Вера нелюбимых

Эйлис нашла для него одежду: штаны грубой шерсти, льняную тунику, стеганку. Штаны пришлось подгонять по размеру, добротные, хоть и поношенные сапоги оказались ему чуть великоваты. Мешковатый балахон, свободными складками падающий поверх одежды, делал его фигуру тяжёлой и неуклюжей. Девушка осталась довольна: – Добавим седины тебе в бороду, дадим в руки клюку, и никто тебя не узнает. Он по-прежнему называл её Эйлис и обращался к ней, как к девушке, но теперь он видел то, что раньше ускользало от его взгляда: юношескую гибкость фигуры, силу тонких рук, длинные мышцы под загорелой кожей. Их близость, ещё не став полной, приносила им обоим острое, исступленное наслаждение, щедро приправленное горечью скорой разлуки, безнадежностью их короткого счастья. – Давай убежим вместе, – говорил Дагонар в сотый раз, прижимая к себе гибкое тело, так доверчиво льнущее к нему, открывающееся, желанное. – Нет, Каро, – выдыхал его мальчик, – я должен остаться. Чтобы никто не хватился тебя, как можно дольше. С милостью Начал, несколько дней. – Но что же будет с тобой, когда побег откроется? – Дагонар широко развёл колени юноши, подхватил ладонями под ягодицы, скользнул губами по впалому животу, по золотистой дорожке от пупка до паха... – Ничего!.. – застонал мальчик, прижимаясь к нему, изгибаясь на смятой постели. – Я скажу, что ничего не знаю... Пожалуйста, Каро, прошу.. Он уступал просьбам и собственному острому желанию, вводил в узкое отверстие пальцы, смазанные целебным маслом, растягивая тугой вход. Головка напряжённо пульсирующего фаллоса касалась горячего и нежного, проникая с каждым разом чуть глубже, но слишком узким было нетронутое тело, слишком сильным – страх причинить боль любимому и слишком огненным – желание. Они выплескивались на простыни, не размыкая объятий, и губами снимали слезы с ресниц, каждый раз, как в последний раз. А потом этот день настал. Паломники пришли в замок. Утром некоторые из них собирались продолжить путь. Пришла их последняя ночь. – Пожалуйста, Каро, – стонал Эйлис, – сейчас, любимый!.. Дагонар глядел в любимое лицо, погружая пальцы в тесную глубину, и когда он развёл плотные ягодицы и прижался к скользкому от масла входу, он не отвёл глаз. Увидел быструю гримасу боли, судорожный вздох, двинулся чуть глубже, сходя с ума от жара упругого канала, от нежной гладкости стенок. А когда его мальчик, его Эйлис, подхватил его под ягодицы и крепко прижал к себе, заставив войти до конца, слиться с любимым телом в единое целое, Дагонар не сдержал крика. Он начал двигаться медленно и осторожно, каждым движением признаваясь в любви, теряясь в пронзительной нежности и в острой нужде, прорастая в любимого и наполняя его, и наполняясь ответной любовью и ответным желанием. Эйлис застонал, задвигался под ним резко, и Дагонар подхватил его под согнутые колени, открывая ещё больше, проникая ещё глубже, двигаясь сильно и быстро, пропадая, исчезая в подхватившем его смерче. – Теперь я твой, а ты мой, – с грустной улыбкой проговорил Эйлис, когда Дагонар вытирал влажные следы с его живота и груди. – Ты всегда был моим, а я – твоим. Мы просто не знали этого. Он лёг рядом, привычным жестом подвинул к себе тонкое тело, юноша свернулся клубочком у него под боком, устроившись щекой на груди. – Я непременно вернусь за тобой, солнышко. Ты только верь мне. Я не смогу без тебя. Выкраду тебя, если надо. Если тебя увезут, ты должен дать мне знать, где искать тебя. Слышишь? Он кивнул. Дагомар знал, Эйлис не верил его словам. Он прощался с ним навсегда. – Возьми меня ещё раз, мой принц, – сказал мальчик очень тихо. Дагонар повернул юношу на бок и лёг за его спиной. Поцеловал тёплый затылок, плечо, нежную шею. Провёл ладонями по груди, подушечкой большого пальца прижал плоский сосок, сжал его, превращая в острую горошинку. Опустил руку ниже, обхватил влажный фаллос, ещё маленький и мягкий, наливающийся силой