Назови моё имя

В дверь постучали и Леона, поставив игру на своём ноутбуке на паузу, нехотя, нога за ногу, поплелась открывать. Конечно, в коридоре стояла мама. Леона непроизвольно скользнула взглядом наискосок – дверь в комнату Рональда была закрыта, как и все три недели, прошедшие с похорон и того момента, что он поселился у них дома. И почему комнату ему выделили так близко от неё, на втором этаже? Почему не поселили на первом, возле охраны? Из-за этого она сама постоянно сидела закрывшись, лишь бы с ним не встречаться, только по ночам пробираясь на кухню поесть и захватить запасов с собой. Хорошо, хоть ванны и туалеты у них в особняке как в гостиницах, при каждой жилой спальне! Леона посмотрела, как постукивает по ковру коридора атласная туфелька матери, выглядывающая из-под длинного шёлкового халата, шмыгнула носом и отступила, пропуская мать в комнату. Всё равно разговора не избежать после вчерашней выходки, а перед смертью, как известно, не надышишься. Евангелина вошла, неодобрительно щурясь в темноту, освещенную только открытой страницей игры на ноутбуке. – Построй город? – хмыкнула она. – И как успехи? – Нормально. – Марк говорит, у тебя все игры – стратегии. – Можно подумать – тебе это действительно интересно, – сказала Леона, замирая от своей неслыханной храбрости и дерзости. И это прозвучало бы ещё лучше, если бы закрывая дверь, она не зацепила гору одноразовых пластиковых тарелок, которая раскатилась по комнате с предательским шелестом. Леона сжала зубы, покраснев в темноте, и увидела на вскользь освещённой щеке матери лёгкую волну – она тоже сжала зубы. – Ты права, меня это не волнует, лишь отчасти. Лишь с той точки зрения – способна ли ты последовательно мыслить. Леона не ответила, упрямо наклонив голову. Они стояли в темноте, разделённые слабой полоской света, в которую попал краешек отодвинутого стула, пластиковая тарелка донышком кверху, складки скомканного одела на уголке постели. «Я последовательно мыслю!» – хотела крикнуть Леона, но и так понятно, что это ловушка, её вчерашние действия опровергали это. В них не было никакого плана. – Я не могу больше откладывать этот разговор, – сказала мать, – завтра мне нужно будет уехать. Скажи, почему ты так поступила? Леона вспомнила, как шагнула вслед за мамой и Рональдом в тот круглый зал Репроцентра. Два кресла посередине, опутанные проводами и датчиками, белый кафель, отражающий яркий электрический свет, холодные блики на всяких никелированных и нержавеющих штучках возле кресел. Облачённая в закрытый, по самые глаза, медицинский костюм фигура служителя Репроцентра. Служитель невысок, ростом с Леону, и с такими же, как у Леоны, прозрачными, светло-серыми глазами. Рональд уже сел в своё кресло и всё поправлял и поправлял галстук на рубашке, пока служитель прикреплял к его лбу и запястьям резиновые присоски. Но когда их с Леоной взгляды случайно пересеклись, Харрисон поспешно отвёл глаза. Служитель что-то нажал и удовлетворённо кивнул, когда маленькая зелёная лампочка замигала в недрах оборудования у стены. Стоя в темноте своей комнаты Леона вспомнила, как ужасно быстро билось её сердце, когда она села и коснулась пальцами ледяного подлокотника, холод пробрал её тогда до костей, сквозь джинсы и свитер, хотя тело было мокрым от пота. А когда служитель наклонился к ней, цепляя ко лбу первую резиновую присоску, Леона увидела между белой шапочкой костюма и натянутой до глаз маской край его щеки с бледной кожей, изуродованной шрамом. – Нет! – завопила она тогда, срывая присоски со лба и размахивая руками. – Мама, мне срочно нужно в туалет! Вот прямо сейчас! Служитель бросил взгляд на мигающий огонёк и кивнул, отступив. – Только не долго, – прошелестел он и указал на неприметную дверцу меж двух гудящих шкафов. – Две минуты, не больше. Мать провела её встревоженным взглядом, а проходя мимо Рональда, Леона увидела как тот наморщил нос и отвернулся от неё ещё больше. Леона вздохнула, возвращаясь в настоящее, в темноту своей комнаты, где стоящая напротив женщина терпеливо ждала ответа. – Я… испугалась, – кое-как выдавила она. – Допустим. Но испуганные люди не блокируют дверь туалета, нажимая изнутри на кнопки