Книга о прошлом

      — Коль, кого в гости звать будем? — Радзинский, не отрывая сосредоточенного взгляда от подноса с аверинским обедом, осторожно просочился в комнату и ногой, ибо руки были заняты, аккуратно прикрыл за собой дверь.       — В гости? — Аверин поднял покрасневшие, словно с тяжкого похмелья, глаза от исчерканной рукописи и непонимающе уставился на Радзинского.       — День рождения у тебя, Коленька. Через неделю, — сгружая поднос на журнальный столик, добродушно усмехнулся тот.       — А-а-а… — глубокомысленно протянул Аверин, но тут же потерял к разговору всякий интерес и разочарованно отвернулся.       — Коль! — возмутился Радзинский.       Аверин обречённо вздохнул, но головы от рукописи не поднял.       — У меня через три месяца защита, — терпеливо, ровным голосом ответил он. — Мне нужно срочно доделать автореферат. Не до глупостей, родной.       — А то, чем ты сейчас занят, мудрость, значит? — Радзинский встал в позу оскорблённой супруги — руки в боки — словно, действительно, собирался закатить скандал. И бровь выразительно выгнул, ожидая ответа.       — Мы оба неправы, — примирительно констатировал Николай, оборачиваясь. Заметил, наконец, аппетитно дымящийся на подносе обед, встал, потягиваясь, вытянулся в струнку, как юная гимнастка. — Ни абстрактные ценности, ни простые земные радости сами по себе не составляют смысла человеческого существования. Необходим синтетический подход! — Он бодро пересёк комнату, плюхнулся на диван и повёл носом, исследуя содержимое тарелок. — Вот готовишь ты божественно, — благоговейно замер он над столом. И даже ладошки перед собой сложил, умиляясь. — Но это только одна составляющая твоего совершенства, — назидательно закончил он, погружая ложку в суп.       Радзинский расслабился, заулыбался, сел в кресло напротив. Смотреть, как Аверин ест, ему всегда было отрадно — это было какое-то сверхчувственное удовольствие, которое ощущалось всем телом, можно сказать, на клеточном уровне. Радзинский задумался: не значит ли это, что они с Авериным — единый мистический организм не в каком-то абстрактно-поэтическом смысле, а на деле, в реальности? Что, возможно, где-то там, на тонком плане они — единое существо. И только здесь — в мире материальном, физическом — фатально разобщены. И поэтому так мучительно мало любого контакта, поэтому их так тянет друг к другу, поэтому прикосновения уже по-настоящему волнуют — как предчувствие чего-то грандиозного, желанного, сладкого…       И вот тут Радзинский замер, как громом поражённый: а в чём, собственно, проблема? Он ведь точно знал: физический аспект духовной близости можно осуществить! Правда, только одним способом. И этот способ был Радзинскому очень хорошо известен.       Сразу вспомнился Алкивиад с его отчаянной попыткой завершить, материализовать своё внутреннее единство с Сократом простым, но весьма действенным физиологическим актом. А ещё: «Вехайю левасар эхад»…       Радзинский мгновенно нагрелся изнутри — энергетическое наполнение этой мысли милосердно преобразовалось в его организме в тепло, не вместившись полностью в перегруженный откровением мозг.       — Форточку открой, если жарко, — сочувственно посоветовал Аверин, заметив, что товарищ растерянно трёт покрасневшие щёки и безотчётно оттягивает ворот рубашки.       — Что? Нет, не надо. — Радзинский мутным взглядом окинул аверинскую фигуру — совершенно бестелесную, как карандашный набросок, и такую тонкую, что к ней следовало бы прикасаться только кончиками пальцев… От этой мысли пальцы закололо, и Радзинский нервно сцепил их в замок. Он прекрасно знал, что аверинская бесплотность — это бесплотность электрического заряда, который при случае шарахнет насмерть безо всяких сантиментов.       Но ведь его — Радзинского — кажется, не шарахает?       Радзинский приободрился. Точно — так, искрит иногда. А по большому счёту, всё, как надо, между ними замыкается, и ток по цепи — в мирное русло — сам направляется, и всё отлично работает…       Радзинский смотрел на Николая со всё возрастающим интересом, размышляя про себя, как тот отреагирует на откровенно сексуальные домогательства с его стороны.       Аверин между тем сыто вздохнул, отставляя в сторону опустошённую тарелку, и принялся за второе. Он подтянул под себя одну ногу, откинулся на спинку дивана, а блюдо устроил у себя на животе.       — Наша телесность диктует необходимость синтетического подхода к бытию постоянно, — неожиданно вернулся он к прерванному разговору. — Просто потому, что мы — духовные сущности — облечены материей, и она органическая часть нашего существа, а мы, благодаря этому, атомы или клетки Божественной плоти, которой, по сути, является этот мир. То есть сама жизнь вынуждает нас осуществлять этот синтез — и мысленно, и телесно. Иначе тришкин кафтан получается — то там не хватает, то сям во всех этих материалистическо-идеалистических, языческих или рафинировано-духовных концепциях… Сама жизнь — это синтез!       — Любовь и брак, — рассеянно вставил Радзинский.       Аверин замер с вилкой, нацеленной на зелёный кружочек огурца, но быстро сообразил, что Радзинский имеет в виду.       — Верно, — одобрительно закивал он. — Любовь и брак — это сфера, где духовное и телесное соединяются наиболее явно. Или искусство — низведение духовного в материю… Да просто рождение человека! Если ты понимаешь всё это, то любое твоё действие — мистический акт, очередной шаг по Пути, который приносит тебе ощутимый, реальный духовный результат!       — Женился и — святой? — живо заинтересовался Радзинский, поудобнее устраиваясь в кресле и уже по-хозяйски оглаживая взглядом кукольную аверинскую фигуру.       — В смысле? — Ещё одна пустая тарелка отправилась на столик, а Николай потянулся за чашкой, глотнул с наслаждением крепкого чаю.       — В смысле: я должен жениться, чтобы стать святым? — благожелательно подсказал Радзинский.       Аверин сдержанно захихикал, сминая шуршащую конфетную обёртку.       — Почему «должен»? — аккуратно поинтересовался он. — Речь идёт об истинном браке, до которого ещё нужно дорасти. Это такое непростое упражнение, которое может выполнить только сознательный человек — принять в себя другого человека, стать с ним одним целым, научиться жертвовать собой и «своим». Можно и на случайном человеке, конечно, потренироваться, но здесь для серьёзного результата нужен второй. А его ещё надо найти.       — А я уже нашёл, — серьёзно заверил Радзинский. — Тебя.       Аверин сразу насторожился. Глянул недоверчиво, нахмурился, прислушиваясь к чему-то внутри себя.       — Ах, вот оно что! — задумчиво пробормотал он. Допил чай, отставил в сторону чашку. Неспешно поднявшись с дивана, он обогнул столик, склонился над Радзинским, опираясь одним коленом о кресло, и за рубашку подтянул товарища поближе к себе. — Ты долго думал, Радзинский? — нежно спросил он, с печалью и сожалением заглядывая в его золотые глаза.       — Вообще не думал, — не моргнув глазом, соврал тот. И потянулся за поцелуем — со вкусом шоколада, которым обвевало его аверинское дыхание.       — А ты подумай, — шепнул ему на ухо Аверин. И резко отстранился. — Иди и подумай, — бесстрастно посоветовал он, составляя посуду на поднос. Впихнул этот самый поднос Радзинскому в руки и вежливо указал рукой направление движения — к двери.       Тот понуро поплёлся на выход, с тоской оглянулся на пороге:       — А говорил, что любишь, — обиженно пробасил он, когда Аверин любезно распахнул перед ним дверь.       — Люблю, — охотно согласился Николай. — Потому и думаю за двоих, когда у тебя отказывает мозг. — И выпихнул Радзинского за порог.       Тот постоял, прислонившись плечом к двери — идти никуда не хотелось. И едва удержал равновесие, когда дверь распахнулась и Аверин, окинув его весёлым взглядом, добавил:       — Спасибо. Всё было очень вкусно. — Он приподнялся на цыпочки и нежно чмокнул товарища в щёчку.       Радзинский ещё какое-то время стоял с подносом в руках и глупо улыбался, глядя на закрытую дверь — ровно до тех пор, пока не задохнулся от внезапного озарения: Аверин ему не откажет! Он никогда не скажет ему «нет»! Он же сам прямым текстом не раз это говорил!       Сгружая посуду в мойку, Радзинский лихорадочно припоминал все подробности их совместного бытия — сомнений нет, Аверин легко переступит всякие запреты и склонить его к любой авантюре ничего не стоит! А главное, они чувствуют одно и то же — их притяжение взаимно! Вот Галеви сразу это понял. Да и Аверин быстро осознал, чем чревато их потрясающее взаимопонимание. Это не магия — Почему смотришь косо? Просто к тебе Я прикоснулся без спроса Просто смотрю И просто вздыхаю Я не ворожу Зелий не подсыпаю Сделай анализ — Чиста твоя кровь Это не яд Это Любовь…

***

      — Чего тебе? — нелюбезно спросил товарища Аверин. С зализанными после душа волосами он был похож на киношного фрица, а холодный тон и строгий взгляд придавали образу дополнительную достоверность.       — Уж полночь близится… — развёл руками Радзинский.       — Нет, Радзинский. Я не приду. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра — до тех пор, пока всяческая дурь не выветрится у тебя из головы, — твёрдо ответил Аверин.       Радзинский натурально потерял дар речи — к такому повороту событий он был не готов.       — С коврика пыль стряхни, — ехидно добавил аспирант. И захлопнул дверь. И ключ в замке повернул.       На Радзинского словно ведро холодной воды вылили — он мигом протрезвел. Все его страсти показались вдруг такими мелкими, бледными по сравнению с НАСТОЯЩИМ. Стало стыдно самого себя: где Бог и где порог, который он — Радзинский — переступил, да и заигрался в прихожей?       