Несмешная комедия

      С того момента, как Мэрилла сблизилась с Мими, жить в театре ей стало немного веселее: постоянный страх, связанный с тем, что её тайну узнает кто-то посторонний, отошёл на дальний план, потому что она чувствовала защиту и поддержку.       От актёров-парней девочка всё ещё старалась держаться подальше: особенно от Рико и Фабио — эти задиры долгое время тщетно добивались внимания Мими, а какой-то «сопляк» подружился с ней через несколько недель после появления здесь, и теперь они считали своим долгом при любой удачной возможности его обидеть. Грубые, и, как казалось Мэри, тупые парни, не нашли ничего лучше, как пугать новенького своим физическим превосходством, часто толкали его, ставили подножки… В спектакле эти двое не участвовали, а лишь помогали Карло обустраивать сцену, передвигать декорации: когда театр переезжал, их помощь была незаменима. В тёмных делах они преуспевали, что было неудивительно.       Внимание к себе привлекал и странный Ачиль — ребята перешёптывались между собой, что он не в себе: мало кто общался с ним на посторонние темы; напротив, его общества избегали или находили удобную причину, чтобы покинуть столь неприятную компанию. При всём этом говорили, что Карабас его очень любит, возможно, потому, что с его помощью директор знал обо всём, что происходит между актёрами — от Джулиано в этом отношении пользы не было. Действительно, несмотря на то, что Ачиль выглядел как безумный — выпученные глаза, взгляд которых порой пугал, резкие подёргивания головой из стороны в сторону, — он был очень хитёр и проницателен. Подслушивал ли он разговоры или просто был тонким знатоком человеческой души, никто не знал. Поэтому Мэрилле не давала покоя не противоречивость его образа, а недетская въедливость в окружающих. Иногда девочка слышала, как Ачиль говорил вещи, о которых актёры и не догадывались. «Карабас грезит Миланом, — посмеивался Ачиль будто бы сам с собой, — ещё бы в Рим собрался! Кто ждёт наш идиотский и несмешной спектакль там? Глупость и безвкусие! »       Зато Джино вызывал уважение. Мэри порой восхищалась его силой духа, способностью использовать свои способности и вдохновлять других. Со слов Мими она знала, что Джино больший преступник, чем все остальные актёры. Несколько лет назад он занимался куда более наказуемыми делами, чем кражи… Осуждать его за это или нет, Мэри не знала. Когда она об этом думала, то вспоминала слова своего брата Джустино: «Нужно как-то выживать». Так он говорил, когда возвращался под мост со звонкими монетами, словно оправдываясь перед сестрой. Воровство и другие неприглядные дела очерняют и душу, и сердце… Но Джино был добр и справедлив к актёрам театра: будучи лидером среди них, он по-братски относился к Космо, который был предан ему, как пёс, пресекал бесчинства Рико и Фабио, если замечал их… Пожалуй, разве что к Пьеро он был равнодушен. Джино начал обучать ремеслу и юного Руфино: воровать на спектакль он ему ещё не разрешал, но брал с собой в город, чтобы дать возможность новенькому понаблюдать, как нужно вести себя в толпе, как быть незаметным, у кого из кармана можно выудить кошелёк так, чтобы не попасться. С Джино было интересно и вместе с тем удобно: он не задавал вопросов, которые не относились к делу, не жалел новичка, но и не был с ним слишком строг.       Во время очередного спектакля Мэри помогала Джино собирать деньги у зрителей: вместе с колпаком Арлекина в руках она пробиралась по рядам и широко улыбалась, предлагая его наполнить, Буратино же вместе с Артемоном подшучивали друг над другом и перекрикивались с Арлекином смешными фразочками и замечаниями. Это должно было быть очень весело, если бы за наигранной потехой не скрывалось тайное: на самом деле Арлекин отвлекал внимание зрителей, иногда какого-то конкретного, спотыкаясь об него и хохоча, либо показывая какой-нибудь глупый фокус, а тем временем Буратино и Артемон искусно и незаметно обчищали его карман или карман зазевавшегося соседа. Всё это забирало столько сил, а откликалось нервным напряжением и дрожью в коленях.       — Ты молодец, рыжий, — Космо улыбнулся и хлопнул Арлекина по плечу, — всё идёт очень хорошо.       