Brave

Джеймс нервно ходил перед палатой. Он избегал смотреть на Наташу — неожиданно она оказалась не на его стороне. Она с ним не разговаривала. Она же не пускала его в палату. Наконец он не выдержал: — Что?! — Придурок, — буркнула она. — Ты как ребенок, разрушаешь все, к чему прикасаешься. Если бы я только знала, что у тебя на уме, я никогда бы его не привезла. — Да что я не так сделал? — продолжал он раздражаться. — Ты играешь с ним, а он ведь болен, черт возьми! — Она вскочила на ноги. — Мальчик любит тебя, а ты дразнишь его, вот что ты делаешь! — О чем ты вообще говоришь? — абсолютно не понял Джеймс. Она открыла рот, чтобы ответить, но подоспевший Беннер не дал ей это сделать. — Джеймс, я не собираюсь пускать тебя ни сегодня, ни завтра, ни в единый чертов день, пока он здесь, — довольно раздраженно произнес Беннер. — Поначалу я считал, что твое присутствие ему на пользу, но он перенес сильное нервное потрясение из-за тебя, и все наше лечение оказалось бесполезным. Он болен, Джеймс, смертельно болен, несмотря на периоды улучшения. Не знаю, что ты сделал, но я не собираюсь допускать тебя к нему. — Пять минут, — напряженно произнес он, обнаруживая вдруг, что так и не переоделся. — И я уйду. Если он захочет. — Нет, — покачал головой Беннер. — Это не шутки. — Наташа, — обратился Джеймс к подруге. Она хотела повторить ответ Беннера, но вместо этого вздохнула. — Пожалуйста, — добавил он. — Всего пять минут. Я должен извиниться. — Он все равно еще спит. Не знаю, сможем ли мы обойтись без химии. Вероятно, если нет, то его придется готовить для трансплантации. Учитывая отсутствие его родственников, это долгий процесс. И почти безуспешный, — мрачно объяснил ему Беннер. — Поначалу цифры его клеток крови нормализовывались с огромной скоростью, но затем все снова пошло в обратную сторону. Его мотивация — это все, что было нужно, и каким-то образом ты ее уничтожил. — Я понял, хватит лекций, просто позволь мне войти, — почти прорычал Джеймс. Наташа посмотрела на Беннера каким-то особым взглядом, и он бессильно, хоть и зло, кивнул. — Пять минут, Барнс. И если ему станет хуже, я лично тебя пристрелю. Джеймс надел все необходимое, чтобы не принести Стиву лишних инфекций. Заходя в палату и видя его состояние, он испытал ощущение дежавю. Однако в этот раз лицо Стива было ему знакомо. Даже слишком. Он тихо прошел к его постели, радуясь, что нет бокса. Он смотрел на него и видел снова появившиеся следы болезни. Он спал тревожно, его глаза без конца шевелились под веками. Он был бледен и весь мокрый, а его руки так и не избавились от болезненной худобы. Он увидел, что Стив сжимает что-то в руке. Его жетоны. — Баки? — сонно спросил он, стоило Джеймсу коснуться его руки. — Спроси меня, — попросил он тихо, держа его за руку. — О чем? — продолжал не понимать Стив, разглядывая Джеймса с детской непосредственностью. Джеймс остро ощущал вину за его нынешнее состояние. Ему хотелось сделать что угодно, лишь бы исправить это. Все, что касалось Стива, вызывало в нем эту инерцию. Он не мог остановиться, чтобы перестать вызывать его искреннюю, полную восторга улыбку. Не мог остановиться, смущая его и получая от этого особое ощущение сверхценности его наивности. Он был, вероятно, слишком светлым и доверчивым для мира, в котором жил Джеймс, явно лишним, если бы Джеймса волновало мнение остальных. Однако для него имело значение лишь его стремление заботиться о Стиве, удивлять его и раскрывать со всеми его необычными сочетаниями черт характера. — О вчерашнем. — Джеймс еще сильнее сжал его руку. Он расстегнул