цена за счастье

Of Monsters and Man – Hunger Сокджин понимает, что его до сих пор трясёт. Он не ожидал, что его разбудят где-то ближе к четырём часам утра звонком в дверь, никак не думал, что за дверью окажется весь перепуганный и нервный Мин, буквально умоляющий его поехать вместе с ним в больницу Тэгу. Не ожидал, что кинет сонному Намджуну невнятное объяснение в виде «я позже всё расскажу», а потом просто судорожно начнёт впихивать себя в одежду и выпорхнет из квартиры на улицу, запрыгнет в машину своего друга и не найдёт ни одного подходящего слова. Он не ожидал тогда, что у бабушки Юнги случится приступ. Никто не ожидал. Они сейчас сидят в больнице без единой эмоции на лице: Джин, потому что не знает, как реагировать на полученную информацию. Рыжий, честно говоря, по этой же причине. Но. Кажется, это называется отрицанием. Он сидит и просто не может и не хочет верить в то, что это произошло на самом деле. Что его бабушку, которая воспитывала его все эти годы, звонила вечером и справлялась о здоровье своего любимого внучка, он больше не сможет услышать. Не сможет больше обнять её, потому что сильно соскучился. Не сможет поздравить её с Рождеством и пожелать добрых снов перед тем, как забраться под одеяло и уснуть, как в детстве. Этого больше не будет. Он знал, конечно, что, рано или поздно, это должно будет случиться. Никто из людей не имеет права жить больше положенного им срока, однако не предполагал даже, что всё случится так скоро. Что лекарства в какой-то момент перестанут помогать и старость возьмёт своё. Этого не должно было случиться так скоро, когда всё только начало налаживаться и с работой, и с другом, и с личной жизнью. Мин Юнги просто ещё не готов, дайте ещё немного времени. Просто скажите, что всё сейчас – грёбанная шутка. Он, правда, подготовится лучше ко всему этому, только бы отложить всё до следующего раза. Чтобы он успел сказать бабушке, как он сильно её любит. Как будет скучать, когда её не станет. Старший не находит в себе никаких сил, потому что слишком много всего и сразу навалилось за одно только утро-день – голова раскалывается в попытках поддерживать нормальную жизнедеятельность организма. Что ему сейчас сказать, да и нужно ли, на самом деле? Здесь явно не помогут простые слова типа «всё будет хорошо» или «я с тобой», потому что сейчас всё явно хуже некуда. И самое ужасное, пожалуй, то, что сейчас как никогда Джин ощущает свою беспомощность. Просто не знает, что сделать для того, чтобы его другу стало хоть немного легче. Перед глазами до сих пор эти красные, влажные глаза и трясущиеся пальцы, держащие в руках мобильный телефон. А ещё голос, сиплый и пропитанный отчаянием, как будто всегда был таким, умоляющий: - Джин-хён, пожалуйста. Шатен никогда не видел Мина таким сосредоточенным и нервным. Будто граната, из которой вырвали чеку – ещё секунда, и всё вокруг взорвётся вместе с ним. Однако Юнги так и старался быть спокойным – лишь крепче сжимал руль и остервенело кусал губы. Кажется, из машины они выжали всю скорость, какую только могли. Лишь бы быстрее. Ким позвонил Джухён, как только Мин улетел в отделение узнавать, как там его бабушка и всё ли в порядке. На часах было, кажется, семь утра, но это старшего мало волновало, потому что он понимал где-то на задворках сознания: если рядом не будет Бэ, Юнги просто не сможет вынести плохой новости. А предчувствие того, что новость будет именно плохой, не покидало его ровно с того момента, как его друг завёл машину и помчался на всех парах в родной город. Их мучали ожиданием ещё где-то около двух часов, заставляя рыжего рвать на себе волосы и не находить себе места ни на одной из кушеток. Ему было действительно страшно, до такой степени, что голова шла кругом, а воздуха в какой-то момент стало катастрофически много – впору падать прямо посередине коридора. Джин лишь мог наблюдать за этим, а позже