История Снейпа и Смерти

      Она вышла из дома, глядя в декабрьское — уже декабрьское — небо. Ночь. Скука, тошнота и одиночество. Утро не принесет ничего нового. Она знала, как он относится к этой женщине. Не понимала — это было невозможно понять. Но знала. И она догадывалась, что он ее не простит. Это было достаточно предсказуемо. Она пожала плечами и рванула в средневековье — там работа всегда была.       Для Смерти не существовало времени, текущего плавно и последовательно. Она запиналась о бордюры в Версале в шестидесятые, а в следующую секунду мирно наблюдала отплытие Магеллана. И, заметьте — все это происходило без отрыва от реальности. Она давно и бессистемно моталась по свету, присутствуя при обязательном переходе душ то здесь, то там. Она могла за день обогнуть несколько сот тысяч часовых и временных поясов, а потом увлечься наблюдением за уссурийскими тиграми и забыть о работе на месяц. Северус Снейп был единственным в своем роде — она не смотрела в его будущее, она даже одним глазком не позволяла себе посмотреть, когда он уйдет… куда-то. Смерть сама не имела ни малейшего представления, что случается с теми, что ей повстречались. Она была заинтересована только настоящим — даже если настоящее случилось миллионы лет назад. И не было человека, или не человека, способного уличить ее в нарушении правил в играх со временем — потому что не было такой персоны, которая видела ее раньше, чем в момент собственной смерти. Снейп… она не забегала вперед, потому что знала, что настанет день и ей придется делать выбор, или еще что-то безумно важное и необходимое. Но она оттягивала этот момент со всей возможной силой. Время было словно резиновое.       Снейп работал в школе. Плескался ядом и крестил учеников на чем свет стоит. Смерть ухмылялась и грызла фундук. Северус выслушивал бесконечные “мальчик мой”, а Смерть качала ножкой и ковыряла покрытие на диване. Снейп запирался в лаборатории часами, а Смерь насвистывая смотрела в окно, потягивая бессменную сигарету.       Потом она срывалась с места, шагала на какую-нибудь гладиаторскую арену и со спокойной душой наблюдала, как львы терзают проигравших, или копья впиваются в разгоряченные тела, или толпа безумствует, затаптывая своих членов.       А потом отдохнуть на море и выловить пару-тройку десятков утопленников, а потом — в горы. Доска, снег, и опять работа.       Она провела так столетия, десятилетия, тысячелетия — у нее были большие проблемы с летосчислением, и никогда не стремилась… никуда. А сейчас ее будто магнитом притягивало в подземелья, к человеку. К человеку, который был ей интересен, но который решил, что без нее намного лучше. Что ж, с этим не поспоришь — без Смерти в разы лучше. Только вот вечная жизнь ничем, кроме трагедии, обернуться не может. Фламеля это достало после пятисот лет. Реддл додуматься до философского камня был не способен — Смерть хлопала в ладоши, когда оказалось, что спустя почти полвека ему в голову пришла эта идея. Вместо этого он поделил душу на части. Всего на семь — опять глупость. Погибать — так с музыкой. Как будто он недостаточное количество людей угробил. И, к тому же, он и с одного крестраржа отвечал бы критериям шизофренического спектра расстройств личности.