халат, намереваясь показать то, что не сможет сказать. — О чем именно? — с толикой привычного смущения спросил Стив, садясь на кровати. Он поправил больничную пижаму, смотря на Джеймса исподлобья. Джеймс склонился к нему, позволяя ему прочесть буквы на своих новых жетонах. Стив смотрел на них широко открытыми глазами, подняв руку и так и не посмев коснуться их. Он прошептал только одно слово: — Почему? — Потому что я люблю тебя, — произнес с облегчением Джеймс. Стив замотал головой, закрывая уши. — Не сходи с ума, нет, — отрицал он. Джеймс мягко отнял его руки, позволяя ему услышать: — Я не уверен. Не знаю. Но точно не могу без тебя. Я виноват перед тобой в том, что не знал, как сказать, — говорил он неуверенно, понимая, что Стив попросту не желает это слышать. Между ними было что-то, для Джеймса непонятное. — Прекрати, пожалуйста, — попросил его тихо Стив. Он снова лег на подушку, закрывая глаза. — Могу я остаться? Стив посмотрел на него устало. Затем кивнул и снова закрыл глаза. ***

«Не сдавайся, Когда сердце не выносит Бремени этого мира, я… Я помогу тебе справиться с тоской.»

Стив вырвал наушники из ушей. Нет, больше нет. Он с содроганием вспомнил ту ужасающую пустоту в своем сознании, из которой вынырнул. Словно все... кончилось. Словно это конец. Побывав на волоске от смерти, Стив готов был признать: он боится ее. Больше всего на свете. Голос Баки ассоциировался с этой тьмой, и Стив не помнил ничего из того вечера. Беннер сказал, что он мог перенести микроинсульт. Стив понятия не имел, о чем он, но звучало страшно. Он лежал под капельницами и хотел лишь спать. Ему не нужна была еда и вода, не нужно было никого видеть и слышать, он хотел спать, спать, спать… Сил не было. Он гадал, что случилось перед тем, как его привезли сюда. Он ничего не помнил, кроме своей квартиры, и то не знал, какой это был день недели. Все в его сознании смешалось, почему голос Баки для него отныне настолько пугающий? Он терял счет времени. Кажется, Беннер говорил, что они попробуют обойтись без химии. Трансплантация костного мозга станет последним шансом Стива. Он просыпался на несколько секунд и тонул в дреме снова. Перед его глазами проносились воспоминания, иногда деформированные, иногда точные. Он смотрел это как кино о своей жизни, как если бы его снимал кто-то странный, вроде Тима Бертона. Картинки менялись. Мелькнуло лицо Баки. Он позвал его. Баки говорил что-то странное. Стив не понимал ни слова — это и есть инсульт? Он смотрел в его глазах и угадывал панику, вину, страх. Все это не должно быть в глазах Баки. Стив вдруг увидел перед глазами его жетоны. «Стивен Роджерс». Его имя? Почему? Баки произносил слова, от которых Стив пришел в ужас. Он не хотел их слышать. Дыра в его сознании росла, пульсировала и пугала. Он сомневался, что не спит. Стив просил, почти умолял. Баки просил остаться. Стив кивнул. Отключился. Яркие картинки перед глазами, калейдоскоп иллюзий и воспоминаний, фантазий и реальности. Стив открывает глаза, но ничего не видит. Тошнит. Его тело горит. Он задыхается. В его руке что-то острое и холодное. Боль в ноге. Укол. Мистер Роджерс, вам нужно поспать. Кто такой мистер Роджерс? — Мне плохо, — прошептал он яркой темноте. — Я рядом. Темнота. Стив борется с нею, удерживая ее на краю своего сознания. Спать нельзя. Нельзя отключаться. Нельзя умирать. — Я рядом. Спасибо. Стив сдается. Спасибо. — Только не умирай. Почему? Почему нельзя? Стив пытается выпутаться из этой пустоты. Почему нельзя? Любопытство дает ему сил. А что нельзя? Я так устал. Он пытается изо всех сил. Только