сбегать за кофе, ибо без него стало бы ещё хуже. Мин стонал от отчаяния, просто рвался перейти на вопль, потому что сходил с ума. - Джин, скажи, что всё будет нормально, пожалуйста. Пожалуйста, блять, скажи, что всё обойдётся, прошу! - до сих пор звенело где-то в голове старшего, заставляя всё больше хмуриться. Он просто ничего не мог сделать, кроме как дать надежду на лучший исход. Чтобы потом эту надежду втоптали в грязь. В какой-то момент Мин стал слишком спокойным и таким опустошённым, что Киму просто захотелось тряхнуть его за худые плечи и накричать. Просто для того, чтобы внутри него ещё оставалось хоть что-нибудь живое, умеющее радоваться жизни и шутить над всеми её чёрными полосами. Что-то, что могло найти сейчас нужные слова, нужную реакцию, просто нужные действия кроме бессознательного взгляда сквозь. Бэ примчалась немного позже, когда напряжённая тишина, разбавляемая лишь стуком каблуков проходящих мимо врачей и медсестёр, посылающих сочувственные взгляды, стала просто невыносимой и давящей на сознание. Её саму трясло не меньше, чем их обоих в четыре утра. Она уже хотела подойти к ним, как только завидела вдалеке, но лишь согнулась в попытке восстановить дыхание, а затем, кинув неловкий взгляд на Сокджина, остановилась напротив Юнги. - Как ты? – вопрос тихий, неуверенный, но всё равно разрубает тишину острым тесаком – не иначе. - Норм…ально, - рыжий вдохнул глубоко, стараясь держать себя в руках, но когда почувствовал, как Джухён подошла ближе, то просто не смог. Мин просто уткнулся девушке в грудь и судорожно выдохнул, теряя всякое самообладание и разбивая внешнюю отчуждённость. Она чувствовала мелкую дрожь и его желание сейчас оказаться далеко не здесь и не сейчас, где-нибудь далеко, чтобы никто не видел. Юнги давно забыл, что такое – плакать. Но сейчас слёзы, такие ненавистные и горько-солёные, впитывающиеся тут же в чужой свитер, сами собой стекали из уголков глаз. Потому что сил держаться совсем не осталось с приходом Джухён, которая сейчас смотрела тепло и с пониманием. Которая гладила его сейчас по волосам, целовала в красноватую макушку и говорила шёпотом: - Всё хорошо, Юнги. Мы рядом. А затем, улыбаясь, словно пытаясь успокоить маленького ребёнка, добавляла: - Я рядом. Тише, тише. - Она была для меня самым родным, понимаешь? – сдавленно, сквозь всхлипывания. – Она ведь заменила мне родителей, воспитала меня. Она единственная всегда была рядом, чтобы ни случилось, а т-теперь? – он лишь сильнее сжал челюсти, стараясь прогнать из себя эту боль, сжирающую изнутри. Сокджин сидел рядом и задавался вопросом: действительно ли так больно терять близких тебе людей? Ведь одно дело, когда ты наблюдаешь за страданиями другого человека, а другое – когда переживаешь всё сам, на себе. Но не мог сейчас найти ответа на свой вопрос, ибо голова разрывалась на мелкие кусочки, больно впивающиеся во все внутренности. И единственное, чем бы он действительно сейчас мог помочь, пребывая в некоем ступоре - походом за кофе. Чтобы хоть немного взбодриться самому и придать сил Юнги и Джухён. Всё, что он мог. Кроме того, чтобы осознавать свою бесполезность. И он уже поднялся с места, кидая короткое «я сейчас», как в груди будто что-то защемило, не давая сделать и вдоха. Перед глазами – тёмная пелена, где-то в грудной клетке – раздирающий на части огонь, который хочется потушить, лишь бы не было так больно. Джин буквально плюхается на кушетку и прислоняется затылком к холодной стене больницы в попытках унять острую резь меж рёбер и унять бьющую набатом в висках кровь. Моргает часто и судорожно сглатывает, пытаясь прийти в себя, и лишь потом, сквозь вату, слышит обеспокоенное: - Луиджи? Его отпускает так же мгновенно, как и охватывает. Мир снова становится чётким и даже цветным, и Сокджин фокусируется на двери кабинета напротив. Лишь затем переводит взгляд на друзей и видит, что даже