Brave

Джеймс сверился с картинкой из гугла. Кажется, он все делал правильно. Наконец он решил завернуть этот несчастный ролл, после чего снял циновку и громко выругался. Стив немедленно отозвался, попросив его не выражаться. — У них там особый японский клей что ли, — пробормотал Джеймс себе под нос. Идея сделать ролл пришла ему случайно, когда Стив выразил свое удивление по поводу цен на доставку готовой еды. Его изумление на решение Джеймса заказать гигантский набор суши и роллов никак не повлияло, однако Джеймс решил попробовать сделать все сам. — Нужно было дать ему остыть. — Стив подошел к столу, заглядывая ему под руку. — Я уверен, что это все равно вкусно. — Он протянул руку и стащил остатки развалин обычного ролла с лососем и сливочным сыром. Джеймс вздохнул, но в целом не был особо расстроен, ибо любопытство его было абсолютно удовлетворено. Он помыл руки и пошел, наконец, в абсолютно пустую комнату, в которой когда-то была спальня матери Стива. Он попросил помочь ему разобрать ее вещи на следующий же вечер. В результате комната оказалась пустой, и только телевизор с большим и мягким матрасом на полу украшали ее. Это был их личный кинотеатр. — «Босиком по мостовой»? — предложил Стив, когда Джеймс кинул ему пульт от умного телевизора. Тот услужливо показывал доступные из интернета фильмы. — Никаких романов, — скривился Джеймс, устраиваясь на матрасе и беря в руки первую упаковку с роллом. Таких было около двадцати, а это означало, что вечер будет сытным и крутым, следовательно, и фильм должен был этому соответствовать. — Ладно, пусть будет «Достучаться до небес», если тебе нравится Швайгер. — Мне не нравится Швайгер, — моментально покраснел Стив. Его смущение всегда веселило Джеймса. — Всем нравится Швайгер, даже мне, — великодушно успокоил он Стива, отбирая у него пульт. — Подожди, как это все есть? — Стив с опаской посмотрел на кучу коробочек перед ним. — Палочками, — снисходительно пояснил он Стиву, показывая, как их нужно держать. Стив плохо с этим справлялся и бормотал что-то о простой вилке. Он всегда воспринимал идею о чем-то новом с недоверием и опаской, но выражение его лица, абсолютно детское, полное восторга и радости, стоило всех его ворчаний. Это касалось кино и песен, а теперь и еды. Пальцы Стива не слушались, и он абсолютно не был в состоянии ими есть. — Горе какое, — посетовал Джеймс и подхватил одну часть ролла, поднося ее ко рту Стива. Тот моментально покраснел ярче всякого помидора и начал волынку о своей самостоятельности. — Могу зажать нос, — предложил Джеймс, и Стив послушно открыл рот. Он жевал с видом отменного дегустатора, после чего пожал плечами. Джеймс не сдавался, ведь есть еще и запеченные, да еще и с соевым соусом! Стив страдальчески вздохнул и снова открыл рот. Запеченный ролл понравился ему явно больше. Он улыбнулся, слегка наморщив нос, словно признавал свое поражение. — Не смей! — Стив разгадал его намерение на полпути. — Серьезно, или я тебя укушу. — Ну уж нет, это слишком круто. — Он успел поймать Стива и нависнуть над ним с довольным видом. — Я. Же. Говорил, — с чувством, толком и расстановкой произнес Джеймс, обожая эту фразу. Стив закатил глаза, но все же улыбнулся. — Дай вилку, пожалуйста, — взмолился он, когда Джеймс отсел от него. — Никаких вилок, — оставался непоколебим Джеймс. Он растянулся на матрасе во весь рост, реализуя импульсивный план. — Вот тебе палочки, вот тебе мой рот. Как только уронишь, я тут же покупаю тебе одну вещь. — Изверг, — недовольно пробормотал Стив, глядя на свои руки. — Зачем так радикально? — Мне лень есть самому, — усмехнулся Джеймс. — Найми себе раба, — огрызнулся — впрочем, мягко — Стив. Палочки в его руках выглядели просто нелепо. — Ладно, это не смешно, я не собираюсь тебя кормить. — Если тебе не понравится и я не получу шанс сказать мою коронную фразу, я разрешу тебе послушать песню раньше презентации. Джеймс смотрел на то, как Стив колеблется. В действительности он отлично понимал, что доставляет ему немало неудобств, учитывая вынужденную интровертность Стива, но его инерция не угасла. Он жаждал сделать все, чтобы удивить этого