тьма, которая уже не отпустит его. — Пожалуйста, Стив, не умирай. Вдох. Он открывает глаза. Почему нельзя? Я так хочу спать. Хочу закрыть глаза. Почему нет? — Я рядом. Всегда буду рядом. *** Джеймс открыл глаза, когда кто-то потряс его за плечо. Он ощутил боль в шее и онемение правой руки, на которой умудрился заснуть. Он посмотрел на Стива. Никаких изменений. Больше суток он не приходил в сознание, и хотя это никто не произносит вслух, но у Стива не остается шансов. Беннер объясняет это смертью мозга. Его мозг умирает от недостатка кислорода, от анемии, от кровотечения, которые невозможно восполнять постоянно. Необратимо. Смертельно. И отныне ему нужно будет жить с мыслью, что он довел до срыва единственного человека, которого полюбил. Странно, без вопросов, без ответов, за несколько месяцев рядом с ним он ощутил себя другим, живым, способным на большее. Способным быть кем-то для Стива. Способным на заботу и любовь, о которой не догадывался. Ему не нужна внешность или таланты, интерес или желание. В Стиве словно часть его самого, которую он узнал с первого слова. С первой его реакции на истинные песни Джеймса. И он уничтожает их. — Тебе нужно поесть, — произнесла достаточно твердо Наташа. Джеймс покачал головой. Не в первый раз. — Ты ему ничем не поможешь, — попыталась грубо признать действительность она. Джеймс кивнул. Это правда. Но он хотя бы поможет себе. Объяснится ему, даже если Стив его не слышит. Как мало нужно, чтобы хотеть жить. Как мало нужно в конечном итоге — лишь бы человек дышал. Думал. Смотрел. Чувствовал. Это то, что люди делают каждый день. И не ценят. Он не отпустил руку Стива и на этот раз. И не отпустит. До самого конца, если нужно. Он обещал быть рядом. — Ты теряешь тур, Баки. Наташа пыталась много раз увести его из палаты. Джеймс не реагировал на нее. Она уходила. — Я рядом, — повторял он каждый раз, когда чувствовал, будто бы Стив шевелится. Главная война — всегда в нас самих. Он не замечал часов, едва ли соглашался поесть, отходил не больше, чем на пять минут. Ничто в целом мире не убедило бы его в том, что где-то он нужнее, чем здесь. Смерть человека, в котором он разглядел часть себя, причиняла невероятную боль. Это то, о чем нужно писать песни. Нет смысла в стилях, только в той боли, что нужно передавать остальным. Чтобы никто и никогда больше не повторил его ошибки. Вечер встречал его тишиной. Джеймс вдруг заметил, что лицо Стива расслабляется, оно оставалось недвижимо, но его выражение лица изменилось. Словно он сдался. Словно он действительно уходил. Я хочу знать тебя здоровым. Я хочу любить тебя. — Только не умирай, Стив, пожалуйста, не умирай, — шептал он снова и снова, держа его за руку. Отчаяние не оставляло места надежде. Он не верил, уже не верил, что Стив откроет глаза. Есть вещи, которые не исправить обычными просьбами. Есть ошибки, которые не исправить никогда. Он не знал ответственности за его жизнь. Не представлял, насколько сильно влияет на него. Больше всего на свете он хотел начать все с начала. Он умолял о втором шансе. Он пел Стиву только три песни, в тишине палаты звучавшие как никогда отчаянно. Слова звучали слишком сильно. Ты делаешь меня сильнее. Ты веришь в меня. Ты знаешь меня. Ты моя причина быть храбрым. — Я всегда буду рядом, — обещал он ему, не представляя, как осуществит это. — К утру все решится, — произнес Беннер, заглядывая уже поздно ночью в палату. Больше против присутствия Джеймса рядом со Стивом он ничего не имел. — Боюсь, что… — Он справится, — зло ответил Джеймс, не смотря на него. Только один шанс. Еще один. Он