электронного замка несколько часов кряду, не давая, ввести код и открыть её. Для этого, знаешь ли, нужно сознательное упорство. Аффект от страха так долго не длится. –Я… Я…– не зная что сказать, Леона снова перешла к нападению: – Что же вы не позвали техников и не вскрыли дверь? – Ах-х-х, ты даже не представляешь, как же ты нас всех подставила… Голос Евангелины таял в темноте, и у её дочери мурашки пошли по коже. – Процедура уже началась и, с твоей подачи, началась она с грубейшего нарушения протокола – в кресле был только один участник! Мы не могли никого позвать, иначе… Леона вспоминает, как сидя в крошечной каморке туалета, такой же, как в самолётах, и отчаянно, вразнобой нажимая кнопки замка, она иногда слышала обрывки фраз между матерью и служителем Репроцентра. «Как же я мог забыть, что вы – воплощение Хаоса! Нелогичное поведение, как основа существования! Надо было пристёгивать!». «Ты хотел, чтобы моя дочь опозорилась на глазах будущего мужа?». «Да, это было бы лучше! Хорошо, хоть, ты кровь догадалась у неё взять заранее… Марш к реципиенту и говори вслух, у вас с дочерью голоса похожи. И всё равно, мы рискуем получить непредсказуемый результат на выходе! С этими варварскими технологиями ни в чём нельзя быть уверенным… И как я только дал себя на это уговорить?!». «Да это ты меня уговаривал!». «И теперь жалею! Потому что если парень останется овощем – лучше бы его забрали в Бункер! Эти дурацкие кодировки ещё никогда не делали в одиночку…» «Но…». «А теперь заткнись, Ева, хватит спорить и будь добра говорить с мальчиком нежным голосом. И копируй интонации дочери!». «Но я не знаю… Она всегда говорит, как зомби.» «Тогда и ты говори как зомби, чёрт возьми!». Да, теперь, когда Леона это вспомнила и осознала что слышала, в спокойной обстановке, волосы шевельнулись у неё на голове. – Это всё… было незаконно? – спросила она. – Законно. Было. До того момента, как ты сбежала. Просто подобные процедуры… оформления брачных Контрактов не проводили уже очень давно, лет семьдесят, если не больше. И оборудованием уже почти никто не помнит, как пользоваться… Леона подумала и задала вполне резонный вопрос: – А для чего оно вообще нужно? Мать постучала ногтями по полировке стола неторопливую дробь и отвернула лицо в темноту. – Обычай. Это просто красивый ритуал на псевдонаучной основе, символизирующий серьёзность намерений заключить брачный договор. Что-то типа древнего венчания в церкви, только в медицинском стиле. Эта выдумка была настолько нелепа, что Леона даже не нашла, что сказать. Впервые она поймала мать не просто на недоговорённости, а на столь откровенной лжи, и почему-то ей невыносимо стыдно эту ложь слушать. – Люди верили, что этот обычай способствует верности. Так что всё законно, это есть в Конституции, если процедуру проходят двое. Незаконность, хм, несколько в другом. Что бы попасть в этот зал, оба кандидата должны пройти ген-сканирование. И это мы… пропустили. В любом случае, всё должно быть оформлено как полагается, до конца, а закрываться в туалете – ребячество, недостойное умной и ответственной девушки! – Я думала, что ответственность – это когда ты сама выбираешь что-то, а потом отвечаешь за свой выбор, – пробормотала Леона. – Ну? – Так я и не выбирала, это ты за меня решила. А я за Харрисона замуж не хочу! – А за кого хочешь? – спросила Евангелина добрым-предобрым голосом. – Ни за кого… Я вообще не хочу замуж… – Леона ещё никогда не слышала такого мёда в голосе матери и ей стало реально страшно. – Прекрасно, дорогая. Так обычно говорят шестилетние дети, у которых другие интересы в жизни. Ты хочешь сказать, что недостаточно взрослая, чтобы думать о таких вещах? – Мама, это манипуляция. А впрочем, ты меня всё равно не слушаешь… – Если ты такая умная девочка, чтобы знать слово «манипуляция» и играть в стратегии, то используй свой ум, что бы подумать о будущем и покончить с формальностями, не затягивая! Я достаточно занятой человек, чтобы тратить своё время впустую, собирая нужных специалистов для оформления этого договора. Некоторым из них, не менее занятым, пришлось лететь через всю страну, а ты просто заперлась в туалете! И кто только тебя научил