Вера нелюбимых

Жизнь возвращалась к Дагонару острыми осколками вдребезги разбитого мира. Чёрное лошадиное плечо, влажное от пота. Жирная грязь под щекой. Холодные струи дождя, стекающие по голым плечам. Боль, жаркая, как пламя, звенящая пронзительной истеричной нотой. Колючая солома на дне расхлябанной телеги, и снова боль, и тяжёлое болезненное беспамятство. Временами он проваливался в тёмную глубину, где не было ни боли, ни жизни. Потом неведомая сила выдергивала его на поверхность, голого, беззащитного, страдающего. Огонь выжигал его глаза, ледяная тьма бежала по венам. Странные и страшные видения преследовали его угасающий разум: многоголовый ящер с блестящей чешуей, алый орёл в белом небе, истекающие ядом улыбки. "Предатель!" – кричал он графу Норвику и хватал его за горло, но жилистая шея превращалась в крупную змею, сверкающую рубинами и изумрудами, и эта змея обвивалась вокруг его тела и жалила его сердце с самой подлой из улыбок. Каменные исполины с молчаливым укором глядели на него, такого ничтожного у их ног. Склонялись на их шлемах алые перья, и алый регедский орёл на их сюрко раскрывал мертвые крылья. Даже в бреду, потеряв самого себя в бесконечных кошмарах, он понимал: он погубил их всех. Лучших из рыцарей королевской гвардии и дастинских хлеборобов, молчаливых воинов-монахов ордена Василиска и смешливого барона Трента. Теперь и ему самому осталось только умереть, а может быть это уже случилось, и бесконечные дороги царства Тьмы уже лежат под его ногами... Но все чаще видел Дагонар свет и чувствовал прикосновение заботливых рук и горький вкус травяного отвара, и тогда ему хотелось крикнуть: оставьте меня, дайте мне уйти!.. Но слова не подчинялись ему, огонь выжег его язык, и лёд сковал губы... Ещё он слышал голоса, мужские и женские, добрые и не очень... – Да чтоб такой щенок одолел лорда Гарта, быть того не может... почти что до его светлости добрался... Близнецы в самый последний момент... Да брось ты с ним возиться, Эйлис. Давай мы его в ров скинем, да и дело с концом... А может наша недотрога уже его примерила, на себя? Ну как, малышка, влазит клинок в ножны, не жмёт?.. Языки прикусили! Так мы ж в шутку, мистрис Меригольд... Вон! Все вон!.. Но один голос звучал по-другому. В его бархатных глубоких нотах угадывалось настоящее тепло: – Потерпи, хороший, знаю, больно, а надо... Вот, я тебе семилистника заварила, сразу весь гной вытянет... Пей, это от жара... Вот так, до дна. Горько, я знаю... Дагонар тянулся к этому голосу, как тянется на свет росток, ещё не пробившийся через слой черной земли. Это случилось внезапно, как часто случаются самые важные вещи. Просто однажды он открыл глаза и увидел свет. Фитиль масляной лампы горел ровно и по-домашнему уютно, бросая неяркий свет на чисто выбеленные стены небольшой комнаты, на девушку, задремавшую в кресле у его кровати. На ней было простое серое платье, белый передник и белый чепец. За двадцать лет жизни Дагонар не видел никого прелестнее. Боясь пошевельнуться, затаив дыхание, чтобы не спугнуть дивное видение, глядел он на приоткрытые пухлые губы, по-детски округлую линию подбородка, подрагивающие в дреме пушистые ресницы, золотистый локон, тугим колечком свернувшийся на стройной шее. Каждая складка белоснежного чепца, каждый вдох скромной груди казались Дагонару божественным откровением. Вскоре свет померк, и знакомая ему усталость потянула его на дно, но и там, в тёмной глубине беспамятства, он чувствовал её присутствие, солнечным лучом на коже, рукой, протянутой в ночи. Тогда он понял: пока эта девушка рядом, он не умрет. Она держала его над бездной, она стояла между ним и демонами вечной тьмы. Она одна указывала ему дорогу к жизни. "Эйлис", – сказал он беззвучно, и так же молча она ответила ему. Следующее пробуждение принесло с собой боль. Он закричал ещё раньше, чем пришёл в сознание, и тотчас же услышал знакомое: – Все, все, уже все... Видишь, и воспаление прошло, и рана закрылась.. – Эйлис... – проговорил он на пороге между светом и тьмой, на самом краю сознания. У неё были карие глаза, тёплые и золотые, золотистый загар, какой бывает только у белокожих, и золотистые завитушки, выбивающиеся из-под чепца. Неожиданно сильная ладошка прижала его к постели. – Лежи.. Лежите. Мне нужно закончить перевязку. Больно уже не будет, так, чуть неприятно. – Эйлис, – снова позвал Дагонар, пробуя на вкус её имя, как вино неизвестной страны, с любопытством и с сомнением. – Да, это моё имя, – девушка улыбнулась, и милые ямочки мелькнули на её щеках. – А как мне звать вас? Её быстрые и лёгкие руки между тем положили ему на грудь что-то влажное и прохладное, подсунули под плечо подушку, обхватили грудь бинтом. Она оказалась совсем рядом, и Дагонар жадно вдохнул запах свежих полевых трав... – Каро... Зовите меня Каро. Так звала его мать, и на языке её южной родины это слово означало "возлюбленный". Ему будет приятно услышать такое обращение из её уст. Перевязка оставила его беспомощным, измученным болью, дрожащим