никогда не просил ни о чем подобном. В палате никогда не бывает полностью темно. В коридорах больницы всегда горит свет. Кто-то страдает. Кто-то умирает. Медперсонал бегает по коридорам. И только в палате Стива время словно остановилось. Джеймс ощущал время только по собственным мыслям, пульсирующим в его голове. Вся его жизнь сконцентрировалась только лишь на одном человеке. На имени, которое еще пару месяцев назад ничего не говорило ему. Он молился, как только может человек, которому больше ничего не оставалось, который никогда раньше даже не думал о том, может ли вера помочь. За окном медленно светало. Он задремал. Глубокий вдох Стива показался ему частью сна. Он открыл глаза. — Пить, — попросил он едва слышно. В ту секунду Джеймс был готов от счастья сойти с ума. *** Стив перевернул еще одну страницу. Он чувствовал себя странно — усталым, измученным, вывернутым наизнанку, но счастливым. Он вспомнил, как пришел в себя и увидел Баки. Все сочли его умирающим. Он не помнил, как это было, помнил лишь неописуемое счастье Баки, обнимающего его здоровой рукой. Стив еще долго не мог понять, что происходит. Позже Наташа расскажет ему, что за долгих пять дней Баки не вышел из этой палаты ни разу. Он прищурился, когда открылась дверь палаты. Ценой его возвращения стало его зрение — он стал плохо видеть одним глазом. Но он узнал бы Баки, даже если бы был полностью слепым. Как только он пришел в себя, Беннер выгнал Баки из палаты, и Стив не видел его весь день. Он начинал думать, будто бы объятие приснилось ему. Однако стоило Баки подойти к нему, как Стив осознал — не приснилось. Этот взгляд, обращенный к нему, был полон такого облегчения, которое ни с чем не перепутать. Он вытащил из пакета маленького плюшевого жирафа. Стив хотел возмутиться. Баки быстро крутанул ручку и нажал какую-то кнопку. Стива окружило плеском волн, которых в палате не было и в помине. Он взял жирафа в руки, слушая этот вечный прекрасный звук жизни. — Спасибо, — пробормотал он, ощущая, что его трехчасового сна не хватает. Его снова тянуло спать, но в хорошем смысле, словно во сне он восстанавливался. Он сонно смотрел на Баки, ощущая слабый запах его шампуня. Неужели его обоняние уже усилилось, чтобы компенсировать его зрение? Баки молчал. Стив поддерживал это состояние. Он смотрел на жирафа и терялся в звуках волн. Его глаза закрывались, словно под тяжестью всего мира. Он ускользал в дрему, осознавая, что этой темноты не боится. Эта темнота защищает. С его тела вдруг исчезло одеяло. Он приоткрыл глаза, видя перед собой только часть шеи Баки. Его подняли и куда-то несли. Жираф продолжал свой волшебный морской ритм. Стив разглядывал свое имя на жетонах, наполовину спрятанных в вырезе черной рубашки под халатом. В его памяти осталась дыра, и он напомнил себе спросить о ней. Все его тело напоминало безвольное желе. Его мысли тянулись, словно жевательная резинка. Эмоций не было, только огромное желание уснуть. Он оказался в руках Баки, на его коленях, завернутым в теплое одеяло, с этим шумом волн под ухом. Его запахом. Его голосом. Он не внушал ему паники в таком исполнении. Он успел услышать лишь несколько слов, чтобы осознать, что это та, что пытался он сам петь для Баки. Условия для сна превысили его силу воли, и он провалился в самую уютную, самую защищенную темноту, которую только можно было представить. *** Стив улыбнулся. — Я не говорю, что Тоби сыграл идеально, но надо же и Гарфилду дать второй шанс, — произнес он. Джеймс застонал. — Еще скажи, что надо перезапустить Бэтмена, — проворчал он. — Я не говорил, что