Одна на двоих

Зачем дали эту неделю выходных? Прийти в себя после похорон, сказали в Штабе, распоряжение Хокаге. Кому она нужна, эта неделя? Зачем столько свободного времени, когда голову свою больше нечем занять? Когда мысли - черные, страшные, горькие и отчаянные - одолевают, набрасываются, грызут, перепрыгивая одна через другую, чтобы побыстрее добраться до мозга, до сердца, впиться побольнее, рвать кровоточащие куски плоти, терзать, не давая покоя ни днем, ни ночью? Прийти в себя за неделю… Можно ли за всю оставшуюся жизнь прийти в себя, когда теряешь самое дорогое, что у тебя есть? Как не помнить об этом, как жить дальше? Лучше бы уйти на миссию, самую сложную, и не думать ни о чем, кроме поставленной задачи и правильного выполнения. Но никто не пошлет на миссию в таком состоянии, никто не выпустит за пределы деревни, никто не позволит рисковать потому, что даже там не будет избавления от этих мыслей. Они не отпустят ни на мгновение, не дадут сосредоточиться, будут отвлекать, вырисовывая перед глазами невыносимые картины счастливого прошлого. И ту, последнюю картину, навсегда запечатлевшуюся в памяти - предсмертный оскал изуродованного лица, этот мутный, остекленевший глаз, словно в самую душу глядящий. Память не отпустит и не утихнет, и не оставит шанса выжить. Да может, и к лучшему? Но вот напарники из-за тебя могут пострадать, и винить будет некого, кроме самого себя и своей слабости, своего бессилия, а больше - нежелания сопротивляться этому. Райдо смутно помнил похороны. Прощальная церемония совсем не отложилась в его памяти. Вокруг все было черное от траурных одежд и белое от хризантем. Все это сворачивалось в черно-белую спираль, и от этого вращения, от одуряющего запаха цветов кружилась голова, и очень хотелось пить. Кто-то постоянно подходил, вкрадчиво касаясь плеча, говорил что-то утешающее и ободряющее, пальцы на плече сжимались в знак братской поддержки. Райдо не слышал слов, и отвечать не мог - горло пересохло, и не удавалось извлечь ни звука, кроме какого-то хриплого карканья и мычания. Поэтому он молчал и лишь кивал головой, во всем этом кружении не различая ни лиц подходивших, ни слов, что они говорили. Люди все понимали и не требовали от него какой-то реакции. А его глаза упрямо цеплялись за один из четырех портретов, обвязанных траурными черными лентами. Райдо боялся отвести взгляд на секунду, словно из-за этого мог потерять последнюю связь с той, которую любил больше своей жизни. А она смотрела с портрета немного строго, как положено для служебной фотографии, но в глазах ее все равно искрились неугомонные смешинки, и уголки губ словно подрагивали в готовой вот-вот вспыхнуть улыбке. Рядом, плечо к плечу, стоял Генма, вытянувшись в напряженную, готовую в любую секунду порваться струну, сжав кулаки. У него не хватало сил даже кивать на слова соболезнований. Его будто бы даже раздражали эти тактичные прикосновения и тихие голоса, и казалось, он едва сдерживается, чтобы кого-нибудь не ударить в ответ. Даже сенбон замер в его зубах, стиснутый до судороги, и торчал вверх, словно в почетном карауле отдавал последнюю честь погибшим. Райдо лишь иногда ощущал плечом, что тело Генмы время от времени подрагивает, словно его прошибал разряд тока. Генма держался. На его лице не было ни одной эмоции, он лишь прикрывал глаза, сглатывал, медленно разлеплял веки и снова останавливал ничего не видящий взгляд перед собой. Райдо знал, что эта его отчаянная отрешенность потом даст выход, и во что это выльется, даже проживший с ним бок о бок большую часть своей жизни мечник не мог предполагать. Впрочем, ему самому было сейчас не до размышлений. Он смутно помнил заплаканную Куренай и нахмуренного, стиснувшего зубы Асуму. Злую, кусающую губы Анко. Печального, с припухшими и покрасневшими от слез глазами Токуму. Очень внешне сдержанного Эбису, напряжение которого выдавали лишь дрожащие губы и растерянно вздернутые брови. Сурового Какаши. Притихшего, всего в слезах Гая. Застывшего глыбой Ибики со сведенными к переносице бровями. Чуть позади, но все время рядом стоял совершенно потерянный Аоба. Райдо понимал, что им тоже больно, но когда они выражали ему свою боль, он лишь стискивал зубы - кто сейчас мог ощутить боль сильнее, кроме него с Генмой? Разве только стоящая неподалеку матушка Накано, будто проглотившая палку и сжавшая губы в тонкую белую полоску, и младший брат Рюци - Рюю, вытиравший рукавом глаза и шепчущий проклятья в адрес Ивагакуре. А еще жена и маленький сынишка Акасуро Дайске и родственники Инамо Масару и Сибару Цуёши. Потом было торжественное погребение, и