человека. Потому что это единственное, что еще удивляет его самого. За неделю, что он буквально без приглашения переселился сюда и вымогал у Стива эксперименты с едой, Стив все же поднабрал в весе. — Не смотри на меня так, — вдруг прервал его мысли Стив. Он выглядел раздраженным. — У тебя появились щеки. Серьезно, снизу отлично видно. Вот хомяк, — сообщил ему новость Джеймс. Стив потрогал щеки, пожал плечами и все же улыбнулся. С каждым днем он выглядел здоровее и здоровее, и не было ни единого шанса для Баки остановиться до тех пор, пока он видел последствия своего настырного общения с ним. — Еще бы, столько жрать, — проворчал Стив, смотря на огромное количество коробок перед собой. — А то ты не хочешь, — подначивал его Джеймс. Ворчание Стива перестало его смущать давным-давно, и он воспринимал это как защитный рефлекс, который еще можно подавить. — Я забыл, что Наташа приглашает нас на пикник завтра вечером. «Нас». Использовал ли Джеймс что-то подобное раньше в своей речи? Похоже, что вряд ли. Оно было незнакомым, неудобным для произношения и очень определенным. Видимо, о чем-то таком подумал и Стив. Он пойдет на попятную, осознал Джеймс за секунду до того, как Стив произнес: — Нет, я буду лишним. И хотя он говорил это явно решительнее обычного, Джеймса уже несло без возможности остановиться: — Надо показать твои щеки Беннеру, это же просто успех! Вот один я с этой парочкой буду лишним, а с тобой — нет. — Баки, нет. Джеймс вздохнул и сел рядом с ним. Иногда вредность и упрямство Стива просто зашкаливали. Наташа не раз говорила ему о том, что его бывает слишком много в личном пространстве. — Если ты от меня устаешь, то так и скажи, — несколько напряженно произнес Джеймс. Стив посмотрел на него в крайней степени удивления: — Как от тебя можно устать? — Тогда в чем проблема? — решил попробовать выяснить снова Джеймс, что мешает Стиву нормально общаться. — В том, что это все ты должен делить не со мной, — минутой спустя смог произнести Стив. — Я по какой-то ошибке здесь, и ты почему-то этого не видишь. Но в один день обязательно поймешь, да только тогда уже я не смогу остаться один. — Не понял ни слова, — был честен Джеймс. — Кто ты, а кто я, — обреченно отмахнулся Стив, глядя на темный экран телевизора. — А кто я? — Прекрати издеваться, — снова серьезно и с каплей раздражения ответил Стив. — Ты все понимаешь. Это не только для меня странно, для всех. — Я никогда не интересуюсь мнением «всех». Джеймс вспомнил слова Наташи. — Ты мне нужен. Пожалуй, он сказал это слишком резко, потому что Стив ему не поверил. Весь его вид выдавал тихое возмущение, смешанное с недоверием и почему-то болью. Похоже, Джеймсу не докопаться до сути проблемы. — Давай просто посмотрим фильм, ладно? — произнес он быстро, открывая коробочку и пытаясь справиться с палочками. — Пикник, хорошо, я все равно не имею никакого выбора. — Подожди, нет, имеешь, я не должен на тебя давить, — остановил его попытку замять тему Джеймс. Стив одарил его несчастным взглядом. — Да нет, ты не понял, я хочу, очень хочу поехать с вами. Но я все равно молчу, или читаю, или рисую… — Ты вообще бывал на пляже? — уточнил Джеймс, зная ответ. — Нет, но… — Значит ты не будешь лишним, я обещаю. — Хорошо, ладно, я понял, — поднял руки Стив, отчего-то снова краснея. — И договора о владении палочками это не отменяет, — напомнил Джеймс, снова ложась к нему на колени. Было что-то магически милое в его смущении, чего Джеймс не видел ни разу за всю свою жизнь. — Меня пугает твое желание испытать дождь из соевого соуса и риса, — отчаянно пробормотал Стив, проклиная взглядом эти палочки. — Я желаю купить сюда нормальный диван, и если ваше величество такое упертое и требует для этого спор, то я согласен пострадать, — сообщил ему Джеймс. — Ты сумасшедший, какой диван? — Стив, кажется, был готов нервно рассмеяться. — Удобный. Мне не нравится обниматься со стенкой коленями и локтями. Повисло неловкое молчание. Эта тема вызывала в Стиве странное отторжение, как будто ему не нравилось делить одну кровать. Но для Джеймса это было лучшим способом уснуть, осознавая, что он не один. Столько времени он