надо, просто это был хороший вариант. И весьма трогательный, кстати, особенно с мостом, — продолжал отстаивать свою позицию Стив. — Признание на мосту — это очень круто. Очень в его стиле. — По твоей логике Росомаха должен писать признание в любви своими когтями прямо на жертвах, — парировал Джеймс. — А что, это же так в характере! Один эпизод против трех крутых фильмов, нет, не убедишь. — Ты упрямый и старомодный, — резюмировал Стив. — Ну посмотри, ну это же так круто. — Он показал Джеймсу на экране телефона паутинное признание из фильма. — Круто — это сыграть полного морального урода в «Социальной сети», — не собирался сдаваться Джеймс. Он вздохнул и посмотрел на часы, после чего снова отложил их и сполз по подушке. — Это койка на одного, — попробовал еще раз возразить Стив, буквально зажатый между Баки и тумбочкой. Впрочем, против Баки он не возражал, а вот тумбочка доставляла неудобства. — Где написано? — откликнулся Джеймс, смотря в потолок. — Послушай, есть кое-что, что я никак не могу вспомнить, — собрался с духом Стив. — Сейчас я уже вспоминаю, как за мной приехала Наташа, но что случилось потом, вспомнить не могу. Никак. — Ничего особенного, — последовал быстрый ответ. — Просто из-за этого мне стало плохо… Наташа открыла дверь едва ли не ногой. Она казалась разъяренной до предела. — Я понимаю «нет», не нужно для этого запирать меня в чертовой ванной! — Извини. — Ты больной ублюдок, хорошо, что у Брюса есть ключи. — Она остановилась и глубоко вздохнула. — Я задушила бы сейчас тебя с огромным удовольствием, но через час ты должен дать чертов концерт, или я пристрелю тебя прямо здесь. Чтобы никто из нас больше не мучился из-за тебя. — Заведи мне инстаграм, — произнес спокойно Джеймс. — Что? — подняла бровь Наташа, все еще полная ярости. — Сделаю селфи со средним пальцем и никуда не пойду, — почти мечтательно пробормотал Джеймс. — Барнс, это твоя работа, и твои контракты… — Идут в задницу, — ничуть не смутился Джеймс. — Я пообещал Стиву быть рядом и не собираюсь это обещание нарушать. — Что ты себе выдумал, черт возьми! — От гнева она едва не топнула ногой. Джеймс нашел руку Стива. Он ждал, что тот отнимет ее, как всегда, но вместо этого Стив слегка сжал его руку в ответ. От изумления Джеймс забыл, о чем говорила Наташа. Он перевел взгляд на Стива, и хотя его щеки были пунцовыми, он не отвел взгляда. — Люди тебя ждут, Баки, — произнес он тихо. — Дело даже не в билетах. Ты им нужен сегодня больше, чем ты думаешь. — Но не больше, чем тебе, — возразил Джеймс. Он рывком сел на кровати. — Это правда, — признал Стив. Джеймс посмотрел на него в крайнем удивлении второй раз. — Но я никуда не денусь. Я буду ждать тебя здесь. — А если? — произнес Джеймс быстрее, чем подумал. — Я обещаю, нет. — Стив снова слабо улыбнулся. — Но требую онлайн-просмотр! — Я устрою, — вмешалась Наташа. — Только шевели своей звездной задницей, Баки! — Я приду сегодня же, — пообещал Джеймс Стиву, обнимая его. Стив подался навстречу без малейших колебаний. Восторг от простого его движения невозможно было описать словами. — Я верю, — пожал плечами Стив. Перемена в нем пугала и радовала одновременно. Джеймс думал только об этом, стоя за сценой в ожидании знака. Второй шанс. Ему доверили Стива второй раз, а он должен давать эти концерты. Каждую секунду Стив мог… И Джеймса не было бы рядом. Но он отгонял эту мысль. Другая, более важная, крутилась в его голове. Он не может надеть его на левую, но на правой оно будет иметь иное значение. Он стоял перед сложнейшим выбором. В конце концов, он решил, что ему простят