в его ладони. Пальцы второй руки скользнули в ложбинку между круглыми ягодицами, нашли ещё не успевшую сжаться дырочку, легко проникли во влажное отверстие. Эйлис застонал, задвигался между двумя очагами желания, впуская в себя пальцы, упираясь в ласкающую его ладонь. Дагонар прихватил зубами мочку маленького уха и чуть помог себе рукой, входя сразу на всю длину. Это было так сладко, ласкать любимого, прижимая к себе, чувствуя каждое движение, каждый вдох и каждый удар сердца, будто было у них одно сердце на двоих, одна любовь и одна судьба. Это было так горько и так пронзительно больно... Утро наступило слишком быстро. Четыре долгих месяца провёл Дагонар в тесной комнате с белыми стенами, а теперь не хотел её покидать. Эйлис вернулся с подносом с завтраком, помог Дагонару умыться и одеться. Снова выглянул в коридор, в последний раз поправил капюшон сунул в руки суму с припасами и отполированный чужими ладонями посох. – Ты помнишь, направо до конца коридора, вниз по лестнице, через двор. Кухня – справа от колодца, как войдёшь, первая дверь налево. Садись за стол, ни с кем не говори. – Храни тебя Начала, – проговорил принц, омертвевший от волнения и горя. Эйлис лишь молча кивнул, крепко сжав побелевшие губы. Это было странно и страшно, выйти из комнаты, пройти по коридору, спуститься с лестницы. Во дворе жизнь нахлынула на Дагонара и ослепила сиянием погожего дня ранней осени, и оглушила звоном колодезной цепи, голосами слуг, конским ржанием. Он низко опустил голову, вгляделся в плотно утоптанную глину под ногами, сделал шаг, за ним – другой. У колодца о чем-то судачили женщины, сонный конюх вёл в поводу гнедого жеребца, тот приплясывал, фыркая. На кухне пахло хлебом и кислым молоком. За длинным дощатым столом в комнате с уже знакомыми белыми стенами сидели четверо паломников, трое слуг и двое – в стеганках и при оружии. "Стражники", – подумал Дагонар, присаживаясь к столу. Перед ним поставили миску с кашей, кружку молока и краюху хлеба. Он поблагодарил, молча склонив голову. От волнения тошнота подкатила к горлу. Он заставил себя сделать первый глоток. Внезапно, вся идея побега показалась ему бредовой. Сейчас его схватят, посадят на цепь, бросят в темницу. Но стражники говорили о новом капитане, человеке сволочном, но справедливом, попутно вспоминая неоплаченные дежурства и ночные стражи... Паломники засобирались. Дагонар торопливо сунул хлеб в котомку и допил молоко. Он вышел из трапезной последним, как удар в спину ощущая взгляды стражников. Вот сейчас его окликнут, и упадёт на плечо тяжелая рука... Вышли из замка через охотничью калитку, бодро зашагали по широкой и сухой тропинке к темнеющему вдали лесу. Пыль поднималась в воздух. День обещал быть жарким. Дагонар начал отставать почти сразу, когда тропинка ещё шла через луг с золотистыми стогами. Дыхания не хватало, вдоль позвоночника текли струйки пота. В глазах потемнело, и противный звон послышался ему, но он шагал, тяжело опираясь на посох, из всех сил стараясь не отстать от четверых в серых балахонах, идущих размеренным неторопливым шагом. Казалось ему, что ещё один шаг, и он упадёт прямо на пыльную дорогу, ещё один шаг. И ещё один. И ещё... Солнце палило нещадно, хотелось пить. Он нащупал в котомке флягу, но не решился остановиться, чтобы не отстать от паломников. Ещё один шаг... Первый привал сделали в лесу на берегу небольшого ручья. Дагонару казалось, что кто-то другой переставляет ватные ноги, пьёт воду из фляги, снимает балахон, стягивает пропитавшуюся потом стеганку, свернув, суёт её в суму. Умывается в ручье, прохладная вода стекает за шиворот. Кто-то другой снова идёт по лесной тропинке, а он остался лежать на лугу, и кружат над ним вороны, и садятся ему на грудь. Но в лесу стало легче, не так припекало солнце, и жажда уже не мучила его. Вскоре дорога пошла в гору, и Дагонар снова начал отставать. Его спутникам пришлось остановиться и