Сам Космо, если выделить его из компании Джино, ничего особенного из себя не представлял, разве что был невероятно красив (Алиса как-то пошутила, что он сошёл с портрета Чезаре Борджиа, но никто из актёров не знал, кто такой был этот Чезаре, поэтому шутку не поняли). Своей красотой он и привлекал внимание зрителей, а, если быть точнее, зрительниц: Космо подолгу крутился перед какой-нибудь молодой особой, пока Джино вытаскивал деньги из кармана или сумки её папаши.       В целом, почти всегда спектакли проходили одинаково: нужно было слушаться Джино, повторять то, что делали на репетиции, не забывать о роли и контролировать, что происходит вокруг тебя. Самым сложным было для Мэри выйти на поклон: в конце спектакля она чувствовала стыд перед всеми зрителями, которых она обманула. Она старалась не смотреть на лица детей, которые пришли посмотреть комедию и с восхищением наблюдали за смешными выходками Буратино, а эта комедия оказалась лишь способом украсть деньги у их родителей… Чувствовал ли кто-нибудь из актёров тоже самое? Почему никто до сих пор не сошёл с ума от этих разрушающих мыслей?..       По окончании очередного спектакля Мэри немного побыла с Мими возле фургончика девочек, а потом, пожелав ей спокойной ночи (после представлений актёрам давали отдохнуть), направилась к себе. Было уже довольно темно: тени от построек не позволяли хорошо рассмотреть свой путь: пройти нужно было не так много, но был риск споткнуться о забытый Карло столярный инструмент и растянуться на земле во весь рост. Поздними вечерами уже было довольно холодно, а поэтому актёры не спешили выходить из своих жилищ. Из окон почти всех фургонов был виден тусклый свет сальных свеч — сейчас это даже казалось уютным, как часть маленького, таинственного и немного чужого для девочки мира.       Если бы Мэри не задумалась так сильно, то заметила бы, как к ней направляются две грузные фигуры. Но она уже ничего не смогла сделать, когда кто-то сзади больно, до синяков, схватил её за руки. Второй, лысый Фабио, подошёл спереди и наклонился прямо над лицом Мэриллы.       — Что, рыжий, — девочка поморщилась от запаха гнилых зубов из его рта, — думаешь, ты нравишься Мими? Посмотрим, как ты понравишься ей после этого!       Животный страх твёрдым камнем стоял возле горла, парализовав голосовые связки, не позволяя кричать. Ногами Мэри пыталась пнуть Фабио в живот, и, может быть, её ловкость позволила бы ей вырваться, не будь их двое и не будь они такими сильными. Она не помнила, как оказалась на земле, получая пинки. Они колотили по одним и тем же местам, чтобы сделать больнее, не трогали только лицо, дабы оставить его чистым — тогда нападение не такое уж и явное. Мэрилле удалось прижать колени к груди, потому что, если бы они ударили её между ног, то тотчас поняли бы, что она — не мальчик.        — Как тебе такое, рыжий? — Рико, который был ещё дурнее, чем Фабио, молотил без разбора, куда придётся: по спине, ногам, пальцам рук. После его пинка в бок всё тело пронзила острая боль. Пытаясь не потерять сознание, девочка приложила все усилия, но боль была настолько сильной, что уносила в темноту.       — Эй, кто-то идёт, — шикнул Фабио, и удары вдруг превратились, а парни исчезли. Значит, они смелые только в том случае, если двое на одного?       Первую секунду Мэри боялась пошевелиться. Ей сильно ушибли пару рёбер с левой стороны, а ещё очень болела левая нога, поэтому встать без чужой помощи было невозможно. Превозмогая боль, Мэрилла наконец подняла голову и увидела длинную тощую фигуру возле своего фургончика.       — Пьеро! — что есть силы, крикнула она и тут же зашлась жутким кашлем. Только бы не потерять сознание, только бы её не начали раздевать…       Пьеро, услышав, что его зовут, огляделся по сторонам и быстро пошёл на крик.       — Руфино? — он присел перед Мэри на корточки. — О Боже, кто сделал это с тобой?       — Фабио и Рико, — прохрипела девочка.       Пьеро ощупал её тело как можно аккуратнее, но его прикосновения причинили новую волну боли.       — Встать сможешь?       — Нога болит, — Мэри покачала головой.       