Юнги успокоился и теперь смотрит на него непонимающе и с тенью волнения. - С тобой всё в порядке, Джин? - Д-да, кажется, - он запинается, а затем улыбается натянуто. – Просто… Кажется, мне нужно больше спать. На самом деле, ему нужно хотя бы попытаться уснуть и перестать курить так много сигарет – вошло в противную, вредную привычку. Ким честно не помнил, когда нормально засыпал и видел сны – в последнее время все попытки пресекались на корню и заканчивались бессознательным метанием по своей стороне кровати, и не понять – то ли ты вообще не спал, то ли слишком часто просыпался. Конечно, его жизнь начала двигаться в сторону улучшений: с Намджуном они частенько стали ходить куда-то, да и просто проводить больше времени вместе, еда стала с охотой приниматься молодым организмом, а Тоад почти перестал проказничать на коврик. Только у младшего на носу запись нового альбома, так что ему приходится время от времени ночевать в студии, а посему привычный тоскливый образ жизни всё равно возвращался, пусть и в меньшей мере. Однако таких сильных ощущений, как сейчас, он не испытывал очень давно. Ибо Джун уже давно не цепляет девочек в клубах и не занимается их удовлетворением, а посему этого прожигающего отвращения не наблюдалось. Однако сейчас… что это было? Нужно просто больше спать, Сокджин. А ещё нужно ехать домой, а то здесь у тебя нет крыши над головой. - Ты уверен, что поедешь сейчас? Просто, - Юнги запинается, натягивая куртку на себя, - ты мог бы и у меня остаться. Места много. - Нет, я, пожалуй, к себе. Мне ещё кота кормить надо. Кидает двоим на прощание лёгкую, почти радостную улыбку, а затем бредёт на остановку, чтобы подоспеть на автобус, что домчит его до Сеула. До его района. До его квартиры и до его постели. Просто хочется, чтобы этот день поскорее закончился, такой долгий и тяжёлый, от которого голова кругом и ни одной мысли – лишь пустота. Возможно, что он вернётся домой, а там его будет ждать младший с чашкой чая, который отправит свою «принцессу» в душ, а затем и спать. А сам устроится рядом и станет читать книгу при тусклом свете лампы, поглаживая периодически родное плечо. Сокджин и не заметил, как сел в автобус и прислонился лбом к стеклу, стараясь не обращать внимания на сдавливающую обручем головную боль и слабость во всём теле из-за выпитых двух стаканов кофе и чувства голода. Ему бы поспать эти несколько часов дороги, и он, честно, всего на секунду прикрывает глаза, пока транспорт трогается с места, как вдруг слышит «мужчина, приехали» и буквально подрывается с места, ибо за окном пестрит сеульская остановка. Шатен ещё долго кланяется и извиняется, хотя его уже давно простили и отпустили на все четыре стороны, а затем выходит и вдыхает глубже морозный воздух, чтобы окончательно отогнать от себя остатки странной и непонятной дрёмы. Ему бы сейчас такси вызвать, а не ковылять до дома неизвестно сколько времени, однако Киму хочется просто пройтись по улочкам, в последнее время достаточно оживлённым, несмотря на не щадящий мороз. Кажется, что все уже чувствуют весну задолго до её появления, и лишь Джин застрял где-то в ноябре двухлетней давности, когда ещё не имел привычки кормить кота два раза в день и не появляться дома. Сейчас ему очень хочется попасть в родные просторы, скинуть с себя одежду и смыть всю усталость и навалившиеся невзгоды за своего друга, разочарование в себе самом. Однако по привычке тянет время и не спешит никуда, лишь ощущение того, что его ждут, подстёгивает идти прямиком к многоэтажке и никуда не заходить. Сейчас Джин жалеет, что вылетел почти в чём мать родила, потому что, несмотря на только ещё приближающийся вечер, ему холодно. Может быть, стоило просто позвонить Намджуну и предупредить, что до завтра его не будет, а самому остаться у Юнги, чтобы не ходить сейчас на ватных ногах и не мечтать о тёплом пуховом одеяле. Он, скорее