Вера нелюбимых

Общий секрет сблизил их, придав их союзу особое значение. Твёрдо доверившись Эйлис, Дагонар слушался её во всем. Ел через силу, пил горькие снадобья, сдобренные мёдом, превозмогая слабость сидел на краю кровати, теряя сознание, пытался встать на ноги. Времени оставалось все меньше, приближалась осень, а с ней – непогода, распутица, невозможность побега. Он все же начал вставать с постели, сначала с помощью Эйлис, а потом уже сам проходил долгие пять шагов от кровати до окна и столько же – до двери. Это тоже было большим секретом. Когда в его комнате появлялась мистрис Меригольд, он по-прежнему лежал в кровати, закрыв глаза, безучастный ко всему, слабый, умирающий. Раз в неделю дюжие работники приносили большую дубовую бадью и наполняли её горячей водой. Один из работников поднимал Дагонара на руки и опускал в бадью, и тогда Эйлис взбивала душистую пену, мыла его волосы, начисто сбривала густую щетину с лица. Под строгим взглядом мистрис прикосновения девушки не находили отклика, зато стоило им остаться наедине... Их поцелуи становились все более страстными и нетерпеливыми, их объятия – все более тесными. Каждый вечер Эйлис распускала волосы и ложилась к Дагонару в постель, и сводила его с ума желанной близостью, и поцелуями, и тёмной магией юного женского тела. Очень скоро их ласкам обозначилась строгая граница, переступить которую Дагонару не позволялось. Стоило ему лишь кончиками пальцев коснуться маленькой груди девушки, сдвинуть ладонь чуть выше колена, его рука попадала в плен, и тихий, но решительный голос говорил: – Нет, Каро, нет. Он пытался спорить с ней, уговаривал, обещал. Он говорил: – Эйлис, любимая, я слишком слаб, чтобы сделать тебя своей. У меня просто не хватит на это сил. Дай мне хотя бы коснуться тебя. Я же вижу, ты хочешь этого. Что плохого случится, если я поцелую твою грудь? Если коснусь твоего лона? Я не сделаю тебе больно, обещаю... У неё были длинные стройные ноги, узкие лодыжки, сильные икры с жёсткими длинными мышцами. Дагонар любил поднимать её юбки и целовать узкие ступни, гладкую голень, круглые колени, и слышать её неровное дыхание, чувствовать дрожь её сильного и тонкого тела... Но снова и снова решительная ладонь останавливала его, и тихий голос повторял все то же: – Нет, Каро. Нет. Однажды, на самом краю острого болезненного желания, он выдохнул, простонал в её губы: – Я больше не могу, Эйлис... Я так больше не могу... Она мягко уложила его на спину и взглянула в лицо, будто увидев впервые, увидев и поразившись. Её ладонь скользнула по мышцам его живота, мгновение помедлила и мягко обхватила его плоть. Каждое движение было одновременно лёгким и сильным, ласкающим и властным, каждое движение сводило с ума. Они не отвели глаз, продолжая вглядываться друг в друга с жадным напряжением, словно боясь разорвать эту странную волшебную связь... Разрядка была ослепительной, будто целый мир разлетелся на острые осколки... и исчез. Он очнулся от влажных прохладных прикосновений и увидел испуганные глаза Эйлис, и улыбнулся. Улыбка вышла слабой и жалкой. Он прошептал: – Любимая, я твой должник. Позволь сделать для тебя то же самое. И снова услышал в ответ прежнее: – Нет, Каро. Он принял её ответ, она поняла его нужду. Каждый вечер он отдавался её ласковым рукам, терзая поцелуями её губы, шею, маленькие уши, ямочку между ключицами. Он любил целовать её длинные пальцы, прикусывая жёсткие подушечки, жадно причмокивая, наблюдая, как раскрываются её губы, вздрагивают пушистые ресницы, и ложится между светлыми бровями тонкая складка мучительной похоти. Он чувствовал её желание, как своё собственное, алым огнем в венах, музыкой сильного тела, полетом над бездной. Силы возвращались к нему, медленно, но верно. Он сам вставал с постели, мерил маленькую комнату шагами, от кровати до окна, от окна до двери и обратно до кровати. Справлял свои надобности без посторонней помощи, умывался, ел, спал. Эйлис поделилась с ним планом побега: – У нас в замке останавливаются паломники на пути к Оку Мира, приходят группами и поодиночке, задерживаются на день или на два. Многие