такую смену рук. Он вышел на сцену, радуясь, что из-за софитов никого не видит. Он исполнял программу без ошибок, без проблем, ощущая себя живым всего лишь три раза. К третьему он смотрел вперед, не обращая внимания на боль от света в глазах. Он пел ее. Пел «Brave». Пел ее единственному человеку, который был достоин этого слова. Который побеждал смерть дважды. Он дал обещание, не осознав его до конца, но поверив сердцем. И ему снова подарили эту ответственность. Он поднял руку на микрофон. Его кольцо моментально засияло во множестве сценических огней. *** Стив сжимал жирафа. Воспоминания вернулись к нему не сразу, но в течении часа спустя этой песни. Он слегка дрожал, снова ощущая близость конечной темноты. Однако в нем пропало это недоверие, это желание оттолкнуть, избавиться от Баки. Оказавшись на краю, он вдруг понял, что считать, что не имеешь права на исполнение своих желаний, — это самая глупая трата времени. Но когда он увидел в прямой трансляции, как что-то сверкнуло на руке Баки, его сердце снова испытало аритмогенную остановку. На нем кольцо. И оно никак, никак не может быть связано ни с кем другим, кроме Стива. Желудок рванулся вниз, падать с высоты своего расположения. Он прикусил губу, стараясь не думать об этом до его прихода. Он смотрел концерт и пытался вспомнить, как это — быть его фанатом. Но вместо обычных деталей вроде его улыбки или его тела Стив вспоминал его самодовольную усмешку, его упрямство, его сумасбродство, его невероятные руки. Его тепло. Его импульсивность. Он не лжет Баки Барнсу. Он любит его так, словно Баки — не звезда. Он любил бы его еще сильнее, если бы у него не было славы и этой руки. Именно его слава мешала Стиву принять это невероятное взаимопонимание между ними. Но в действительности слава — это ничто по сравнению с потерей права на жизнь вообще. Побывав там, ты перестаешь думать как все. Они больше не волнуют тебя. Ты жив. Никаких сомнений. Только то, что любишь. Только так, как хочешь. Он осознал, что Баки Барнс впервые в жизни не вызвал поклонника из зала. Стив Роджерс стал последним счастливчиком. Последним, сорвавшим джекпот. — Я думал, ты уже спишь, — произнес Джеймс, закрывая за собой дверь часом спустя. Стив покачал головой, глядя на него, прищурившись над своим альбомом. Он рассеянно улыбнулся, словно предположение Джеймса показалось ему глупым. Он отложил альбом, снова складывая руки перед собой в знакомой Джеймсу до боли смущенной манере. Однако он не стал прятать в этой ловушке из рук свой взгляд. Он казался невероятно решительным, уверенным и сосредоточенным, словно собирался сказать что-то эпохально важное. — Я вспомнил. — Имеешь полное право послать меня… А, ты не посылаешь. Ну, просто наорать. В общем, что захочешь и сочтешь правильным. Я поступил, как придурок, не учтя твоего состояния, — произнес в свое оправдание Джеймс, подходя к его койке. Однако Стив не пыхтел недовольно, как раньше. Он изучал лицо Джеймса с таким спокойствием, что на секунду Джеймс решил, что это не его Роджерс. Затем он наконец покраснел. — Я же просто жалок, — пробормотал он, А, нет, все в порядке, это его Роджерс. — И в чем это выражается? — полюбопытствовал Джеймс, садясь на стул возле его кровати, который бы давно сросся уже с его ягодицами от долгого совместного времяпрепровождения. — Посмотри на это тело, — вздохнул Стив. — Оно никогда не станет привлекательным. — Меня не интересует твое тело, — тихо произнес Джеймс. Брать его за руку стало рефлексом. Его смущение стало приятным дополнением. Он лишь убеждался еще раз в том, что Стив вызывает в нем море неизведанных чувств. — Нельзя быть, — он замялся, — вместе и не интересоваться телами друг друга. — Его щеки приобрели уникальный малиновый оттенок. — Если это так важно для тебя, мы сделаем тебе любое тело, какое только захочешь, мне плевать, какое оно, — повторил он еще раз, осторожно касаясь кончиками пальцев его запястья. Он вдруг осознал, что Стив имеет право знать.