Театр

— Только посмотрите, друг мой, какая красота! Может быть, на небе сейчас появится, что называется, радуга? — говорил Лосев, уставившись на пустынные улицы Петербурга и отхлёбывая кофе из чашки. — А что же Вы не расскажете мне о её оптической сущности? — старался поддерживать беседу Карычевский, хотя от каждого произнесённого им слова голова буквально раскалывалась от боли. Учёный обернулся и, бодро улыбаясь, сказал, что на данный момент ему было бы совестно разрушать приятную атмосферу раннего утра объяснением столь очевидных вещей. «Да как, чёрт побери, на кофейно-бутербродной диете можно не чувствовать похмелья?» — думал брюнет, посматривая на выспавшегося приятеля. Вчерашняя дегустация отнюдь не благодатно сказалась на самочувствии Карычевского, чего нельзя было сказать о его друге. — И часто Вы проводите так ночи, молодой человек? — прищурившись, спросил мужчина. — Что Вы! Я никогда не делал подобного… по крайней мере, не в одиночестве, — явно смутившись, ответил Лосев и закутался сильнее в плед. Серые тучи на небе разошлись ещё более, но ветер, внезапно дунувший с небывалой силой, заставил приятелей начать собираться в тёплое помещение. Карычевский взял на себя ответственность за кружки, его товарищ схватил одеяло, и оба спустились к квартире. Дверь в неё была приоткрыта. — Ну как же так можно, — с укоризной покачал головой гость, — осталось только надеяться, что никто не догадался воспользоваться шансом унести все ваши мензурки с собой, пока нас тут не было. Лосев виновато посмотрел на мужчину и зашёл внутрь. Всё было в таком же беспорядке, как и всегда, и друзья успокоились. На журнальном столике стояли опустошённые бутылки и бокалы; на дне одного из них блестела тёмная жидкость, к которой тут же помчался и поспешил опрокинуть в себя старший из приятелей. Облегчённо вздохнув, он обернулся на учёного и строго произнес: «И не вздумайте, что я настаиваю на продолжении банкета. Это называется «опохмелиться» — в таком состоянии, как у меня, это просто крайняя необходимость». — Я, дорогой друг, знаю, что это такое, — заметил Лосев. — Алкоголь в нашем организме по прошествии нескольких часов разлагается на такие вещества, как, например, ацетальдегид, что и доставляет нам массу неприятных ощущений. А он, знаете — знаете ведь? — ядовит, нарушает баланс жидкости и обмен веществ, вот и становимся мы, уважаемый мой, такими раздражительными с утра. И зря Вы, между прочим, сейчас это выпили. Так лечатся от отравления спиртом только алкоголики со стажем, милый мой. Вам я бы порекомендовал нечто другое. Учёный прошёл по коридору, бросив плед на кровать, стоявшую рядом, как ни странно, с холодильником, и достал из морозилки пару яиц, томатный сок и банку светлого пива. — Эту гадость Вы собираетесь предложить мне? Я терпеть не могу сок из помидоров. Это просто какое-то пищевое извращение! Почему всё это хранится у Вас в морозильной камере, а не в обычном холодильнике? — возмущался и вопрошал Карычевский. — Мне бывает лениво ходить в магазин, а здесь срок хранения многократно удлиняется. Я бы всё держал в морозилках, но, представляете, ждать, пока оно разморозится, мне ещё ленивее. И зря Вы придерживаетесь такого мнения о томатном соке! Он ускорит метаболизм и быстро избавит Вас от страданий. — Лосев с видом алхимика что-то проделал с продуктами и протянул зелье нахмурившемуся приятелю, насмешливо улыбаясь. Время близилось к восьми утра, и Карычевский, почувствовав себя лучше, хотя не желал признавать этого, поблагодарил учёного и начал собираться. Хозяин квартиры удивлённо вскинул густые брови. — Уже уходите? А почему так рано? Не хотите погостить еще? Может, Вам предложить чаю? Кофе? Я бы мог побороть желание никуда не вставать и приготовить бутерброды! — Сожалею, но мне пора отправляться на работу. Вы не знали, что сегодня будний день? Лосев разочарованно вздохнул и поднялся с дивана. Он помог накинуть на гостя чёрное пальто из кашемира, поднялся на носочки, чтобы достать шляпу и клетчатый шарф с высокой полки. Выражение лица было у него и впрямь погрустневшее: поджав губы, он натянуто улыбнулся и пожелал счастливого пути своему другу. Тому стало даже жаль оставлять Лосева в таком настроении, но опаздывать на работу в понедельник, хотя мужчина иногда позволял себе такое удовольствие, было нельзя. На выходе, уже перешагнув порог, Карычевский обернулся. — Слушайте… Вы, извиняюсь за бестактность, заняты чем-нибудь в эту пятницу? — Я Вас умоляю, бываю ли я хоть когда-нибудь чем-либо занят? — выпалил Лосев, и, получив приглашение на вечерний чай к Карычевскому, с просиявшим лицом закрыл за ним дверь. На работу Карычевский успешно опоздал. На половине пути домой его настиг дождь, а зонт, оказалось, был забыт у Лосева. «Не буду же я так часто к нему наведываться», — подумал промокший мужчина. Он зашёл в ближайший магазин аксессуаров, но, не