Вера нелюбимых

Медленно возвращались к Дагонару силы, а вместе с ними и обычные условности человеческих отношений. Первым вернулся стыд. Наступил такой день, когда Дагомар ощутил прикосновения девушки с абсурдной ясностью и с отвращением понял, какую грязную работу приходилось ей выполнять. – Эйлис... – пробормотал он, глядя в сторону. – Нельзя ли позвать слугу? Мужчину, желательно? Несколько секунд она глядела на него в растерянности, забавно приоткрыв пухлые губки, потом вспыхнула алым румянцем. Но когда она заговорила, голос её звучал решительно и спокойно: – Каро, не нужно меня стесняться. Я – лекарь. За последние десять лет я и роды принимала, и руки-ноги отнимала, чего только не делала. И потом, я не доверю тебя никакому слуге, ни женщине, ни мужчине. Все, что ты делаешь, это нормально. Так устроено человеческое тело, твоё, моё, любое другое. Поверь, я гораздо больше волновалась бы, если бы ты этого не делал... Вскоре вернулось и желание. Восхищение, с которым Дагомар глядел на Эйлис, любуясь ею, как картиной старинного мастера, наполнилось другим смыслом, томительным и жарким, призывным, как голос в ночи. Он стал замечать, как чувственно склоняется она над рукоделием, чтобы перекусить нитку, как бьется тонкая жилка на стройной шее, и вздрагивают нежные губы. Она обнимала его за плечи, помогая сесть в постели, оказываясь совсем рядом, и он тянулся к ней, чтобы почувствовать тепло и запах её кожи, будто невзначай прикоснуться щекой к её руке и услышать её тихое дыхание. Все чаще её рука оказывалась в его ладони, и она улыбалась ласково и смущённо, когда он поглаживал её тонкое запястье, длинные пальцы, теплую ладонь. Двор его отца не отличался строгостью нравов, на любовные похождения принцев глядели сквозь пальцы, с лёгким порицанием с примесью гордости. Он и сам не придавал большого значения своим любовным похождениям, с весёлым легкомыслием меняя любовников и любовниц, милых юношей, нежных женщин, ни к кому не привязываясь всерьёз, не жалея о разлуках. Теперь он знал, что никого и никогда не любил, никого не желал так страстно, с такой обреченной, печальной нуждой. Однажды он проснулся один, поскучал, глядя в окно, пестрое от дождевых капель, попытался сесть, упираясь ладонями в слишком мягкую перину, подтягиваясь на дрожащих руках. Ему это удалось. Удача окрылила его. Отдышавшись и сморгнув с глаз тёмную пелену, он решительным жестом опустил ноги на пол. Ему показалось, что пол накренился под его ступнями, как палуба корабля, и зашатались белые стены. Может быть он вскрикнул, и Эйлис услышала его или же почувствовала его смятение другим таинственным способом, но в следующее мгновение хлопнула дверь, белый вихрь промчался по комнате, и сильная рука обхватила его плечи. Он открыл глаза и увидел её совсем рядом, её широко распахнутые глаза и золотистые пряди, выбившиеся из-под чепца. Он поднял непослушную руку и сделал то, о чем мечтал уже давно: стянул белоснежный убор с её волос. Недлинная, но удивительно толстая коса упала на её плечо, золотистые лёгкие кудряшки нимбом окружили милое лицо. Он развязал тонкую ленту, волнистые пряди рассыпались по плечам Эйлис, и были они шелковистыми на ощупь, густыми и тёплыми, как солнечный свет. – Солнышко, – вздохнул Дагонар в восхищении, – какое же ты солнышко... Поцелуй получился естественным, как дыхание, и таким же лёгким. Её губы, немного обветренные, доверчиво раскрылись ему навстречу, ласково легла на плечо ладонь. От нежности и желания, от