— Я молил о втором шансе с тобой. Дай и ты нам шанс, — произнес он еще тише, чем раньше. Голубые глаза Стива посмотрели на него с тем знакомым Джеймсу оттенком боли. — Только дай шанс. — Господи, ты серьезно думаешь, что я могу ответить тебе «нет»? — почти простонал Стив. Он первым обнял Джеймса. Джеймс мог бы не только пройти по штормовым волнам, но и преодолеть горы в тот момент. — Но кольцо — это слишком, Баки, — прошептал Стив, уткнувшись носом в его рубашку. — Я ни за что не пойду на это. — Мое кольцо — это мое обещание, — отрезал Джеймс. — Оно не значит ничего, кроме него. Оно не ограничивает тебя, и если ты против, то… — Если есть еще хоть одна возможность подписаться тобой, я согласен, — прошептал Стив едва слышно. — Но я ненавижу себя и свое тело, и всегда буду ненавидеть. Я ничего не знаю об отношениях. Я ничего не смогу тебе дать, ничем не смогу… Господи, я умру, если ты прикоснешься ко мне. — Он покраснел еще сильнее. — Я люблю тебя. Я говорил это. И даже побывав… там, я все равно не отказываюсь от этого чувства. И я не понимаю, почему это возникло. — О нет, только не снова, — потер лоб Джеймс. Он запрыгнул на край кровати, и только тогда Стив заметил, что он даже не переоделся. — Я не буду больше переживать. Только ответь мне, почему. — Его рука вдруг нашла руку Джеймса и легла сверху, слишком худая, слишком хрупкая по сравнению с рукой Баки. — В тебе забыли часть меня, — пожал плечами Джеймс. — Дай время, и я покажу тебе это. — Только не с помощью вскрытия, — попытался пошутить Стив. — Ты примешь мое обещание? — резко спросил Джеймс, ощущая, как Стив покрутил кольцо на его руке. — Не сейчас, нет. Я не знаю. Год или полгода, я не знаю, пойду ли я на поправку или это снова временное улучшение, но, если я вдруг выживу, я больше не буду убегать, — пообещал он Джеймсу, все еще касаясь его кольца. — Моя самооценка привела меня сюда, а не ты. Не смей винить себя, — буквально приказал он Джеймсу. Его рука вдруг ласково коснулась его щеки. — Ты — все, что у меня было и есть. Я не смогу поверить, что в один день я смог бы стать для тебя.. Не знаю, кем. — Моим партнером? — предложил Джеймс. — Отвратительно звучит. Парнем? Легкомысленно. — Ну не шути, — попросил его мягко Стив. Его рука на щеке Джеймса была холодной и невесомой. Он поймал ее и прижался губами в центр ладони. Стив ощутимо вздрогнул, отнимая ее. Он наконец отвел взгляд. Он даже не представлял, насколько потрясающими могут быть отношения с тем, кто любит в ответ. И сам Джеймс не знал об этом абсолютно ничего. В эту секунду в нем зародилось предвкушение. — Какие планы на вечер? — произнес он игриво, и Стив засмеялся. Его смех во всей чертовой палате звучал лучше, чем когда-либо. Его смех стал наградой Джеймсу, отзываясь внутри волной нежности. Он снова подлез к нему под бок, прижимая Стива к себе. Его слабое дыхание щекотало шею Джеймса. — Я не представляю, как ты можешь быть реальным, — прошептал он в полусне. — Было бы обидно стать галлюцинацией, — согласился Джеймс. Стив потерся носом о его шею. Джеймс вспыхнул диким, просто невероятным желанием обнять его так, чтобы сломать кости. Дикое, неконтролируемое желание впихнуть его