найдя зонта себе по вкусу, продолжил путь под дождем. Работал Карычевский в театре. Он был там весьма и весьма важным лицом, ответственным за множество задач и поручений, но в основном занимался постановкой театральных картин и их художественным оформлением. Иногда он сам участвовал в представлениях, показывая фокусы и впечатляя зрителей своим талантом иллюзиониста, а порой обучал юных актеров и музыкантов, играл им на рояле, пел — в общем, был в крайней степени человеком разносторонним и творческим. Он был любим многими, в особенности молодыми людьми, и некоторые, по правде говоря, даже влюблялись в него, однако Карычевский не спешил отвечать им взаимностью. При них он становился таинственным и загадочным, говорил медленно и надменно, даже с лёгкой ноткой искусно показанного презрения. Многое он рассказывал юным артистам, и приукрашивал истории так, что его слушали с раскрытыми ртами, но никто не смел и задумываться, правда ли была то, о чем он повествовал. Таким был Карычевский на работе. Дома он ни с кем не говорил, потому что жил в квартире один. Жить в свое удовольствие — вот главное правило, кричащий лозунг этого немолодого брюнета. Отчасти поэтому он отдал предпочтение никак не той профессии, к которой пытались склонить его родители, мечтавшие о материальной обеспеченности тогда юного Карычевского. Нет, он, вопреки желанию родственников, с головой ушёл в искусство и никогда не жалел об этом после. Но что же представляет собой Лосев? Образованный, начитанный и умный человек, решивший посвятить жизнь науке? Подростком он и не думал о воспитании в себе чего-то, кроме невежества и грубости. Он был талантлив и сообразителен, но в том возрасте отнюдь не это учёный считал своей сильной стороной. Из кроткого первоклассника под давлением и издевательствами старших ребят он вырос в агрессивного подростка, направлявшего желание отомстить не только против самих провокаторов, но и на безобидных ровесников. Позже всё, в той степени, в какой могло, стало на свои места и в душе Лосева начали происходить сильные изменения, но от некоторых весьма странных черт характера избавиться он не смог. К примеру, он всё ещё предпочитал виртуальный мир настоящему; случалось и такое, что учёный месяцами не выходил из дома, сидя перед экраном компьютера или выращивая в пробирках плесень. Единственное, что тогда занимало его мысли, было осознание себя изгоем общества (что отчасти было правдой), и Лосев переживал сильнейшую неуверенность в себе. Сколько же лет он мог бы так просидеть дома, если бы не заметил, что тратит время, кислород и органическую пищу впустую! Мало кто из его нынешних знакомых подозревал о том, что когда-то Лосев так долго пребывал во фрустрации. Он, собственно, в то время был одинок и не знал никого из тех, с кем приятельствовал впоследствии. Тогда, одним тёплым зимним днём, таким, когда снег, опускаясь на землю, из замысловатых крохотных звездочек мгновенно превращается в холодную воду и одну мокрую слякоть, молодой человек, сильно увлекавшийся технической литературой, вышел из квартиры и направился в старинную библиотеку. Взяв самое необходимое, Лосев вдруг остановился у полки с классикой — его глаза застыли на заголовке «Сто лет одиночества». Не удержавшись, учёный схватил книгу со столь пронзительным названием: так близко оно было к нынешним событиям его жизни. Он уже хотел было свернуть в переулок и побрести домой, но пряничный аромат кофе из ближайшего ресторана потянул его обратно. Лосев зашел в аккуратное кафе, выбрал самый дальний столик и устроился в мягком кожаном кресле с книгой Габриэля Гарсиа Маркеса. — Похвально, — донеслось сзади, — что молодое поколение интересуется подобной литературой. Вы сидите один, дорогой друг? У Лосева перехватило дыхание, и он не сразу сообразил, что ответить: так давно он не общался с людьми. Учёный обернулся и позади себя увидел человека приятной наружности, одетого в элегантный тёмно-синий костюм. Чёрные, аккуратно прибранные волосы резко контрастировали с бледностью его худого лица, выражавшего мягкое сочетание мудрости и величественной гордости. Через полчаса познакомившиеся мужчины разговорились и обнаружили, что интересны друг другу. Лосев не стал информировать собеседника о том, что пребывает в депрессивном состоянии, а наоборот — вёл себя дружелюбно и приветливо. Рассказывая об интересных научных феноменах, учёный активно жестикулировал; он видел, что его новый знакомый внимательно слушает. Молодой человек ощущал, что, возможно, именно сегодня настанет момент, когда он, наконец, сбросит с себя этот тяжёлый груз уныния, давивший на него уже который год. Карычевский, оказалось, ждал Совуньеву, женщину тогда ещё средних лет, но по её приходе, вопреки ожиданиям Лосева, что разговор утихнет, обсуждение разгорелось с ещё большей силой. С этих пор встречи новых знакомых перестали быть случайными.