безумной благодарности за неожиданную близость закружилась голова, и в следующее мгновение она уже укладывала его на подушки. – Подожди, прошу тебя, – взмолился Дагонар, – не уходи... – Я здесь, Каро, – отозвалась девушка тихо. – Но мы не должны. Не можем... – Ещё один поцелуй, солнышко! Всего один... Она присела на край его кровати, кончиками пальцев коснулась его щеки, угла губ, подбородка. Собравшись с силами, он обнял её за талию, потянул ближе к себе, и она склонилась к нему и коснулась его губ самым скромным поцелуем. Этого было так мало Дагонару, так болезненно недостаточно. Но в следующее мгновение Эйлис уже сидела в кресле, заплетая тугую косу, заправляя под чепец золотистое сияние. – Если кто-нибудь узнает о том, что случилось, – сказала она тихо, – мистрис Меригольд найдет тебе другого лекаря, и мы с тобой никогда не увидимся. – Без тебя я сразу умру, Эйлис, – отозвался Дагонар. – Я ведь даже не знаю, что со мной будет завтра, как герцог Ротгар распорядится моей судьбой. Но пока ты рядом, я жив. Это единственное, в чем я уверен. Девушка низко опустила голову. Руки её подрагивали, голос звучал глухо: – Ты не должен так говорить, Каро. Ты ничего не знаешь обо мне. – Я знаю самое главное, солнышко, – улыбнулся принц. Он, наконец, нашёл правильные слова и обрадовался этой простой правде. – Я знаю, что люблю тебя. Эти слова изменили все. Так луч рассвета освещает землю и придаёт смысл предметам, обнажая их суть, невидимую в темноте, но оттого не менее правдивую. Тем же вечером прикосновения Эйлис, помогавшей Дагонару приготовиться ко сну, вызвали вполне ощутимую реакцию. С тихим стоном он прижал руку девушки к своему телу, двинулся навстречу её тёплой ладони. На мгновение она замерла, а потом сказала тихо, но твёрдо: – Одни пользуются силой, другие – слабостью. И то, и другое – насилие, Каро. Я знаю, ты не такой. Ты не будешь меня заставлять. От стыда и гнева перехватило дыхание. Он прохрипел: – А другие заставляют? Подчёркнуто осторожно она укрыла его одеялом и, глядя себе под ноги, бесшумно вышла. Дагонар остался один. Дождь стучал в окно, и не было на свете звука, более одинокого. Рано утром Эйлис вернулась не одна. Мистрис Меригольд вошла в комнату раненого, как в поверженный замок. В этот раз притвориться спящим не удалось. Под пристальным взглядом тёмных глаз-букашек и без того унизительные процедуры превратились в пытку, еда не лезла в горло. – Медленно он поправляется, – заметила экономка. – Вялый, ест плохо. – Раны тяжёлые, мистрис, – тихо, как будто извиняясь за них обоих, ответила Эйлис. – Крови много потерял, и жар у него был сильный. Встанет на ноги не раньше, чем к зиме, если будет на то милость Начал. – Может быть и к лучшему... – задумчиво проговорила матрона. В тот день и в последующие дни, длинные и грустные, как осенний дождь, экономка часто заходила в его комнату. Сидела у окна с вязанием, дремала в кресле, разглядывала Дагонара с подозрением. Даже когда она уходила, оставляя принца наедине с любимой, он ощущал её мрачное присутствие холодом по коже, недобрым взглядом в спину. Он не заговаривал с Эйлис, и девушка не нарушала молчания. На смену радостному волнению, желанию и надеждам пришли тёмные мысли. Принц не знал отчего герцог до сих пор не навестил своего пленника. Разумеется, его жизнь имела ценность. Даже если герцог не узнал его в лицо, великолепие его коня, богатство доспехов и оружия, кольца и медальон с крупным сапфиром, несомненно, выдали в нем лорда, способного