Отрезвление, как всегда, сделало этот мир некрасивым, неуютным, чужим. Всё его великолепие мгновенно свернулось клубочком в сердце, и Радзинский, не раздумывая, последовал за ним — в сердечную глубину. Все краски, сладость и боль жизни слились в одну каплю, которая растеклась винным огнём на языке и стекла внутрь, и жаром загорелась в сердце.       Он шёл по узкой ниточке пути, чья сухость, чёрствость и пыль были его собственными бездушностью, холодностью и нечуткостью. Он плакал и его горячие слёзы падали на каменистую бесплодную почву его сердца, размягчая, оживляя, меняя её. Где-то там, далеко был Источник, который мог превратить всю эту пустыню в зелёный сад, и Радзинский устремился к Нему. Жажда его была так сильна, что он забыл о времени и о себе. Он шёл, карабкался, падал и вставал. И он достиг. И окунулся в Него, забывая дышать и думать, потому что здесь всё это было ненужным.       Существование стало чистой радостью. Интенсивность бытия наполнила его до краёв, и прежняя жизнь по сравнению с этим мигом показалась бледной и тусклой. Сердце прикоснулось к Нему и в Нём растворилось. Душа растеклась по Вселенной, обнимая сразу весь мир, проникая, в силу обретённой, благодаря растворившему её Океану, бесконечности, всюду. Так хотелось поделиться этим восторгом! Но Океану это было не нужно — Он ничего не брал, только давал. И тогда горячее сердечное чувство стянулось в одну точку и стало одним человеком. Которому можно было давать, которого можно стало любить.       «Я здесь, в этом мире только для тебя. Для тебя одного. Не для всех тех, о ком пишут в газетах, не для мамы и не для Римского Папы — только для тебя». Эти слова показались строчкой из песни, которую когда-нибудь, кто-нибудь напишет и достойно исполнит — возможно, спокойнее, проще, может быть, даже с иронией, но сейчас была только одна живая, жгучая до боли мысль — Я ЗДЕСЬ ТОЛЬКО ДЛЯ ТЕБЯ.       — Кеша! — Аверин споткнулся об Радзинского и, похоже, растерял от неожиданности все ругательные слова. — Ты чего здесь сидишь? — шёпотом возмутился он. Поколебался секунду и всё-таки сел рядом с товарищем на пол. Нерешительно коснулся его руки. — Ты же весь холодный! — ахнул он. Тут же сгрёб Радзинского в объятия, прижал его голову к своей груди. — Я люблю тебя и потому хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, — виноватым голосом сразу начал оправдываться Николай. — Без надрыва, без драмы — ПРАВИЛЬНО. Понимаешь?       Радзинский послушно кивнул — он понимает.       — Кеш, я, вообще-то в туалет шёл, — усмехнулся Аверин, ласково перебирая его волосы. — Ещё немного и я описаюсь — извини за натурализм. Иди-ка ты в постель, я к тебе через пару минут присоединюсь.       Радзинский снова кивнул и крепко Аверина обнял. Впервые он прижимал его к сердцу, как самую великую ценность в своей жизни. Нет, он по-прежнему хотел целовать Аверина — везде, и просто его хотел — всего, но теперь это стало средством выразить любовь, формой, а не содержанием.       Вот такая вот алхимия, м-да…       Забравшись под одеяло, он почувствовал, что, действительно, окоченел. Немного ожил, только когда Аверин прыгнул к нему в постель и прижался, согревая.       — Утром я тебя выпорю, — ласково пообещал аспирант. — Когда ты отогреешься и выспишься.       — А сейчас?       — Что — сейчас?       — Пока я такой несчастный, может быть, ты меня поцелуешь?       Аверинское дыхание щекоткой коснулось лица, его палец почти невесомо скользнул по губам Радзинского, мгновенно превращая тело в сгусток сверхчувствительной плазмы.       — Нет, Кеш. Не надо. Если есть хотя бы маленькая надежда на то, что это блажь, и она пройдёт, лучше потерпеть.       — А она есть?       — Посмотрим. Залей вином молитвенный ковёр, Захлопни книжку, отложи Хафиза. Попробуй сам пробиться к Небу снизу, Проделай путь, что он уже прошёл. Запомни вкус вина, букет и аромат, За винным запахом иди, как пёс, по следу. Ты будешь пьян, отпраздновав победу, Ты станешь Им, вернув себя назад…       — Ты садист, Аверин.       — Чего?!       — Перестань так эротично вздыхать. И так эротично прижиматься.       — Да тебе всё эротично!       — Да!!!       — Так. Я ухожу…       — А я всю ночь буду вздыхать на холодную стенку, которая нас разделяет…       — И кто из нас садист?       — Похоже, что никто. Похоже, мы оба с тобой мазохисты.       — Так, Кеша, отправляйся-ка ты на коврик!       — Давай, ты побудешь моим ковриком? М-м-м?       — Хорошо. Только сначала досчитай до десяти.       — Э-э-э… Вслух?       — Нет. Про себя. Повернись на бочок, закрой глазки и честно сосчитай про себя до десяти.       — А потом?       — А потом я тебя поцелую. Если ты захочешь.       — Обещаешь?       — Обещаю.       — …       — Кеша? Ты спишь? Вот и молодец, вот и спи, родной…