так замки клинить? Впрочем, я догадываюсь, конечно Марк. – Но, мама! Но почему именно Харрисон? И почему прямо сейчас надо всё оформлять? Чего так срочно? – Почему Харрисон? Видишь ли, дорогая, ты ведь не могла не заметить, что несколько отличаешься от сверстников? – Отличаюсь? – Да. Ты медленнее растёшь. Ты совсем не болеешь. Ты специфически реагируешь на яркие цвета, верно? Это не просто так, Леонара. Твоя генетика немного отличается от… общепринятой. И поэтому… – Поэтому ты держишь меня под домашним арестом? Мать поморщилась от этого определения и сделала отметающий жест рукой. – И поэтому я постаралась ограничить твой круг общения, устроила обучение через интернет и разное другое. – Но, почему Харрисон? – Видишь ли, дорогая, Рональд – это большая удача для нас, редкий экземпляр, который подходит тебе генетически. От него у тебя могут быть дети. – Правда? А тот, второй? – Блюменштейн? Да, тоже, и представь, в одном городе! Потому мы и переехали. Но, что уж, теперь… Второй вариант мы потеряли, и говорить тут больше не о чём. Для тебя из подходящих кандидатур, остался только Рональд. Теперь понимаешь, почему я так стараюсь устроить ваш брак? И почему, учитывая характер и внешность Рональда, я пользуюсь любыми, даже сомнительными средствами, если они дают хоть один шанс на его верность. – О, но неужели больше никого нет? Другого, я имею в виду? – Поверь, Леонара, я подключила все свои связи, влезла в закрытую планетарную базу данных Репроцентров… Больше никого подходящего для тебя нет, от стариков – до младенцев. Совсем. – О… – в горле у Леоны пересохло, но она всё равно не знала что на это сказать. – В конце концов, если уж вы так не сошлись характерами, ладно, я понимаю, бывает, можешь с ним не общаться, даже близко не подходить. Искусственное оплодотворение – это повсеместная практика, но оформить с ним брак – будь добра! В вашем брачном контракте есть пункт о создании базы его генетического материала. Так что, никто тебя торопить с детьми или близкими отношениями не будет. Пройдёшь свою часть ритуала в Репроцентре, потом сыграешь после совершеннолетия свадьбу, и всё, больше я от тебя ничего не требую. Согласна? – О… Я… Я подумаю. – Подумай, Леона, это ведь не так много. И, практически ничего от тебя не требует. Просто расширяет для тебя спектр возможностей в будущем. Спокойной ночи, дорогая. – Спокойной ночи… Мама! – позвала Леона, когда дверь уже открылась. Силуэт матери изящной статуэткой застыл в проёме двери, в падающем из коридора свете на ковре белели, как черепа, пластиковые донышки одноразовых тарелок. – А… М-м… Я давно хотела спросить… А… где мой отец? Вежливая улыбка матери выцвела и исчезла. – Мёртв. Я надеюсь. Леона вздрогнула от хлопка двери и услышала тихий удаляющийся голос: – Как же ты на него похожа… *** Что это, вот сейчас, было? Леона прикрыла рот и на ощупь, после яркого коридорного света, двинулась к призрачному, как гнилушка, прямоугольнику раскрытого ноутбука. Шелестящие в темноте скорлупки пластиковых тарелок она отпихивала босыми ногами. Это что, мама, что ли, пожелала ей смерти? Или просто сравнила её внешность с отцом? Или – характер? Леона опустилась на стул, не видя раскрытой перед ней игры. Перед её внутренним взором вдруг стала невысокая фигура служителя из Репроцентра, с такими же, как у неё, очень светлыми глазами. Нет, бред! Или не бред? Он ведь говорил её матери «Ева» и повышал голос, да и вообще заметно, что они давно знакомы. Но – «мёртв»? «Я надеюсь»? Но, этот-то, сто процентов не мёртв! Непонятная обида жгла сердце. Почему её никто не любит? Вот что она им всем сделала? Разве она виновата, что такая некрасивая или в том, что просто живёт?! Друзей нет. Мама настолько отстранена, что даже не ругает за ужасную одежду и беспорядок, а за успехами и проблемами её жизни следит через Марка. Марк… Ну, Марк, можно считать, друг, хотя в сто раз старше, он всегда на её стороне, но сейчас Леона даже не может пойти погреться в лучах его силы, потому что боится столкнуться с Рональдом. Рональд… её презирает. Наверное. Или брезгует. Он всегда так морщится, когда её видит… Хочется кого-нибудь убить, что бы сорвать злость. Или