заплатить неплохой выкуп. Отчего же он не торопится оговорить условия такого выкупа? Эйлис ушла, вернулась с ужином. Помогла ему сесть, поставила перед ним на кровати поднос с супом, с булкой свежего хлеба, с ломтиками яблока на тарелке. – Эйлис, я не голоден, – сказал он, глядя прямо пред собой. – Убери это, пожалуйста. С минуту она постояла рядом, будто собираясь что-то сказать, потом так же молча послушалась его, унесла еду прочь. Он сполз с подушек и повернулся на бок, лицом к стене. Лежать на левом боку было больно, ныли повреждённые рёбра, но зато он не видел ни Эйлис, ни её мистрис и вообще ничего не видел, кроме чисто выбеленной стены. Слезы навернулись на глаза, слезы слабости и обиды, обиды на Эйлис, на судьбу, на пропавшую жизнь, такую короткую, такую бессмысленную... Лёгкие пальцы коснулись его волос, скользнули между немытыми прядями. Большая и мягкая подушка легла под спину. Стало легче дышать, но слезы лишь сильнее покатились по щекам. Он крепко прикусил губу. Никто не услышит его рыданий, и тем более не услышит их она... – Прости меня, Каро, – послышалось тихое. – Я знаю, кто ты. Я подслушала, как герцог говорил с мистрис. Он сказал, что если ты умрешь, никому из нас не сносить головы. А я хочу жить. Даже такие уроды, как я, хотят жить, Каро. Дагонар резко повернулся к Эйлис. – Ты – урод? – голос его сорвался. – Ты – самая чудесная, чистая, добрая! Кто тебе... Кто сказал тебе такое... Кто посмел?.. Он почувствовал быстрые поцелуи на щеках, на губах, на глазах, неожиданно сильные руки обняли его, быстро отпустили, поправили подушки. На глазах Эйлис тоже блестели слезы, девушка смешно шмыгнула носом, закрыла лицо ладонями, прерывисто вздохнула. Она сидела на краю его постели, и ему ничего не стоило дотянуться до неё, тихонько коснуться её пальцев, плеча, виска. – Может быть, ты – последняя девушка, которую я вижу в жизни. И я рад этому, потому что я никого не встречал прекраснее. Не знаю, кому пришло в голову оскорбить тебя. Но стоит подняться на ноги только ради того, чтобы вбить им эти слова в глотку, с футом хорошей стали... Эйлис схватила его руку, прижала к щеке, влажно выдохнула в ладонь. – Герцог собирается тебя продать, но ещё не решил кому. Он знает, от твоего отца он получит больший выкуп. Но он боится гнева нашего короля. И нужно быть дураком, чтобы не бояться того, кто четвертовал жену и её любовника, своими руками зарубил сына... Если ты попадёшь к нему, он, может, и не убьёт тебя, но может запросто искалечить, свести с ума, будет издеваться над тобой по-всякому... А уж потом вернёт тебя отцу... Значит, тебе нужно бежать. – Эйлис... – заговорил Дагонар, но девушка перебила его быстрым: – С завтрашнего дня будешь пытаться вставать. Я помогу. Для всех других ты – совсем слабый, поправляешься медленно, ешь плохо. Пусть они думают, что ты никуда не денешься, пролежишь здесь до весны. Мистрис пишет донесения герцогу, я сама видела, как она отправляла гонцов. – Эйлис, иди ко мне. Я обещаю, я не буду тебя ни к чему принуждать. Просто будь рядом. Мне это очень нужно сейчас. Она вздохнула и провела ладонями по лицу, будто стирая слезы, страх, сомнения. Стянула чепец и расплела косу, рассыпав по плечам золотистое облако. Сбросила домашние туфли и легла на край кровати, лицом к принцу. Он тот час же запустил пальцы в пышные локоны, наслаждаясь шёлковой податливостью и душистым теплом. Она сама придвинулась ближе и поцеловала его ласково и медленно, будто пробуя на вкус.