Повезло?

      По дворам кто-то ходил. Он громко топал и разгонял туман, дарящий спасительную влагу туман.       Сибейра с трудом вывернула шею, протиснув гранитную голову сквозь чужие каменные ноги или руки. Каждое тело в стене шевелилось, шевелились и мётрвые листья. Вечность в последнем пристанище — бессчётных дворах Бесконечного дворца, — иногда становилась невыносимо скучна. Хозяйка давно забыла веселье, а вместе с ней дремало всё подземное царство. Покой то был или печаль – не понять. Но когда по каждой песчинке в живой кладке пронеслась весть, что рядом ходит настоящее живое существо, которому сама госпожа решила что-то показать, ни о каком сне не могло быть и речи. Взбудоражено было всё и все. Оно кралось где-то совсем рядом, наверняка в уверенности, что видит сон или помешалось. Оно даже изредка касалось стен, уж точно не чувствуя, чего касается. «Должно быть, неловко ненароком ущипнуть за лодыжку душу своей прабабки или прадеда».       Сибейре повезло больше, чем многим другим — её часто освобождали из стены и посылали в мир живых. Посылали бестелесной, но всё же она его видела, хоть и смутно. Поэтому её новость трогала, наверное, чуть меньше, чем большинство скорчившихся и скрученных рядом невольных соседей.       — Он провалился! — Шёпот прошёлся по недвижным каменным устам. — Он уже внизу! Но вязкий дурман быстро снова заволок дворы, наполнил тяжестью головы и закутал в те же тоску и безразличие.       С карниза свисал длинный побег. Листья на нём лезли Сибейре на лицо, поэтому она отчётливо ощутила, как они задрожали под влажным ветерком. На миг мелькнули перед глазами восковые руки, бленула белая коса, заклубились белые и голубые ленты. Запахло ромашками из венка – сестра хозяйки с новой добычей. Новое тело вплелось в стену, костенея и твердея.       По щеке Сибейры прошёлся раздвоенный язык, на глазах из фиолетового становящийся привычно серым, о плечо заскреблась глиняная чешуя. По двору прошёлся вялый ропот: мёртвых чужих слуг, огненных тварей, в Бесконечном дворце было не так много, и в разные стороны от них не разлетались только потому, что никто не мог толком пошевелиться. Гость ещё не успел надышаться сонной дымкой и рвался на свободу, повторяя чьё-то имя.       — Он чуть не съел собственного сына, — прошелестел голос, прежде раствориться в мареве под потолком.       Сибейра просунула голову обратно, стараясь отодвинуться от новоприбывшего – тот по-странному громко для приюта покоя бормотал и расшатывал всю неживую кладку. Какая-то тень, какое-то воспоминание неприятно свербило в голове, даже начинало мерещиться, что чешется мётвое тело, оставшееся каменеть в мире живых. Подземный мир подчас оказывался не самым удобным местом.       Вдруг гранитные путы ослабли, а вновь налетевший порыв ветра раскрошил высохшие листья. Ветер наолнил душу влагой. По ручейкам, что струились между парящих плит пола и возносились к сводам, она пронеслась сквозь десятки бесформенных арок и вместе с потоками, которые низвергались в самое сердце Дворца, полетела вниз.       С нижних ярусов безмолвен и ещё более печален. Толпой мерцающих теней собрались собратья Сибейры, и впереди, за самой широкой и высокой аркой, из пропасти на них глядели хозяйки: одинаково изящные, с одинаковой пергаментной кожей и в одинаковых лентах; только одна — простоволосая, а другая — в венке из светлых полевых цветов. В глазах начинало темнеть.       В теле старухи-карлицы было до невыносимого удушья тесно. При жизни та, судя по всему, чем только не болела, но, даже такое, это тело было просторнее, чем то, что когда-то принадлежало Сибейре, только вот теперь всё равно хотелось разодрать хрипло вздымающуюся грудь, чтобы только вдохнуть поглубже настоящего воздуха, а не удушливого тумана.       От неё только что вышел тот самый, кто бродил недавно по Дворцу. Его госпожа выбрала для важной службы, и Сибейра отчаянно надеялась, что услышал то, что должен был услышать.       Но это только начало. Ей нужно на север, в холодные и неприветливые края, которые были ненавистны ей при жизни и нагоняли уныние одной памятью о себе сейчас. Прячась в этом тщедушном теле, она должна пройти ещё полмира. Кто говорил, что вечный покой плох? Сибейра так точно не считала.       Посмотрев на сухие, морщинистые руки, покрытые пятнами и настолько непохожие на совершенный стан окаменевшей во Дворце души, она вынула из складок платья – оно мгновенно пропитывалось потом, пачкалось и было сшито, кажется, только ради того, чтобы вызывать отвращение, – сияющий белизной клинок, провела лезвием по следу раны на шее.       — Эй! — В шатёр зашёл мальчик-зазывала. От него теперь тоже не избавиться. — Ночью пойдём.       Собственный голос звучал незнакомо и непривычно уродливо. «Только попробуй ещё раз подумать, что тебе в чём-то повезло, старая дура!» —пригрозила Сибейра самой себе клинком. А раньше она считала вылазки с того света везением…