терялся в пустоте огромной квартиры, столько раз ему казалось, что он попросту не из тех, кто создан для поддержки, дружбы или заботы, что получить в свое распоряжение такого, как Стив, было для него поводом получить желаемое. Он не был Наташей, которая напоминает надоедливую маму, он не делал вид, будто отлично знает Джеймса, как Сэм. И хотя он большей частью считал себя глупым фанатом, Джеймс видел в нем то, что ему было так необходимо. Человека, который просто может быть рядом. Но объяснить это Джеймс никак не мог, хотя и понимал, что Стиву нужно это объяснение. — Баки, люди обычно не делят кровать, будучи друзьями, — нервно заметил Стив, сверля взглядом пол. — Я понятия не имею, почему люди так устроены. Я сплю здесь, как ребенок, и только это мне и важно, — решил попробовать объяснить это Джеймс. Кажется, получилось. Стив слегка расслабился. — Ты странный, даже очень, — ответил он, рискуя взять одну из частей ролла. У него почти получилось. От напряжения его пальцы побелели. Джеймс морально готовился к падению этого куска и уже планировал следующую покупку. Стереосистему, определенно. Но у Стива получилось донести его до рта Джеймса. Он нахмурился. Стив улыбнулся. — Никаких покупок, — радостно возвестил он, и от своей радости не успел скоординировать руки. — Ой. — Он в ужасе смотрел, как Джеймс снимает с щеки остатки риса. — Ага, конечно, никаких, — фыркнул он, наблюдая эволюцию Стива от радости до стыда и злости на самого себя. — Стереосистема, и я от тебя отстану. — Какая, к черту, стереосистема? — Стив замер, не находя слов. — Крутая. Чтобы от басов «Sweet dreams» можно было подпрыгивать, — мечтательно протянул Джеймс. — Ладно, делай что хочешь, только отстань от меня, — простонал Стив, аккуратно убирая его голову и отползая к стене. Он обнял колени и протестующе уставился в телевизор. Джеймс вздохнул. В таком состоянии разговаривать с ним было бесполезно. Это удивляло, насколько Стив понимал его потребность в нарушении личного пространства и как одновременно переживал от этого. Он включил требуемое, устраиваясь на подушках и поедая роллы. Ему было неудобно есть одному, но Стиву нужно было время остыть. Он злился очень странно, в самого себя. Джеймс выждал, должно быть, минут пятнадцать. Есть в одиночестве ему надоело, и он протянул кусочек ролла прямо в палочках Стиву. Тот, увлеченный картинкой, даже не сопротивлялся. Джеймс усмехнулся — проще, чем ребенка. Он пихнул палочки Стиву, но отвлечение не сработало. Джеймс решил, что совсем не против его кормить. *** Стив дрожал на ветру. Солнце светило, но его тепло уносилось сильным ветром, охраняющим побережье. Он видел океан так близко впервые за всю свою жизнь, и оторвать взгляд от него помог лишь холод. От этого ветра леденели пальцы, и Стив спрятал их в рукава. Он печально посмотрел на Наташу, одетую в купальник. Ее словно ветер вообще не заботил. Стив вздрогнул, представив, как это — щеголять под этим ветром без одежды. Похоже, что молчаливый Беннер разделял его отношение к холоду, но не волновался за остальных. Этим утром на осмотре он похвалил щеки Стива так, словно это было самым важным достижением в жизни. Он лишь подтвердил то, что Стив и так видел в зеркале. Свое выздоровление, хотя, конечно, это называлось словом ремиссия. Ремиссии бывают длительные, пожизненные, объяснял ему Беннер. В очках и кожаной куртке он совсем не был похож на врача. Стив пожалел, что он не взял с собой вторую куртку. Затем он увидел, как Баки собирается в этот чертов ледяной океан. — Ты с ума сошел? — на ветру произнес он, и Баки пожал плечами в знак того, что не расслышал. Он перекинулся парой слов с Наташей, словно разговор в невероятном шуме был их суперспособностью, после чего разделся до одних плавок. — Они с ума сошли? — беспомощно переадресовал он вопрос Беннеру. Тот лег на спину, заложив руки за голову. — Они же заболеют! — Привычка не болеет, — последовал краткий ответ. — Вылечим. Стив мысленно махнул на них рукой. Он съежился на пределе своих возможностей, наблюдая за тем, как Баки заходит в воду так, словно она была теплой, как на юге. Он устало вздохнул, не понимая, почему