Намиаши не заметил, как на кладбище осталось всего несколько человек. Они с Генмой и Аоба, жена Дайске, мать и сестра Масару, да родители Цуёши. Каждый стоял у могилы своего погибшего. Пошел дождь, и все родственники печально разошлись по домам поминать своих героев. Аоба осторожно тронул Райдо за плечо: - Пойдемте домой. Нужно помянуть. Куренай и Анко все уже приготовили. - Да, - хрипло выдавил Райдо и повернулся к Генме. Тот все так же стоял, глядя на постепенно намокающую от дождя свежую землю. - Нужно идти, - с трудом выговорил Райдо, а горло - из-за напряженной долгое время гортани, сдерживающей вставший над кадыком комок - саднило так, будто он проглотил кусок наждачной бумаги. - Ей там холодно… Смотри, вода сочится сквозь землю, а она в одном кимоно… - голос Генмы был почти спокоен, что сейчас не предвещало ничего хорошего. - Мы уйдем домой, в тепло, а она останется здесь совсем одна… - Прекрати! - резко одернул его Райдо, но голос его дрогнул, и он почти шепотом умоляюще попросил, - Перестань, пожалуйста… Не рви ты душу… - Я свою уже порвал, когда ее там, в лесу увидел… - все так же отрешенно и сипло ответил Генма. - Не надо, не сейчас, не так! - взмолился Райдо, хватая его за плечи и встряхивая. Ширануи беспомощно привалился к другу, уткнувшись лбом в плечо, и Райдо обнял его, прижавшись щекой к его макушке. - Ты думаешь, мне легче? - шепотом спросил он. - Нет, не легче, - качнул головой Генма. - Прости. Я всегда был слабее тебя. - Глупости говоришь! Ты должен быть сильным! Здесь нельзя, не на кладбище! Дома, когда мы останемся одни, я обещаю, я выслушаю все, что ты захочешь сказать, какими бы страшными ни были твои слова. И я сам скажу тебе все, что сейчас мне душу выкручивает. Но это будет только один раз. Потому, что у нас есть Санго. И потому, что Рюци смотрит на нас и видит нашу слабость. Она смотрела в глаза своей смерти прямо, не уводя взгляда, и сражалась до последнего. - Я бы своей смерти тоже в глаза прямо смотрел. Но мы с тобой смотрели в глаза ее смерти… и я… мы… - Я знаю, Генма. Но не делай ей больно. Она видит, как мы слабы сейчас, как нам тяжело, и это причиняет ей боль. Ей плохо от того, что она видит наши страдания. Мы должны быть сильными, ради нее, мы должны быть достойны ее. Она уже далеко, уже не в этой могиле. Она снова с нами, только с другой стороны. Ей уже не больно и не страшно. Ей уже хорошо. Так давай не будем причинять ей боль. Генма кивнул и разжал стиснувшиеся на рукаве Райдо пальцы. Аоба молча стоял поодаль и ждал. Рядом с ним скользнула тень. - Как они? - спросил тихо Хатаке. - Хреново, - так же тихо ответил Аоба. - Пока держатся, но когда они останутся одни, пойдет отходняк. - Отходняк неизбежен. Но он необходим. Им нужно побыть одним и выплеснуть все свое горе. А потом они начнут учиться жить заново. Они справятся, - уверенно сказал Какаши. - Как ты думаешь, она дождется нас там? - спросил Генма после тягостного молчания. - Конечно, - кивнув, ответил вместо Райдо Какаши, - только она очень расстроится, если вы будете слишком торопиться к ней. И она не простит вам, если вы оставите Санго одну. Девочка еще слишком мала, чтобы потерять всех, кого она любит. - Это удар ниже пояса, Хатаке, - пробормотал Райдо. - Извини. Но он необходим, чтобы заставить вас жить дальше, - ответил Какаши. - Идемте, друзья хотят вместе с вами отдать ей дань памяти. Генма и Райдо бросили последний взгляд на свежую землю. - Прости, милая, мы скоро придем навестить тебя снова, - прошептал беззвучно Генма, и Райдо согласно сжал его плечо. Сквозь пелену моросящего дождя слабый ветерок, словно вздох, коснулся его обожженной щеки, словно последний поцелуй любимой. В этот же миг Генма коснулся пальцами и своей щеки, и с тоской взглянул на Райдо. Поминки прошли достойно. Друзья вспоминали эпизоды из жизни, и под конец, как это обычно бывает, стали вспоминаться и забавные случаи, и тягостную атмосферу за столом стал разбавлять смех. Жизнь продолжалась, и никуда от этого было не деться. Ближе к полуночи, когда Куренай и Анко уже перемыли всю посуду, прибрались и сложили еду в холодильник, чтобы назавтра Генме и Райдо, которым было ни до чего, нашлось бы поесть, и разошлись последние друзья, Намиаши и Ширануи остались совсем одни. Матушка Накано впервые за все это время взяла Санго к себе. Смерть Рюци положила конец давним распрям, и смысла в них больше не было. Генма и Райдо молча сидели за столом на кухне и медленно пили саке. Уже даже и не пили - и пить-то не хотелось, так, больше губы макали. Напиться хотелось, но оба понимали, что облегчения это не даст, а