подождать, пока он сумел с ними поравняться. Это было плохо, очень плохо. Это привлекало внимание. На закате они подошли к постоялому двору, где им позволили заночевать на конюшне. Дагонар устал настолько, что еда не лезла в горло, и не было сил умыться и переодеться. Он повалился на пахучую солому и, подсунув под голову котомку, провалился в тяжёлый сон, похожий на беспамятство. Он проснулся среди ночи, вышел во двор, залитый голубым лунным светом. Достал из котомки ломоть хлеба, стал глядеть в чёрное небо, усыпанное крупными спелыми звёздами. Защемило сердце от желания почувствовать рядом любимое тепло, услышать тихое дыхание на груди. Дагонар усилием воли заставил себя думать о другом. Эйлис говорил, что от Второго Дозора до Ока Мира семь дней пути. С его скоростью и все десять. В самом лучшем случае мальчику удастся скрыть его отсутствие ещё на три дня, пока слуги не придут его купать. За ним пошлют погоню. Подозрение неминуемо падает на паломников. Его догонят намного раньше, чем он успеет достичь Ока... Значит продолжать путь с паломниками незачем. Он почувствовал облегчение. С рассветом большая фермерская семья с двумя повозками, нагружёнными мешками, покинула просыпающийся постоялый двор. Дагонар, снявший балахон паломника, увязался за ними. Его догадка подтвердилась: фермеры везли на ярмарку зерно. Ему, тяжело припадавшему на посох, даже позволили сесть на одну из телег, которую неспешно тянули длиннорогие волы. Он плохо знал географию этого района Сеговии, и название большой деревни, где проходила ярмарка, ни о чем ему не говорило. Пугало количество стражников, как с королевским гербом на сюрко, так и с ротгарской латной рукавицей, но мало кто мог бы узнать Регедского принца в хромом путнике, до глаз заросшем черной с проседью бородой, и Дагонара никто не тревожил. Он скоро обнаружил предмет своих поисков: кораль с лошадьми, выставленными на продажу. Серебра, обнаруженного в котомке, хватило на двенадцатилетнего мерина со стертыми зубами и шрамом на крупе. Конь не отличался красотой, но Дагонар заметил его верный шаг, широкую сильную грудь, здоровые ноги. Поторговавшись, получил также и упряжь, не новую, но добротную. Четыре месяца назад он шёл в бой на драгоценном иберийском жеребце. Четыре месяца назад он ещё не знал Эйлис... Деревня располагалась на берегу широкой спокойной реки. Дагонар решил, что если будет ехать вдоль её русла, то рано или поздно река приведёт его к Кендарскому морю, восточнее Регедской границы. Прежде ему не доводилось путешествовать в одиночку, без слуг, без стражи. Это оказалось неожиданно сложно и волнующе. Он чувствовал себя ребёнком, убежавшим из дома, чтобы стать странствующим рыцарем. На первом же постоялом дворе оказалось, что роскошь крыши над головой ему не по карману. Пришлось проехать дальше и уже в темноте устроиться на берегу реки, в стороне от дороги. В котомке нашёлся кремень и огниво. Принц не представлял себе, как трудно развести огонь. К тому времени, когда весёлые языки пламени заплясали на неловко пристроенных ветках, комары выпили из него всю кровь, он продрог и устал. Оставшуюся еду: маленький круг сыра, две овсяные лепёшки и пригоршню сушеных яблок – он разделил пополам и в результате остался голодным. Лёг спиной к догорающему костру, положив под голову седло, но сон не шёл. Яркая луна отражалась в медленном течении реки, о чем-то шептались тростники, плавно шевеля пушистыми метелками, где-то далеко всхлипывала ночная птица. Целый мир лежал перед ним, дышал, любил и умирал, и был Дагонар бесконечно далёк от него, и так же бесконечно одинок. Он знал: так теперь будет всегда и повсюду, на берегу чужой реки, в стенах родного дворца, на поле боя и в бальном зале. Повсюду, где не будет рядом Эйлис. Этот холод, пронизывающий до костей, его не прогонит самый жаркий огонь. Так будет всегда, жизнь, похожая на бегство, ночь, которая не проходит с рассветом