обратно в себя, вернуть себе потерянную часть едва успокоилось под огромным усилием воли Джеймса. Никто и никогда не сделал бы с ним подобного. Он осторожно вздохнул. Ему нельзя было ни единым движением волновать или пугать его. Это было испытанием, но цена стоила того. — Самой лучшей галлюцинацией. Отборной. — Отборной — это жирной? — уточнил Джеймс. — Боже, нет, — простонал Стив, накрываясь одеялом с головой. — Причем тут жирной? О чем ты вообще думаешь? — О тебе. — Лучше о Человеке-пауке, — пробормотал Стив. — Тебе нужно в тур. Это не просто работа, это твое обещание всем этим людям. Это миллионы обещаний против одного моего. — Я отложу его, и не смей со мной спорить. — Я знаю, что ты упертый баран, — вздохнул Стив. — Ты ведь хочешь, чтобы я был здесь каждый день? — уточнил Джеймс. Стив кивнул, пряча лицо в складках его рубашки. — Так зачем снова пытаешься отговорить меня? — почти ласково спросил он, и Стив еще раз вздохнул, на этот раз смиренно. — Я поеду только тогда, когда ты сможешь сделать это со мной. — А если ничего не выйдет? — Стив посмотрел на него пылающим взглядом. — Ты встретишь или просто… — Мы жили вместе. С этого мы и начнем, идет? — Джеймс провел по его голове рукой, радуясь, что у его волос еще будет шанс отрасти. — Как раньше. Ничего больше. А здесь я просто буду контрабандой носить тебе пиццу и отличное кино. — Ты и так моя контрабанда, — улыбнулся Стив. — Интересно, насколько твоим кольцом взорван твиттер и фейсбук? *** Стив проснулся словно от толчка. Возможно, его действительно толкнули, но он осознал, что не может уснуть снова. Его сердце билось слишком быстро, и это могло быть проявлением болезни. А могло быть связано с тем, что он все еще в руках Баки, словно останется в них навсегда. Он аккуратно развернулся, оказываясь с ним лицом к лицу. Баки так и заснул в наушниках, обнимая его со спины. Стив аккуратно убрал волосы с его лица, не представляя, возможно ли будет когда-нибудь поцеловать его. От этой мысли внутри него больше не возникало ужаса и самоуничижения, наоборот, он скорее приходил в странный трепет, понимая, что однажды так и будет. Он пережил невероятную перезагрузку. Его рука коснулась щеки Баки. Пальцы слегка дрожали, но Стив счел это проявлением своей анемии. Он проводил ими по его коже, ощущая щетину. Он провел по его шее, начиная по-настоящему беспокоиться, что Баки проснется. Ему казалось, что он совершает преступление. Стив задержал дыхание непроизвольно, подводя руку к металлической грани. Он обнаружил, что Баки не спит. В ужасе он хотел отдернуть руку. Но Баки не позволил ему, прижимая ее к такому странному и неестественному переходу кожи в металл. Он отпустил руку Стива, позволяя ему исследовать себя. Стив неуверенно пошевелил рукой, ощущая, как от испытанного всплеска адреналина пересохло во рту. Он накрыл этот переход ладонью, не представляя, сколько боли Баки пережил. — Я не хочу возвращаться в свою квартиру, — признался он, отвлекаясь от волшебного ощущения чужой кожи под своей ладонью. — Любую, какую ты захочешь, — согласился Баки, разглядывая его. В темноте его глаза казались почти черными. — Скажи это еще раз. — Стив зажмурился, желая этого так же сильно, как и боясь. — Я люблю тебя. — И эти слова оказались отпечатаны не только в его воспоминаниях, но и на его губах. Стив обнял его изо всех доступных сил. Он лишь часть Баки, которая так стремится домой. И если такое в самом деле возможно, он имеет на Баки столько же прав, сколько любой симпатичный парень. Кажется, он может в это поверить. Может поверить, что все получится.