разрушить. Леона глянула на постройку своего виртуального фентезийного города и свернула её – с таким настроением не до строительства. Потом она открыла одну из игр, достаточно дорогих и красиво прорисованных, с уклоном в последовательное выполнение квестов, которую она избегала раньше из-за того, что там надо было сотрудничать с другими игроками, живыми. Не то, что бы обязательно, но… Ладно, выбрать персонажа? Леона задумалась – чего ей хочется? Быть эльфом? О, нет! Она и так видит эльфов, каждый день, в собственном доме. Аж двоих! Мать и жениха, чтоб его... Гномом? Но она не корыстна. Люди? Слабосильные хиляки, повёрнутые на власти, недо-эльфы. Жалко, тут нет возможности играть за драконов, сжечь бы всё, сокрушить… О! А вот это то, что надо! И через пару минут Леона погрузилась в игру, прищурив глаза и сжав зубы. *** Из боевого азарта её выдернул повторяющийся писк и мелькающий значок в уголке экрана. Сообщение от другого игрока. Не голосовое общение? Писать надо? Дикость какая… Но, вспомнив, что у неё «голос, как у зомби», хмыкнула и открыла значок. Некий Камень Завета писал ей: «Привет!» «Чего надо?» – ответила она. Камень Завета: «О, так ты не бот! Надо же!» «А ты ещё кто? – снова ответила она. – Я тут занята. Проваливай» Камень Завета: «Вижу, что занята! Я тут пятнадцать минут рядом стою, наблюдаю как ты бешеные бабки в скалу вколачиваешь. Разумные люди так нелогично не действуют, только боты». Леона глянула – действительно, возле её персонажа стоит худое недоразумение в чёрном тряпье. Боевой маг по имени Камень Завета. Человек. «Мне уже сегодня объяснили, что я не последовательно мыслю. Проваливай» Камень Завета: «Ладно. А тебя, правда, зовут Белый Кролик? Серьёзно? Здоровенную зелёную гоблиншу – Белый Кролик?» Леона глянула – хм… Когда ник выбирала – совсем не думала… Действительно, логики – ноль. Белый Кролик: «На себя посмотри! Камень! Что за имя, вообще?» Камень Завета: «Похоже на моё реальное. А у тебя?» Белый Кролик: «И у меня – похоже. На внешность…» Камень Завета: «Ха-ха! Так ты, реально девчонка, что ли???» Белый Кролик: «Ну?» Камень Завета: «А скалу чё крушишь, дура, что ли? Или некуда деньги девать? Сразилась бы с кем, хоть победителю деньги достались бы…» Белый Кролик: «Наверное, дура. День тяжёлый, просто. Надо спустить пар» Камень Завета: «Что, настолько??» Белый Кролик: «Настолько» Камень Завета: «А чё случилось?» Белый Кролик: «Замуж выдают. Чуть не выдали» Камень Завета: «Ни фига себе. А почему «чуть»?» Белый Кролик: «Сбежала» Камень Завета: «Ого. И мы бегаем» Белый Кролик: «Кто – мы?» Камень Завета: «Я с сестрой. Чую – скоро добегаемся…» Леона несколько раз постучала пальцами по столу – мизинец-безымянный-средний-указательный – совсем как недавно постукивала ногтями по полировке мать, поймала себя на этой мысли и отдёрнула руку. Нет, она не такая! Не такая бездушная! И никогда не будет такой! Белый Кролик: «Слушай, Камень, а ты чем занимаешься? Может тебе помочь?» Камень Завета: «Да вот, персов прокачиваю. За деньги. Часов четырнадцать не вставал, голова кругом, наверно потому и болтаю с незнакомыми гоблиншами» Белый Кролик: «Да я не про сейчас спрашиваю. По жизни, ты чем занимаешься?» Камень Завета: «Прокачка персонажей – это всё, что я могу сейчас делать, да и сестру не с кем оставить» Белый Кролик: «Слушай, не то, чтобы я напрашивалась на свидание, но… Если бы мы встретились в реале, я могла бы тебе денег подкинуть?» Камень Завета: «В реале я не приду. Говорю же, сестру не с кем оставить. Но, спасибо за предложение. К тому же… у тебя сейчас что за окном?» Белый Кролик: «Ну, темно, ночь же!» Камень Завета: «А у нас уже часа два как солнце встало» Белый Кролик: «Э-э… Так ты что, ТАК далеко?» Камень Завета: «Ага. Теперь понимаешь, почему в реале – никак?» Белый Кролик: «Слушай, но ведь что-то же можно сделать? А если ты мою гоблиншу победишь, тебе это поможет?» Камень Завета: «Хм, богатая добыча… На два дня – точно. И лекарство можно будет купить» Белый Кролик: «Ну, так давай! Нападай!» Камень Завета: «Ты чего, Кролик, спятила, такого перса гробить? Тебе что, совсем не жалко проигрывать?» Белый Кролик: «Это не я, а всего лишь цветные пиксели. И