от слабости. У него хватило сил на то, чтобы возненавидеть такое положение. Его сильное и здоровое тело никогда не подводило его, а теперь запах собственного кислого пота, ощущение противной жалкой немощи показались ему невыносимыми. Лёгкая ладошка погладила его по плечу. Тихий голос пропел: – Каро, вы – настоящий герой. Я так жутко вами горжусь. Вы дерётесь за свою жизнь, как лев. Никто из них не верил, что вы поправитесь, но вы им всем доказали. Это так просто, сдаться, уйти во тьму. Жизнь – выбор сильных. С удивлением Дагонар почувствовал, как по вискам побежали влажные дорожки. Но стыда не было. Он тоже гордился собой. Он снова проснулся к вечеру, как видно, к ужину. Эйлис поднёсла к его губам чашу с душистым бульоном, но Дагонар мягко отвёл руку девушки. – Прошу вас, расскажи мне, где я. Что со мной? Эйлис послушно убрала еду, чинно сложила на коленях довольно крупные руки с длинными пальцами. – Ну, что ж, вы в замке Второй Дозор, он принадлежит герцогу Ротгару. Вас привезли к нам после битвы на границе с Регедом. Мне велено было вас выходить, чем я и занимаюсь. Вы ведь сражались за Регед, да? – Да, – просто ответил Дагонар. – Значит, я – пленник герцога. – Я так и подумала, – начала девушка, но принц перебил её нетерпеливым: – Прошу вас, мне нужно знать! Если ли в замке другие пленные? Другие регедцы? – Нет, сюда привезли только вас. Мы в трёх днях пути от границы. Даже не представляю, как им удалось довезти вас живым. На вас живого места не было. Ребра сломаны, задеты лёгкие. Контузия, жар, потеря крови. Колотая рана в боку, на палец выше печени. Милость Начал, не иначе. – Милость Начал... – вздохнул Дагонар, внезапно чувствуя себя немыслимо усталым. – Не знаете ли вы, чем закончилась битва? – Герцог победил, – пожала девушка плечами, будто говоря о вещи угнетающе тривиальной. – А теперь, пожалуйста, выпейте этот бульон. Потом я сменю вам повязку и помогу приготовиться ко сну. А уж потом дам вам обезболивающего. Поверьте, к тому времени оно вам понадобится. Он стал приходить в себя чаще и дольше оставаться в сознании. С бульоном он ел теперь хлеб, и не было ничего на свете вкуснее. Раны затягивались, перевязки уже не причиняли прежних мучений. И всякий раз, когда он приходил в себя, Эйлис была рядом. Неизменный белоснежный передник и сверкающий чистотой скромный чепец, приветливая улыбка с ямочками на щеках, лёгкие заботливые руки. Несомненно, девушка была простолюдинкой. Об этом говорила её простая речь, крупные кисти рук, привычные к труду, прямые довольно широкие плечи, лишенные женственной трогательной покатости. Не будь Эйлис столь искусна во врачевании, она осталась бы простой служанкой. Для Дагомара это все не имело значения. Какого рода Воздух, сколько благородных колен у Воды, носили ли корону предки Огня или Земли? Божественные Начала не нуждаются в человеческих регалиях, как не нуждаются в них солнце, луна, звезды. Или те, без кого нет нам жизни. Мир Дагонара вращался вокруг Эйлис и не существовал в её отсутствие. Вскоре принц познакомился с мистрис Меригольд, экономкой замка и госпожой Эйлис. Рядом с рослой грузной матроной с цепким взглядом небольших почти чёрных глаз, с подозрительно поджатыми губами и голосом полевого командира девушка казалась особенно хрупкой, и юной, и ранимой. В присутствии экономки Эйлис не поднимала глаз и становилась как будто ещё меньше, ещё тише и незаметнее, и принцу больше всего на свете хотелось встать на защиту своей спасительницы, показать зарвавшейся экономке её место... Но важные позы не к лицу прикованным к постели. В присутствии мистрис Меригольд Дагонар предпочитал закрывать глаза и притворяться спящим. Они подолгу говорили с Эйлис и как-то незаметно перешли на "ты". Впрочем, говорила в основном девушка, а Дагонар часто отвлекался, и смысл её слов скользил мимо, медленным течением спокойной реки, когда он глядел на её милые черты, на мочку маленького ушка, едва выглядывающую из-под чепца, на быстрые движения занятых рукоделием пальцев. – Откуда такое странное название замка: Второй Дозор? - спрашивал Дагонар. Эйлис с готовностью отзывалась: – Когда-то давно здесь была граница с Регедом. На месте замка была дозорная башня, видимо не первая, а вторая. Потом граница отодвинулась, на месте башни построили замок, а название осталось. Теперь никто уж не помнит, где был первый дозор, зато второй – вот он. – Ты родилась здесь? Девушка ответила не сразу: – Не знаю... – А твои родители... – начал Дагонар и не решился продолжить – Мама умерла в родах, отца я не знаю. Мистрис Меригольд меня вырастила. – Милая Эйлис, прости, я не хотел... – он потянулся, чтобы коснуться руки девушки, но вспыхнули болью потревоженные раны, и покачнулись белые стены. Не сдержав стона, он упал на подушки. В то же мгновение девушка оказалась рядом, тревога плескалась в её тёплых глазах. – Миленький, ну что ты, тебе нельзя так... Он взял её руку и молча прижал к сердцу, пусть она сама услышит то, для чего он ещё не мог подобрать верных слов.