Пьеро осторожно перекинул её руку себе на плечо, а другой подхватил под колени — Мэрилла было худенькой и лёгкой. Уткнувшись носом в испачканную чернилами рубашку Пьеро, девочка старалась не плакать, но слёзы так и лились из её глаз. Её и без того слабое здоровье теперь было ещё больше предательски подорвано: кому она будет нужна здесь, в театре, если не оправится? Джустино так далеко, а, может, уже и забыл о ней…       — Не хнычь, — Пьеро плечом толкнул дверь фургона и вошёл внутрь. — Мими поможет. Она всегда помогает в таких случаях… Ребята раньше постоянно избитыми возвращались, да и девочки иногда…       Кое-как уложив Мэри на кровать, парень снова скрылся в темноте. На спине было лежать очень больно, но перевернуться — ещё больнее.       — Джустино, где ты? — бормотала девочка, прикрыв глаза. Ей так хотелось исчезнуть из этого места…       — Посиди на улице, Пьеро, — наконец послышался голос Мими. — Если будет нужна помощь, я позову!       — Но…       — Ты мне хотя бы раз помогал?       — Мэри, — Мими опустилась перед кроватью на колени, поставив на пол небольшой чемоданчик. — Давай я тебя раздену, посмотрю. Здесь больше никого нет…       — Они догадаются? — прохрипела девочка, захлебываясь слезами.       Мими покачала головой.       — Уже второй раз тебя выручаю, — она попыталась улыбнуться. — Сколько раз я перевязывала Ренато и Космо… Надеюсь, ничего серьёзного.       С трудом подняв руки, Мэри дала снять с себя куртку и рубашку. Мими ахнула.       — Это им с рук не сойдёт, я тебе обещаю, — её руки холодной дорожкой прикосновений прошлись по левому боку.       — А вдруг сломано? — девочка зашипела от боли, когда Мими нажала на ребра своей рукой чуть сильнее.        — Я не доктор, — извиняющимся тоном проговорила Мими. — Уверена, можно попросить Джулиано, чтобы привели настоящего доктора…        — Все же тогда узнают! — В панике вскрикнула Мэри, попытавшись встать, и тут же повалилась обратно, застонав от боли.       Послышался тяжёлый вздох.       — Я перевяжу тебя, Мэри. Сделаю, что смогу. Даже сильные ушибы имеют свойство проходить, а сломанные кости — срастаться. Надеюсь, что у тебя всё-таки ничего не сломано. Сама понимаешь, другого выхода у нас нет…       Сложно было отвлечься от боли на что-то иное, пока Мими чем-то мазала ушибы, перевязывала и перетягивала бинтами ушибленные места. Очаги боли в разных местах тела пульсирующими движениями разрастались, увеличивая площадь. Внутри зарождалась паника. Что теперь будет? Что, если у неё сломаны кости? Что, если все узнают её тайну? Что, если она умрёт? Слёзы душили девочку, но она не смела сказать ещё что-то. Ей было страшно, и в этот самой момент к чувству паники приплелось ещё щемящее одиночество. Единственный человек, которому по-настоящему есть дело до Мэри, сейчас неизвестно где… Может быть, ей было суждено умереть в Неаполе под мостом?       — Мэри, прекрати плакать, — строго, без тени прежней ласки произнесла Мими, заканчивая своё дело. — Посмотри на меня.       Сквозь пелену слёз, которые при свете пламени свечи искрились на ресницах, Мэрилла нехотя посмотрела на Мими.        — Я сделаю всё, — вид у Мими был взволнованный. — Всё, чтобы это больше не повторилось. Но тебе нужно проявить силу духа. Я понимаю, больше всего на свете тебе хочется сбежать отсюда…       Закусив губу, она отвернулась, чтобы сдержать внезапно нахлынувшие слёзы, а затем продолжила, но то и дело сбивалась, задыхаясь от слёз:        — Как бы и я хотела, чтобы ничего этого не было… Чтобы рядом был отец, и я могла бы обнять его… Мы бы жили как могли, но вместе, и… Потом я вышла бы замуж… Словами не передать, как больно мне осознавать, что это никогда не произойдёт! Я думаю об этом каждый день, Мэри! Я ведь даже не знаю, сколько ещё проживу на этом свете, и никто из остальных, даже сам Карабас, не знает! Почти вся Италия сейчас — пороховая бочка, а здесь…       Не договорив, она всё-таки расплакалась, прижав к глазам бинт. У Мэри сжалось сердце от безысходности, от жалости, от понимания того, что она в своём несчастье не уникальна. В этом театре у каждого своя душераздирающая история одиночества. Может, в этом они похожи. Наверное, Мими хотела сказать, чтобы Мэри не замыкалась в себе, не ныряла в свою беду с головой, потому что здесь так живут все. Живут и выживают.        — Я буду сильной, — прохрипела Мэрилла. Горло её невыносимо горело от просящихся наружу слёз.        Поджав губы, Мими кивнула, а затем встала, собираясь уходить.        — Постарайся поспать. Я поговорю с Джино, как только его увижу. С ним тебе будет безопаснее всего. Если кто-то из ребят попытается тебя потрогать, ощупать, говори, что тебе больно, не позволяй, хорошо?       — Спасибо, — прошептала Мэри, провожая её взглядом.       Найдя положение, в котором тело болело менее всего, она закрыла глаза. Тело долбило ознобом: не то от страха, не то от боли, не то от подскочившей температуры тела. Нужно попытаться забыться.       Дверь пискляво скрипнула. Мэри поёжилась и открыла глаза, увидев при слабом свете свечи сутулую печальную фигуру Пьеро. Он сел на свою кровать, положив руки на колени. Пьеро прикрыл глаза и начал раскачиваться из стороны в сторону. Наверное, он часто уходил в свои мысли — актёры не особенно его жаловали. Этот парень, несмотря на свою нескладность — худобу, длинные руки, ноги, пальцы, был красив лицом: бледная кожа, на которой выделялись чёрные брови и длинные густые ресницы, так что казалось, что его накрасили угольным карандашом, чистые светлые глаза, точёный нос, небольшие губы… На улицах за такую внешность его бы часто били. Неспроста Алиса взяла его под своё крыло…       Опомнившись от каких-то тяжёлых дум, словно только в эту секунду вспомнив, что не один здесь, Пьеро встряхнул тяжёлыми от грязи волосами и распахнул глаза.        — Меня они тоже задирают, — даже не осведомившись, как себя чувствует побитый, произнёс Пьеро. — Правда, не избивали — да и не за чем. Меня Мими к себе не водила никогда.        Он вздохнул, потёр ладонями лицо.       — Я тебе тоже завидую, Руфино. На меня она даже и не смотрит… Уверен, что Рико и Фабио тебя поколотили по этой причине.        — Да, — грустно ответила Мэри. Если бы ей не было так больно, она бы даже посмеялась над нелепостью конфликта. — Но неужели…        — Ты просто ещё очень юн, — запальчиво перебил её парень. Собственные чувства его явно растревожили настолько, что ему было нужно излить их кому-то. — Ты беззащитный, Мими тебя пожалела. Она добрая очень… Я, как только её увидел, понял, что влюбился.        — Почему не скажешь ей? — спросила Мэрилла. Разговор понемногу начал отвлекать её от ноющих костей.        — Алиса не… — Он осёкся. — До тебя здесь был Ренато. Наглый, самоуверенный. Это он, кстати, предложил Алисе взять меня «к девочкам», мол, хоть какая-то польза от меня. А Мими была с ним. Я не смел… А сейчас после всего этого чувствую себя ничтожным.       Пьеро отличался от актёров-парней. Он был каким-то нежным, интеллигентным, чувствительным. И, наверное, когда-то он сильно и болезненно любил себя: отголоски этого слышались в том, как ведёт беседу, не интересуясь о делах другого и говоря лишь о своей персоне. То, что делают с ним люди, которые приходят к Алисе, отбирает у него все физические и духовные силы. Они никогда не говорили об этом. Пьеро, да и девочки стыдились этого. Но даже в силу своего возраста Мэри могла сделать какие-то выводы. И от этого становилось жутко.       Сейчас, поневоле оставшись наедине с Пьеро, Мэрилла вдруг увидела, что этот безвольный мальчик для битья на сцене на самом деле удивительно живой. Чувства к Мими, о которых он сейчас говорил, разжигали в его душе огонь и подпитывали силы.        — Она и не догадывается, что я её люблю, — говорил Пьеро, обхватив себя руками и наклонившись вперёд, — да и зачем ей я… Ей здесь не место…        — Как и тебе, — тихо сказала Мэри.       Глаза Пьеро округлились.       — О, ты понимаешь меня! Если бы я мог, — он был очень взволнован и совершенно не следил за тем, что говорил, — если бы я мог уйти отсюда и взять её с собой, но я даже не знаю, чем бы мог теперь заняться, кроме продажи своего тела… Кажется, что я ничего и не умею… Эти мысли сводят меня с ума больше, чем любовь к Мими. Иногда я пишу ей стихи…       Он вскочил с места, отбросил назад свёрнутую в трубу грязную ткань, служившую подушкой, и извлёк из-под неё стопку исписанных листов, тут же принявшись нервно их перебирать.        — Вот, вот, например, — он был очень рад, что нашёлся кто-то, кому он сможет почитать стихи, и эта радость так его преобразила, что он забыл, где находится. — Я тебе прочитаю один, можно?        