всего, просто не захотел быть третьим лишним, ведь его другу сейчас нужна поддержка и опора, а не молчаливое изваяние по имени Ким Сокджин. Да и с ним ведь Бэ, значит, всё будет в порядке. Знакомый район встретил шатена какой-то подозрительной тишиной и темнеющим постепенно небом. Парень ещё никогда не был так рад оказаться в знакомом, уже почти родном месте, к которому привык за этот год с лишним. Бабушка Чхве – его соседка и очень добрая душа – уже хотела отчитать его за такой неподобающий внешний вид, но лишь сильнее оттянула за щёку и пропустила внутрь здания, ибо «нечо булки морозить, домой шуруй». А он и рад, на самом деле, попасть домой. Попасть туда, где хорошо. Лифт, как назло, сломался, поэтому пришлось подниматься на седьмой этаж пешком, преодолевая длинные лестничные пролёты и считая, казалось, непрекращающиеся ступени. Ещё немного, и он сможет плюхнуться на свой излюбленный диван, который в последнее время оккупировал только Юнги, включит телевизор и никуда больше не двинется – слишком устал за сегодня. Ноги отказывают, когда Сокджин видит перед собой цифру четыре, напоминающую о том, что ему осталось пройти всего три этажа, повернуть ключ в дверном замке и облегчённо вздохнуть. Скинуть с себя пальто и ботинки, а затем заглянуть на кухню, где, может быть, сидит блондин и потягивает свой только что сваренный кофе. Но тело отчаянно борется с порывами хозяина, заставляя его чуть ли не упасть на колени в попытке восстановить сбитое дыхание и унять в коленках дрожь. Когда, наконец, он видит знакомую дверь, то не может скрыть облегчения и улыбки. Всё так же тихо вставляет ключ в замок и поворачивает его, а затем проходит внутрь и хочет уже кинуть ключи на тумбу, как он обычно это делает, но лишь замирает под громогласное: - Намджун-а, да-а-а. Сердце пропускает пару ударов, а Сокджину становится даже дышать страшно и… противно. Он отчётливо слышит пошлые шлепки из их с Джуном спальни, однако кажется, что всё это происходит в его голове – настолько ярко и отчётливо отстукивает в пустой совершенно голове. Шатен, конечно, узнал голос Чона, которому здесь рады только тогда, когда оба хозяина квартиры находятся непосредственно в квартире. И сейчас бы прервать всю эту идиллию, которая творится хер знает сколько, выгнать Хосока в чём мать родила, а затем уже и с Намом разобраться, потому что лгун. Наглый, жалкий лгун. Только сил нет даже на то, чтобы просто устоять на месте, не то, что распинаться перед этими двумя. А чего он, собственно, ожидал? Что его будут ждать, что обогреют и скажут «я скучал»? Давно пора было привыкнуть к тому, что жизнь – не сказка и не романтичный фильмец со счастливым концом, а Намджун - далеко не положительный главный герой. И эта измена с человеком, который «просто друг» была даже ожидаемой, наверное. Просто не стоило усыплять бдительность и слепо верить, хотя как можно не верить тому, кого любишь? Сокджин думает ровно до того момента, как его не начинает воротить от всего здесь. Он тихо кладёт ключи в карман пальто, а затем открывает платяной шкаф – благо в коридоре – и начинает собирать вещи в сумку, как последний трус. Бежит из собственной квартиры подальше, не в силах больше бороться и терпеть, скидывает в сумку некоторые сменные вещи и обувь, на случай, если вдруг потеплеет. Кидает свой телефон и зарядное устройство, жалеет, что не получится захватить зубную щётку, ибо ванная по дороге в спальню, а затем замечает Тоада, ластящегося к его ногам и глядящего умоляюще. Старший понимает, правда – ему самому нелегко до такой степени, что руки трясутся, пока берут кота на руки. Шатен в последний раз оглядывает коридор, в котором темно и прохладно из-за открытого окна, хватает с тумбы шапку и шарф с перчатками, а затем, перекинув сумку через плечо, просто выходит из квартиры. В этот раз дверь закрывается особенно громко. Внутри повисает мёртвая тишина.