все зашло так далеко. Двусмысленность не просто поражала, она правила парадом. Он спал с Баки в одной постели, жил в одной квартире, проводил дни и вечера, и, даже если Стив испытывал от этого восторг на грани эйфории, это все равно выглядело странно. Да, наверное, объяснение Баки по поводу сна было весомым, к тому же он стал есть, что порадовало Наташу. Но это не повод посвящать все свое время такому, как Стив. Он вспомнил, как должен был его кормить вчерашними роллами. Могло ли это быть еще более неловким? Он уронил в итоге чертову еду прямо ему на лицо. И этот странный человек только порадовался проигрышу. Стив спрятал лицо между руками и коленями. От ветра оно начинало гореть. Он целиком и полностью превратился в одну большую мурашку, бесконечно дрожа. Все его мысли вернулись к обычной рутине: завтра он увидит свой рисунок на альбоме, через три дня услышит ту самую песню и, скорее всего, после этого все закончится. Новый твит, новый человек, и Баки унесется вслед своим желаниям и идеям. — Эй. — Холодно, — пробормотал Стив, стараясь не стучать зубами. — Жарко, — возразил ему Баки. Стив не рискнул вытащить голову из единственного теплого укромного места. Он согнулся самым неудобным образом, но так хотя бы было чуточку теплее. Он покачал головой даже в этом положении, возражая мнению Баки. Песок шуршал под его ногами, когда он уходил. И Стив снова ощутил это. Лишний. Ему пора было привыкнуть к этому слову. Он повторял его в голове снова и снова, вспоминая дорогу в редкой беседе без его участия. Нужно было стоять до конца и никуда не ехать. Он едва не подлетел на метр, когда Баки сел рядом с ним. Позади него. Стив испуганно дернулся в сторону, но Баки поймал его поперек живота. Его голова оказалась на плече Стива, а вокруг вдруг возникло теплое одеяло. Тепло, невероятно и так приятно. У Стива кружилась голова от того, насколько он окружен Баки. — Почему не рисуешь? — лениво спросил его Баки, судя по звукам, подключая наушники к смартфону. — Пальцы замерзли, — пробормотал Стив. Он не мог пошевелить ни единой частью тела, боясь потерять этот странный контакт. Пальцы, впрочем, в отличие от щек, стыдом не горели. Он съежился еще сильнее, обнаружив на себе взгляд Наташи. Он не был особо злым, но Стив представил, как глупо это выглядит со стороны. Он вообще не должен быть рядом с Баки, так почему это все еще происходит? — Дай, — потребовал Баки, мимоходом отдавая ему один наушник. Секундой спустя в одном его ухе звучало море, а в другом удивительный джаз. Стив не понял, что ему нужно отдать Баки, но тот сам нашел его руки и завел назад, прижимая их к чему-то божественно горячему. К своему животу под черной майкой. Стив перестал дышать, не представляя, сможет ли когда-нибудь забрать их оттуда, даже если онемеет все его тело. Его руки ладонями прижимались к его животу, ощущая твердые мышцы. Он оказался в ловушке, в кольце рук, о которых мечтал и мечтает. И не было ничего больнее, чем понимать, что от мечты реальность отделяет лишь один факт. Он никогда не вызовет у Баки иных желаний. Иной мотивации прикосновений. Он мучился несколько минут, теряясь в контрасте холодного ветра и тепла одеяла. Он старался расслабиться, но в его сознании повторялось лишь чужое имя. Он не мог думать ничем, кроме его имени. Он ощущал тяжесть головы Баки на своем плече. Он делился с ним теплом и музыкой. Стив слышал и шум океана, и одновременно волшебный бессловесный джаз Гленна Миллера и его «Лунной серенады». Если бы у него было достаточно сил наплевать на мнение остальных, он бы просто наслаждался этой защитой и заботой Баки. Он освободил руки, страдая от того, как часто бьется его сердце, но вместо свободы он получил еще один удар близости, который не мог вынести. Руки Баки легли на его живот. Стив осознал, что больше так не может. — Баки, — позвал он дрожащим голосом, не зная, что должен сказать. Не трогай меня, потому что не любишь меня, а я ведь умираю от желания быть с тобой? Стив перебирал в голове все доступные фразы, надеясь достучаться до его отсутствующей логики. Быть так близко к нему и так далеко Стив больше не мог. Ему нужно было