Не дожидаясь ответа, он принялся нараспев читать с листа:        — Внезапно ты пришла ко мне,        Ты сквозь кошмар ко мне пробилась,        До этого я был во сне,        И ты, быть может, мне приснилась?       Явилась солнечным лучом,       Окрасила мир яркой краской,       И всё, что было, не причём —       С тобой ведь буду я, как в сказке.       Отдал бы всё за твою милость,       За то, чтобы к губам прижаться.       Но нет тебя. Ты мне приснилась.       От слёз мне трудно удержаться.        Если Мэри когда-нибудь и слышала стихи, то только в далёком детстве, и давным-давно забыла, какими они должны быть. Это всё было будто не в этой нищей бездомной жизни, а там, в те времена, что теперь казались сказкой. Пьеро, который раскрылся перед ней, как цветок, тоже представлялся человеком из «того» времени. Была в нём какая-то прелесть, какой не было ни у кого из людей, которых она знала сейчас. А те написанные им рифмованные строчки отражали красоту, чистоту его души. Удивительно, что Пьеро вообще выжил и сохранил такие чувства, учитывая всё, что с ним было.        — Мне очень нравится, — только и смогла произнести Мэрилла, хотя хотелось сказать: «Мне бы понравилось, если бы ты написал это для меня». Почти забыв про несчастье, что с ней произошло сегодня, она устремила всё внимание к Пьеро. Она испытывала восхищение вперемешку с каким-то светлым чувством, которое до этого не посещало её сердце. Узнав Пьеро поближе, Мэри поняла, что он нравится ей, и сейчас она наслаждалась этим, пока ещё не осознав, что отныне будет ещё тяжелее.       Пьеро, радуясь благосклонности и дружелюбности слушателя, говорил много, чувственно. С него упали оковы стеснения и нелепости, и он, кажется, был собой — тем Пьеро, которого никто не бьёт на сцене, человеком с красивой душой и большим сердцем.

***

      Под утро вернулся злой и уставший Космо. Вероятно, они с Джино всё-таки пошли сегодня в город. Надеясь отдохнуть и немного поспать, парень был недоволен, увидев, что его соседи не спят да ещё и оживлённо болтают о чём-то.        — Ты чего тут разорался? — раздражённо он одёрнул Пьеро, а затем перевёл взгляд на Руфино и вздрогнул:        — Что с тобой случилось, рыжий? Ну и вид у тебя.       Мэри на самом деле была очень бледной и выглядела так, будто у неё лихорадка: организм боролся с потрясением и полученными травмами.        — Его избили Рико и Фабио, — к Пьеро снова вернулся его прежний безэмоциональный голос.       Вскинув брови, Космо пару секунд молчал. Грязно выругавшись, он сел на корточки перед кроватью Руфино и схватил его за плечи. Одеяло сползло, и он увидел бинты, которые выглядывали из-под одежды.        — Тебе сильно досталось, — цокнул языком Космо, — нужно…        — Мими уже меня перевязала! — почти вскрикнула Мэри прежде, чем Космо успел дотронуться до неё. — Мне очень больно.        — Ладно, — Космо поджал губы. — Эти ублюдки уже давно испытывают наше терпение. Мы с Джино разберёмся с этим…       Ни слова больше не говоря, он ушёл.       Пьеро посмотрел ему вслед и невесело усмехнулся:        — Джино это вряд ли понравится. Теперь точно можно не беспокоиться.       Мэри не знала, сколько времени прошло. Пьеро вскоре заснул, и стало тихо. Ей не спалось. Побои напоминали о себе, новые чувства были очень волнующими, а неизвестность перед тем, что будет дальше, пугала. Стоит ли бояться Рико и Фабио? Как поведёт себя Джино по отношению к ней? Одно было понятным: нужно стать втройне осторожной, если это возможно.       Стояла такая тишина, что девочку начал выводить из себя шум собственного хриплого дыхания. От недосыпа и переизбытка чувств начала кружиться голова. Стены вагона будто медленно танцевали, дразня её рассудок. Это сон или явь? От сомнамбулического состояния её заставили опомниться шаги. Космо вернулся. Следом за ним зашёл Джино, потирающий костяшки пальцев на правой руке. Мэри заметила, что они у него сбиты в кровь.        — Руфино, — Джино смотрел из-под густых бровей строго и говорил громко, не обращая внимания на спящего Пьеро. — Тебя больше не тронут.        — Спасибо, — пискнула Мэри. Ей стало не по себе.       Джино переглянулся с Космо и едва заметно кивнул ему, а затем снова обратился к Руфино:        — Я взял на себя ответственность за тебя. Как поправишься, будешь теперь с нами. Хватит заниматься ерундой.