из них принимают обет молчания, почти все носят длинные холщовые балахоны. Я сошью тебе такой, соберу в дорогу припас. Дойдёшь с ними до Ока, там разыщешь своих, регедцев. Туда же со всего мира ходят. Не может быть, чтобы из Регеда не ходили. Она сидела на полу у его ног, он ласково перебирал тесные колечки её волос, сильно и нежно поглаживал тёплый затылок, стройную шею. Она первая потянулась за поцелуем, он поднял её с пола и усадил к себе на колени. Его язык раздвинул её губы, вошел в рот властно и сильно, она задрожала в его руках, застонала прерывисто и глухо. Он сжал её в объятиях, ладони скользнули по плечам к шее, к вороту её скромного платья. На мгновение Дагонар утратил разум. Нежное и тонкое тело в его руках, невыносимое желание, горячий рот, ласкающий его язык, это все, что он помнил, и все, что он знал, разрывая плотную ткань её платья, и руки, сомкнувшиеся вокруг его запястий, не смогли его остановить. Жадные ладони скользнули по тонким ключицам, по жёстким плоским мышцам, по маленьким горошинкам сосков... Эйлис свернулась в болезненно застывший комок, крест-накрест прижав кулаки к груди, спрятав лицо. Дагонар, похолодевший от шока, усадил девушку на кровать, мягко обнял за плечи, прижал к себе. Он не совсем понял, что произошло с ними. Он знал лишь одно: ему нет прощения, он превратился в животное. Он совершил насилие над своей спасительницей, над любимой. Прижался лицом к тёплым волосам и услышал тонкий звук, очень тихий, но пронзительный. – Эйлис, – проговорил он, – девочка моя любимая. Не плачь, солнышко моё золотое. Долго, очень долго они сидели молча, неподвижно. Наступила ночь, и замок затих. Эйлис мягко освободилась из его рук и легла на кровать, все так же обхватив себя руками. Дагонар лёг за её спиной, обняв и прижав её к себе. Тихий голос послышался в комнате и показался принцу шелестом ночных трав. – Я расскажу тебе сказку, принц Дагонар. Жил-был могучий вельможа, герцог. Была у него жена и сын с дочерью. Но случилась беда, пришла в их землю чёрная лихорадка. Много людей тогда умерло, и в бедных хижинах, и в высоких замках. Не пожалела хвороба и детей герцога. Тогда решили они с герцогиней родить ещё ребёнка. И им удалось, герцогиня понесла. Только герцогу к тому времени приглянулась другая женщина, молодая девушка, нрава гордого и неприступного. А дальше вмешалась судьба. Жена герцога умерла в родах, но ребёнок выжил. Мальчик. Наследник. Разумнее всего было бы утопить щенка в пруду. Но герцог поступил по-другому. Объявил о смерти жены и младенца, а сам отправил ребёнка с кормилицей в дальний замок. Да велел преданной женщине наряжать ребёнка девочкой, чтоб никто не заподозрил в нем пропавшего наследника. Мальчик, названный при рождении Эмрисом, стал девочкой Эйлис, наследник превратился в служанку. Её учили всему, что надобно знать девушке: рукоделию, кухне, стирке, но Начала одарили её талантом к врачеванию. А герцог женился на своей гордой возлюбленной и родил с ней нового наследника... Да только много лет спустя случилась битва с войском Регедского принца. И в той битве погиб признанный наследник герцога, шестнадцатилетний юноша. А заодно и младший брат герцога, могучий лорд Гарт, сражённый рукой принца. Так герцог остался без наследников. И хоть войско герцога одержало победу, такой ценой досталась она, что если бы знал он об этом заранее, бежал бы с поля боя без оглядки. Вот такая история. А в конце её загадка: что будет теперь с потерянным наследником герцога? Что будет с его царственным пленником? Дагонар медленно повернул к себе напрягшееся тело. Отвёл с лица золотые кудряшки и по-другому взглянул в милые черты. И удивился: как мог он быть настолько слеп? Очертил пальцем прямые брови, высокие скулы, прямую линию носа. Склонившись, поцеловал припухшие губы. И тотчас же по-юношески сильные руки обхватили его шею, прижали, заметались по спине. Дагонар поцеловал стройную шею, тонкую ключицу, нашёл губами маленький сосок, втянул его, погладил языком. Услышал тихий всхлип, и стон, и голос, дрожащий от слез: – Если ты все ещё хочешь меня, любимый, возьми...