сказать «нет». — Мне хорошо с тобой. Стив закрыл лицо ладонями. Он рисковал умереть от разрыва сердца. Каждый раз, когда он хотел отдалиться, как и положено нормальным людям, Баки прорывался еще ближе. Он хотел застонать, но мог лишь беззвучно переживать все свое отчаяние. В сердце, в сознании, в мыслях, в каждой чертовой клетке его тела жила любовь к Баки. Она причиняла ему боль каждый раз, когда он слышал подобное. Ему казалось, что он попросту лопнет, не сумев сказать Баки, почему. Или сможет. Может, хоть это остановит его. Освободит Стива. Будет больно, очень, но если все так и останется, то Стив попросту сорвет чертову ремиссию, потому что ему снова будет незачем жить. Вряд ли он когда-нибудь сможет полюбить кого-то всем своим существом. Без остатка. — Я люблю тебя. Стив был уверен, что ветер благополучно унес его слова. Баки не двигался подтверждая это. Стив нашел на груди под курткой его жетоны, желая сорвать их и вырвать всю эту чертову любовь из себя, любовь, которая навсегда останется безответной. — Я знаю. Это должно было быть больно. И даже очень. Но Стиву вместо этого стало легче. Он мог понять, если им просто пользуются, если Баки нравится, когда его любят. Так можно существовать. Очень. Легко. Это позволило ему расслабиться. — Давайте уже есть, — сквозь шум и музыку пробился голос Наташи. Стив безо всякого сожаления отстранился от Баки, выходя навстречу холодному ветру. По крайней мере, это соответствует реальности. Быть игрушкой — единственное, что ему понятно во всем поведении. Прислугой, игрушкой, питомцем — только так Стив может существовать вместе с Баки. Только так он может получать дозу Баки, существуя дальше только из-за него. Он собирался умирать раньше, так умрет чуть попозже, когда Баки наиграется им. Но до тех пор, пока его подчиненное положение позволяет ему переживать эти головокружительные моменты, он согласен на это. Он ел бутерброды и чувствовал лишь соль океана. Ему казалось, что внутри он пуст. Все, что напоминает жизнь, возникает в нем только при контакте с Беннером. Наташа смеялась, Беннер что-то говорил, Баки перебивал и комментировал. Стив отвернулся, разглядывая огромные волны. Он снова замерзал. Он не видел, как Наташа достала камеру. Он увидел лишь тот момент, когда понял, что рядом с ним снова остался лишь Беннер. Он нашел глазами Баки, угадывая на нем его привычный сценический образ. Он увидел его руку вплоть до плеча. Его темные волосы играли на ветру. Наташа, накинувшая на себя платье и куртку, стояла на пляже с камерой. Стив с замиранием сердца смотрел, как Баки прямо в одежде идет навстречу волнам. Это клип, догадался он в восторженном шоке. Он видел, как он повернулся. Произносил слова, какие Стиву было не прочитать по его губам и не услышать. Он улыбнулся, осознавая, что видит едва ли не эпохальное событие для любого фаната «Зимнего солдата». Баки снимается сам. Но почему на простенькую камеру в руках Наташи? — Боюсь, что мне велено отвести тебя туда, — произнес вдруг Беннер после того, как его телефон издал звук уведомления. — Куда? — с сомнением спросил Стив. — Туда, — повторил Беннер, поднимаясь и отряхиваясь от песка. — Куда? — как заведенный спросил Стив. — Куда, в океан? Я не пойду. — Это теплое течение, Стив. Быть в нем теплее, чем быть здесь, — с некоторым сомнением отозвался Беннер. — Самое ужасное, что я, в общем-то, и не поесть приехал. — Я не буду сниматься, — пробормотал в ужасе Стив. — Тем более в океане. — Я не уверен, но, по-моему, тебя уже снимали. Даже в больнице, — потер лоб Беннер. Он протянул Стиву свой телефон, на экране которого читалось всего несколько слов: «Ты доверяешь мне?» Стив посмотрел на Баки. Часть его мечтала заорать и убежать. Большая же вела навстречу Баки. Он застонал вслух, желая замотаться в одеяло и идти так. Он ничего не мог поделать с тем, что несмотря на всю злость, на всю ярость относительно съемок, он все равно пойдет ему навстречу. Потому что хочет этого, и лишь мысли о чужом мнении не дают ему покоя. — Что мне делать? — прошептал он сам себе. Он обнаружил вибрацию своего телефона.

"@steverogers это последнее, о чем я прошу».