ужраться в сопли и невменяемо мычать в слезах о своем горе и тот, и другой считали ниже своего достоинства и неуважением к памяти той, что умирала с открытыми глазами. Может быть когда-нибудь, потом, но не сейчас. Хотелось многое сказать, но слова не находились. Нет таких слов, чтобы выразить всю глубину потери и всю полноту страданий, когда у тебя отбирают самое дорогое, твое бесценное счастье. Первым не выдержал Генма. - Я не знаю, как жить дальше… - негромко проговорил он. - Я не знаю, как ложиться спать, как просыпаться, как дышать… Я знаю, что жить дальше нужно, и мы будем жить, но я не знаю, как… - У меня пока нет ответа, - так же тихо произнес Райдо. - Я сам ничего не знаю. Я до сих пор не могу осознать. Все кажется, проснемся завтра, а она на кухне завтрак готовит и напевает… И мы с тобой обрадуемся, как два дурака, что приснился кошмарный сон, а мы ему поверили. И все будет как раньше. - Да ничего не будет, как раньше! - заорал вдруг Генма, резким движением руки сбрасывая со стола свою чашечку, недопитую бутылку, пачку сигарет, банку с окурками. Со звоном разбитого стекла и грохотом жестянки все рассыпалось по полу, окурки разлетелись по всей кухне, и над ними запорхали мелкие хлопья табачного пепла. - Ничего не будет, как раньше! Никогда! Понимаешь ты?! Бля-а-адь, как же больно! Генма рванул с головы свой хитай, швырнул его, не глядя, вцепился в волосы, словно хотел вырвать клочья, и глухо застонал. Райдо, с трудом сглотнув, медленно встал, обошел стол и, присев на корточки, трясущимися руками обнял Генму. - Больно. Пиздец, как больно, - сипло выговорил он. - Ты простишь меня, если сегодня, один только раз, я заплачу? Я обещаю, что больше никогда не сделаю этого. Обещаю и тебе, и ей. Генма расцепил пальцы, отпустив волосы, и сумасшедшим взглядом уставился на друга. Лицо Райдо было перекошено, но он, упрямо закусив губу, смотрел на Генму. Ширануи сполз со стула на пол к другу и, уткнувшись в его плечо, прошептал: - Я тоже, один только раз, сегодня, и больше никогда не буду… Лицо Райдо расслабилось, словно он только и ждал позволения друга отпустить на волю свои эмоции, и по щекам его покатились крупные слезы. Он не всхлипывал, не сотрясался в рыданиях. Он молчал, и слезы просто бежали непрерывными дорожками по ничего не выражающему лицу. Генма тихо всхлипывал ему в плечо, вздрагивая, как ребенок, и Райдо обнял его, стиснул, прижав к себе, единственную кроме дочки оставшуюся родную душу, и Генма вцепился в него, постепенно переставая содрогаться под мерными успокаивающими поглаживаниями большой и теплой ладони друга по спине. Этажом ниже, разбуженный звоном разбившейся посуды и криком Генмы мальчик испуганно спросил: - Мам, почему Генма-сан и Райдо-сан так шумят? Они дерутся? - Нет, что ты, сынок. Они не дерутся. У них большое горе, - ответила женщина, укладывая его обратно. - Они потеряли очень дорогого человека. Им больно, и они стараются с этой болью справиться. - А долго им будет больно? - спросил расстроенный малыш. - Долго, сынок, очень долго. Эта боль быстро не проходит. Выплакавшись, оба друга, словно опустошенные, сидели на полу и курили. Генма все еще смахивал изредка набегавшие слезы. Райдо лишь сопел и моргал уже сухими, покрасневшими глазами. Они не стыдились своих слез друг перед другом. Ни перед кем они не показали бы их, никогда. Но их связывало столь многое, что выказать свою слабость однажды, в такой тяжелый и горький момент, не было постыдным. Эти слезы лишь сблизили их еще больше, хотя, казалось бы, куда уж ближе. - Нужно поспать, - сказал Райдо, машинально сгребая в кучку рассыпавшиеся по полу окурки ладонью. - Да. Как мы теперь будем спать? Ведь Рюци… ее больше нет с нами, а вторая комната Санго… - неловко пробормотал Генма. - Мы можем потом купить два отдельных футона, а кровать отдать кому-нибудь, но сегодня придется спать вместе, - вздохнул Райдо. - Да, - рассеянно кивнул Генма, словно думал вообще о чем-то другом. Возможно, он вспоминал о том, что когда-то на этой кровати было так уютно и тепло втроем… Сон не шел. Он бродил около, дразня и в последний момент уворачиваясь. В темноте слышались лишь возня не находящих себе удобного положения тел и тяжкие вздохи. И сон улегся рядом лишь тогда, когда два тела в поисках утешения и тепла у того, кто единственный мог понять, утешить и согреть, обнялись и прижались друг к другу. Невинно, как осиротевшие дети в холодном заброшенном доме. На следующий день покупкой футонов они не озадачились. И еще через день тоже. Не хотелось думать о таких вещах сейчас. А потом этот вопрос больше не поднимался.