезай! Тон требовательный и непреклонный, Чжебом мешкается немного под столь серьезным взглядом, но с глубоким вздохом валится на чужую спину, обхватывает плечи и скрещивает ноги на пояснице. Где-то за спиной смеются девочки, играясь со снегом, а может они смеются над большим дядечкой, которого сейчас несёт домой на спине другой дядечка? — И тебя теперь не волнуют все эти взгляды? — Что? На секунду Марк замирает, удобнее подбирает чжебомовы ноги и, улыбаясь, продолжает идти. Он уже все понял без слов. *** — И вовсе мне не нужна нянька, — Чжебом корчит рожу из-за горячей ванночки для ног, просто потому, что не хочет, чтобы его опекали. Он ведь взрослый и самостоятельный, может и сам о себе позаботиться. — Даа, конечно. Я ещё дома у тебя давно не был, так что не заговаривайся. Они сидят на диване, укутанные в один плед. Марк с ногами забрался на Чжебома, обнимая его за торс. Собственно, и одеяло толком не нужно. — Можно мне открыть твой подарок? — Откроешь его в Новый год, — Чжебом улыбается и откидывается назад вместе с Марком. — Это полезный подарок. Он будет заменять меня. — В моей голове одна пошлятина, — Марк усмехается и тычется носом в пульсирующую венку на шее. Его не то что волнует подарок, просто интерес съедает. — Так ты уедешь домой на выходные? — Ага, проведу праздники с родителями, а потом приеду. Просто не хочется, чтобы мама встречала Новый год одна. У отца как на зло ночная смена в этот день. — Все будет хорошо, — Марк касается губами осторожно шеи, одной рукой поглаживая чжебомово плечо. — Тогда свой подарок я тоже сегодня отдам. Перед глазами стоит злосчастная зелёная коробочка с бирюзовым бантом. — Что за плагиат? — Чжебом оглядывает подарок со всех сторон. — Или это моя первая коробочка? — Она самая. Мне кажется, это будет нашим личным символом отношений, — Марк смеётся с собственных слов и недоуменной реакции Чжебома. — Там внутри будет ещё одна коробочка, которую ты откроешь на своё день рождение. Вместо слов благодарности Чжебом притягивает Марка к себе и целует неторопливо, наслаждаясь каждым моментом с ним. — Спасибо тебе за всё. Улыбка нежная и снисходительная, укрывается под беззлобным смешком и милыми ямками на щеках.