Стив поднялся на ноги. Черт возьми, как будто у него вообще есть желание уходить от него. Пусть в океан, пусть видео, пусть делает с ним, что хочет. Лишь бы Баки никогда, никогда не оставлял его в покое. Он пошел вниз по пляжу, прямо к воде, дрожа от ветра и, вероятно, выглядя при этом самым жалким на свете. Он смотрел только на Баки. Баки улыбался ему. Стив не мог улыбнуться в ответ. Страх холодной воды и сильных волн сбивал его с толку. Он шел и дрожал не только телом, но и всеми внутренностями. Он зашел в воду в ботинках, ощущая, как моментально они промокают. Штаны липнут к ногам. Чертова вода теплая. Даже слишком. Из-за волн его качало, но он обязан, просто обязан дойти до Баки. Он взял его за руку секундой спустя, желая сказать сразу все и не выдать при этом ни единого слова. — И что теперь? — произнес он тихо, смотря в лицо Баки. Он посмотрел в его глаза, не зная, что ему еще скрывать. Он устал от всего этого непонимания. Он готов был сказать ему еще тысячу раз, что любит его. Чертова вода теплая. Он сказал это вслух. Баки моментально расцвел. — О нет, не начинай, — простонал Стив, понимая, что услышит эти идиотские раздражающие слова. Он хотел бы закрыть уши, если бы Баки не держал его за руку. Он вдруг оказался в объятии Баки, посередине людного пляжа, посередине океана, в теплой воде и на записи камеры. — Я больше так не могу, — наконец произнес он, едва сдерживая слезы. — Не могу. *** Стив сидел перед телевизором в полном одиночестве. Он знал, что будет плохо. Знал, что отсутствие Баки будет резать его изнутри, но об этом он попросил сам. Телевизор был выключен, и тишина в пустой квартире просто давила на уши. Он прожил несколько вечеров здесь, приходя и падая от усталости после работы. Баки он не видел. Он попросил отдохнуть от него, но в действительности он отдыхал сам от себя. Он попросту не имел сил больше бороться. Он любил Баки, настоящей, сильной, уже не фанатской, горячей любовью, которая сводила его с ума потребностью в ответе. И ответ был, но смысл его был иным. Стив верил, что сможет обмануться. Не смог. Он посмотрел на часы. Сегодня презентация песни. Он не пойдет. Не сможет слушать ее, не сможет вынести голос Баки. Слова посвящены ему, и для его измученной души это стало бы последней каплей. Стив потрогал нос. Внутри него снова нехорошо щипало. Он посмотрел в зеркало в прихожей. Его болезнь возвращалась. Усталость накрыла Стива с головой. Он подумал о том, что никогда не сможет увидеть Баки с кем-то другим, попросту не переживет. Он знал, что будет так тяжело вырывать его из сердца, и он сам виноват, что не остановил этого раньше. Он вспоминал его улыбку. Его глаза. Его доверие, когда Баки лежал на его коленях. Его руки на своем животе. Это звучало почти идеально. Он пошел в комнату. Отныне ему будет доступна лишь его фотография. Он коснулся его волос на плакате и моментально вспомнил, как перебирал их. Его пальцы обнаружили жетоны на плакате и на своей груди. Он хотел бы умереть с ними. Он словно был подписан Баки, словно хотя бы на какую-то долю принадлежал ему, пусть и не так мечтал. Он посмотрел на жетоны. Имя на них было высечено теми же буквами на его сердце, тем же шрифтом, с той же глубиной, и оно так болезненно пульсировало каждый раз, когда Стив вспоминал его объятие. Никогда в жизни он не чувствовал себя более защищенным, чем в его руках. Звонок в дверь прервал все его мысли. Стив двинулся к ней, не зная, что будет делать, если там окажется Баки. — Одевайся, — вместо приветствия швырнула ему какую-то одежду Наташа. — Я не могу туда поехать, — произнес Стив как можно увереннее. — Да мне плевать, что ты там можешь или не можешь, — раздраженно произнесла Наташа. Она считала его слова капризом. Но ее взгляд вдруг поменялся. Она протянула руку и провела под его носом. — Дорогой, у тебя кровь, — произнесла она испуганно, моментально доставая смартфон. — Я в порядке, — пробормотал Стив. — Стив. — Она пошла за ним внутрь квартиры. — Я не знаю ничего о тебе, и ты ничего обо мне, меня это устраивает. Но и у нас есть кое-что общее. Мы оба любим его. Стив остановился, обнимая себя руками. Его