Когда ты вернешься

Грант то и дело сбивается с рассказываемой им очередной группе выдуманной истории чужой любви, а все потому, что Джеймс бродит позади сбившихся в кучу людей и бесцеремонно лапает не раритетные, но все-таки музейные экспонаты. Он накидывается на Барнса сразу, едва последний человек исчезает в проеме входной двери, и мощь его негодования можно сравнить лишь с уровнем веселья, которое он вызывает в Джеймсе своим поведением. — Это всего лишь старая рухлядь, — примирительно поднимает ладони вверх Барнс, отставляя железную банку с затвердевшими под слоем краски кисточками, — не бесись так. — Ты не понимаешь, — на лице Стивенсона появляется досада, — он придет, он все расставит по местам. Поэтому я предпочитаю ничего не трогать. Чтобы лишний раз его существование не подтверждалось. «Он». Барнс едва ли боится: из тех домов, что они посмотрели с Наташей, большая часть «призраков» оказывалась старыми половицами да крысами, копошащимися в прогнивших стенах, и для этого феномена передвигающихся предметов наверняка есть разумное и смешное объяснение. — Уборщица, это наверняка уборщица, — важно кивнув, с видом человека, знающего все лучше всех, отвечает он, видя, как Грант закипает снова. — Ну, вы же пользуетесь услугами клининг-компаний? Или ты сам тут и байки травишь и полы метешь? — Послушай, если для тебя мои слова — шутка, проваливай, — мелкий едва ли грубит или пытается задеть, просто констатирует факт, и Джеймс некстати вспоминает, что даже не позвонил. Просто заявился наугад, надеясь застать Стивенсона за работой, хотя «надеясь» не то чтобы подходящее слово. Просто развеять миф о существовании призрака кажется веселой и достаточно нескучной, в отличие от всех прочих идей Наташи, затеей, но с той серьезностью, с которой подходит к этому бреду Грант, у Барнса вряд ли получится повеселиться: парень выглядит так, словно сам готов нацепить простыню и греметь в полуночной тиши тарелками, пугая Джеймса, лишь бы тот соизволил ему поверить. Стивенсон зыркает из-под челки еще несколько секунд, прежде чем сменить гнев на милость, а после спрашивает: — Так что, остаешься? Сегодня? И хотя Барнс не боится, конечно же, не боится, просто идея опровергнуть чье-то существование кажется ему слишком внезапной для обычного вечера вторника. Слишком нелепые обыденные декорации, слишком нелепый мальчик-экскурсовод, да и сам дом с этими дурацкими чашечками в горошек — заказать пиццу и обсуждать всякую ерунду, а не бояться, вот и все желание, что вызывают в нем эти стены и этот Грант. Никак не трястись от страха, прячась в шкафу в ожидании появления призрака. — Мне нужно позвонить подруге, — вместо ответа говорит Барнс, чем сдает себя с потрохами. Стивенсон нагло ухмыляется, словно прочитав все его мысли, и, расправив плечи, горделиво проходит мимо, довольный тем, что все-таки сумел испугать не верящего, по его словам, в паранормальные явления и призраков мудака, зачем-то прибежавшего за доказательствами их существования и теперь трясущегося от одной только мысли, что один конкретный призрак может быть правдой. Что один конкретный призрак и есть правда. — Да хоть тревожную кнопку на себе установи, — подкалывает он напоследок. До полуночи еще пара часов, и они проводят их за пустой болтовней в кофейне на углу. Стивенсон рассказывает Барнсу все, что знает об этом доме и его прежних обитателях, и с каждым его словом Джеймс ощутимо теряет в храбрости и самодовольстве, и в конце концов Грант сдается. — Господи боже мой, ну какой же ты долбаеб! — заключает он. — Да выдумал я это все. Вы-ду-мал. Чтобы напугать тебя посерьезней. И гляди, получилось. Он смеется над ним остаток вечера, потешаясь в отместку за недоверие и косые взгляды, которыми Джеймс одаривал его днем ранее. Но не отнимает руку, когда в полной темноте гостиной, куда они проникают за полчаса до полуночи, Джеймс переплетает их пальцы.