трясло. — И сегодня мы нужны ему. Эта песня не вписывается в альбом, и ее могут просто не принять. Но дело даже не в этом. Он написал ее для тебя. — Она положила руку ему на плечо. — Я не знаю, что между вами происходит, но, если нужно, умоляю пойти со мной. — Я тоже не знаю, — признался Стив. — Я люблю его. Так, как только это вообще возможно. — Малыш, это не секрет для меня, — мягко произнесла она, погладив его по короткому ежику волос. — Скажешь ему об этом сегодня. Последний раз, когда мы лезем в твою жизнь, идет? — Я могу не выдержать, — прошептал он еще тише. — Мы рядом. — Она обняла его. — Он доверяет тебе. И я ревную. Немного. Стив улыбнулся, не рискуя обнимать ее в ответ. — Хорошо. Ты права. Я поступаю эгоистично. — Он посмотрел на одежду. — Зачем это? — Боюсь, в твоей одежде тебя даже со мной не пропустят. Наташа гнала со всей доступной машине скоростью. Иногда она ругалась, и Стив не рискнул делать ей замечание. Она буквально проорала ему тащить свою задницу в зал. Охранники пропустили его безо всяких вопросов. Он вошел в темноту, полную людей. Сцена все еще была пуста. Он шел мимо людей, и чем ближе была сцена, тем труднее было пройти. Ближе пяти метров его не пустили. Он никогда не был на концертах или выступлениях. Люди не замечали его, а он игнорировал их присутствие. Люди пили, люди смеялись, люди кричали — выступление Баки должно было начаться с новой песни, и все ждали ее. Стив снова ощутил, как вспотели его руки. Сколько ночей он провел перед экраном компьютера, смотря его концерты и мечтая попасть на них. Однако теперь от этой мечты остался лишь неприятный осадок. Что такое концерт, если он знает, как это — обнимать Баки Барнса, спать рядом с ним, делить тепло, музыку и целый океан? Он стоял здесь, среди остальных, помеченный Барнсом, но он был еще дальше от Баки, чем они все, вместе взятые. Стив нашел жетоны и вытащил их из-под черной футболки, сжимая в руке. Это последний вечер его боли. Баки вышел на сцену. Стив не помнил, смотрел ли он когда-нибудь на Баки с таким оттенком горечи, все еще восхищаясь им и мечтая о нем? Баки приветствовал зал, а они — его, и лишь Стив молчал, словно чужой в этом мире. Взглядом он пытался украсть столько Баки, сколько мог, утащив каждую деталь в тайники памяти. Его руки легли на микрофон, и Стив ощутил призрак его на себе. Он смотрел на его черную форму, обтянутую ремнями. Жетоны. Он вдруг увидел на нем новые жетоны. Ну конечно, как будто у Баки эта деталь образа может быть в единственном числе. Горечь выступила даже на языке. Стив сжал металлический поручень в руке. Так невозможно больно было любить его после этого. Но он все равно стремился к Баки всем своим существом. Обиженным, сломленным, но все еще любящим. Сердце Стива отмечало каждую секунду, наверное, трижды. От волнения его тошнило. Он смотрел на Баки и хотел встретить его взгляд, отлично понимая, что с его софитной стороны лиц людей не разглядеть. Музыка с первых же нот не вписалась в стиль «Зимнего солдата». Но с первой же секунды поселилась внутри Стива, словно поднимая его над землей. Мгновения до того, как Баки начал петь, казались вечностью.

«Проснись, проснись, солнце не станет долго ждать, Приложи усилия, добейся, пока оно не село. Ты ощутишь тепло, сдавшись, Улыбнись страху в лицо, пусть забавляется.»

Стив перестал замечать что-то, кроме него. Он уже знал эту песню. Она казалась ему родной, украденной из его мыслей. Его год борьбы. То, что он хотел похоронить под страхом смерти. Под страхом бессмысленной и жалкой жизни. Без Баки он бы стал ничем еще год назад. Он живет, дышит, думает, рисует только благодаря ему. Его голос вел его через каждый день слабости, потери крови, болей в лимфоузлах, через химиотерапию и тошноту, через рвоту и кахексию. Его голос вытаскивал его из самого страшного отчаяния, какое только можно узнать. Без него Стив не мог существовать дальше. Он завязался на него на самом далеком, самом глубоком, что только есть в нем, — стремлении жить. И до тех пор, пока он рядом, Стив будет ощущать эту жизнь хотя бы на несколько процентов. Это стоит всей боли безответной любви.

«Ты хочешь убежать, убежать и говоришь, что так не может быть, Ты хочешь отвернуться, отвернуться, но не движешься, ведь всё так близко, Когда ты поднимаешься и бросаешь вызов Тому, чего мне не осознать, Для меня это стимул быть храбрым.»

Так не может быть. Стив улыбнулся, вытирая ладонью глаза. Он не сможет убежать ни от себя, ни от своей болезни, ни от Баки. Это треугольник его жизни, в котором он боролся. Борется. Пытается. Все внутри него болело. Казалось, что Баки не понимает его любви. Не замечает. Пользуется им. Но как, черт возьми, он мог написать эти невероятные слова, еще точнее выражающие то, что составляет самого Стива? Ты и есть причина моей храбрости, даже сейчас, когда я снова болен, думал Стив, глядя на него. Один его твит привел его сюда, подарив невероятно много боли. Его сердце снова разрывалось на части, на осколки, надеясь так пролезть между ребрами и броситься ему навстречу. Все жалкое и скромное его существо было предано Баки Барнсу. Безответно. Сильно. Смертельно.

«Держись, держись, покрепче, время лишь течёт, И всё, что ты считал ошибочным, снова очевидно Нельзя всегда прятаться от грома, Взгляни на бурю и ощути дождь.»

Стив смотрел, как Баки включает микрофон с наушником, спрятанный под его волосами. Он пел и спускался со сцены. Вероятно, его традиция не нарушится даже сейчас, и он выберет какого-нибудь удачливого человека. Стив закрыл глаза, понимая, что хоть слезы помешают ему увидеть это, одна мысль о том, что Баки поцелует кого-то другого, рождала в нем желание кричать и умереть на этом же месте. Вопрос о том, может ли это быть он, даже не возникал в его голове. Музыка рвала его сердце на куски, его голос резал душу, а от слов сознание отключалось. Он не мог дышать от боли и необходимости присутствовать при этом. Обруч неизвестного происхождения сдавил ему голову. Он закрыл лицо ладонями, желая сбежать и никогда, никогда не переживать самого сильного удара, который Баки только может ему нанести, даже не догадываясь, что его традиция значит для Стива. Его руки коснулось что-то холодное. Его руки опустили вниз, открывая лицо. Стив отказывался открывать глаза. Коллапс. Так не может быть.

«Ты хочешь убежать, убежать и говоришь, что так не может быть, Ты хочешь отвернуться, отвернуться, но не движешься, ведь всё так близко, Когда ты поднимаешься и бросаешь вызов Тому, чего мне не осознать, Для меня это стимул быть храбрым.»

Стив открыл глаза сразу же, как вспыхнул яркий свет. Он стоял посередине этого узкого луча, лицом к лицу с Баки. Баки улыбался, смотря на него. Стив хотел лишь просто дышать. Он не понимал. Не знал. Не мог думать. Не представлял. Все его мыслительные процессы сдвинулись к предлогу «не». Баки пел рядом с ним, и мощь его голоса, слова его песни, что эхом откликались от мыслей Стива, заставляли его дрожать. Он мог упасть. Хотел упасть. Убежать. Оставить ему разорванное сердце и убежать. Но Баки знает, что Стив не убежит. Потому что Стив не убежит. Он снял микрофон. Проигрыш явно не требовал его участия. Стив не мог даже моргнуть. Вздохнуть. Пошевелиться. Системная ошибка его сознания. Рука Баки на его лице. Большим пальцем он вытер часть мокрых следов на его щеке. Вдох. Стив готов умолять не делать этого. Выдох. Губы Баки на его губах. Его волосы скрывают чертов поцелуй. Стив не умеет целоваться. Рука Баки под его подбородком. Его глаза волнуют Стива куда больше, чем губы. В них то, что не может существовать. Стиву нужно дышать. Он закрывает глаза. Запах Баки, его тепло. Он знает все, что только можно знать о том, как быть с ним рядом. Даже ощущение его губ. Он знает больше, чем кто-либо. И все это лишь его чертова традиция зимнего солдата. Баки отпускает его. Перед глазами Стива мелькают яркие огни. На его губах снова до тошноты, до отвращения знакомый вкус крови. Он снова теряет ее. Его сознание отключается, оставляя ему лишь смазанную картинку паники на лице Баки. Кажется, он падает на пол.