это не проигрыш, а спланированное действие по пересылке денег, которые я другим способом послать не могу. А на игры мне дают, в разумных пределах» Камень Завета: «В разумных, Кролик! То-то и оно, а ты что творишь?! А если я аферист, проходимец? На деньги тебя развожу?!» Белый Кролик: «Ясно, что аферист, иначе грузчиком бы работал, а не персов прокачивал. Но отчего не помочь, раз уж просто ломать пиксельные скалы глупо? Вот что, запиши алгоритм: встречаемся в этой игре в это же время девять раз по нечётным, начиная с сегодня, потом – восемь раз по чётным, потом – семь раз – опять по нечётным, и обратно – восемь-девять-восемь-семь» Камень Завета: «Э-э… серьёзно? А зачем так?» Белый Кролик: «Тогда в моих выходах в игру – и проигрышах – будет труднее отследить систему. Интересно, насколько долго я смогу это тянуть? О, ТАКАЯ игра нравится мне гораздо больше!» Камень Завета: «Но – деньги! Неужели не жалко?» Белый Кролик: «Это ради удовольствия по-настоящему поиграть в шпиона? К тому же, мне всё равно дают на игры, вот я и буду играть. С деньгами у меня особое отношение, это лишь средство получить то, что на них можно получить» Камень Завета: «И что же это?» Белый Кролик: «Для каждого это своё. Да, напиши мне, в каких играх ты ещё прокачиваешь персов, что-нибудь придумаем. А сейчас – нападай!» *** Леона откинулась на спинку стула и прикрыла уставшие глаза. Голова кружилась от недосыпа, а в желудке тянуло от голода. От одной только мысли о еде живот выдал громкое урчание, нет, похода на кухню не избежать! Она закрыла ноутбук и направилась к двери, отпихивая босой ногой попадающиеся на ковре пластиковые тарелки. Убрать, что ли? Ходить уже мешают… Осторожно выглянула в коридор и с особой подозрительностью осмотрела дверь наискосок, напротив. Вроде закрыта. Леона пошевелила босыми пальцами ног, но вспомнив плитку на полу кухни из керамогранита, наверняка холодную, отступила и влезла в туфли-лодочки, в которых летом выходила в город на прогулку. Ужас, теперь постоянно надо думать и контролировать: в чём ты одета, как выглядишь, потому что всегда есть шанс столкнуться с этим. Который жених. Потому она и старалась выходить из комнаты как можно реже и по ночам. Сгорбившись на огромной и пугающе пустой, посреди ночи, мраморной лестнице, девочка спустилась на первый этаж и застыла на пороге кухни, громко щёлкнув выключателем. В большом чёрном окне отражались светлые поверхности стен, столов, холодильников и маленькая нелепая фигурка в мятой белой футболке чуть выше колена и пижамных штанах на худеньких ножках. Леона отвернулась. Понятно, почему Рональд морщит нос. Она бы и сама морщила, но это ничего не изменит. Леона подошла к большому холодильнику, выше её роста, и привычно дёрнув, открыла массивную дверцу. Ничего нового она там не увидела и торопливо набрала полную охапку ледяных пластиковых контейнеров с полуфабрикатами. Если не отвлекаться на возню с микроволновкой, которая к тому же противно – и главное, громко! – пищит, и быстро добраться до комнаты, то, возможно и сегодня удастся избежать… – Кхм… – раздалось за её спиной. – Не думал, что ты деградируешь до того, чтобы воровать по ночам еду так быстро. Всего за три недели. – Я не… – Именно это ты и делаешь. Леона медленно обернулась. Ледяные пластиковые контейнеры жгли холодом руки, а румянец стыда полыхал на щеках, и ответить ей было нечего, ибо поймали с поличным. – К тому же, я не видел в мусоре ни одной из одноразовых тарелок, исчезнувших с кухни. Они что, все в твоей комнате? – Да уберу я… – Очень на это надеюсь, Лео. Потому что, как ты знаешь, твоя мать не жалует приходящих уборщиков и редко их нанимает. А в жилые комнаты не допускает вовсе. – Да знаю я… Марк, я уберу. – Хорошо. Ты же помнишь, что настоящие профессионалы… – Да-да, не бывают небрежны, и не позволяют следам своей деятельности выдать их присутствие или намерения. Я уберу, Марк. – Хорошо. Как ты, котёнок? Ева к тебе заходила? Леона выронила контейнеры с полуфабрикатами на стол и ожесточённо потёрла заледеневшие руки и намокшее от инея пятно на груди футболки. – Заходила. Кстати, будет тебя ругать, за то, что научил как блокировать цифровые замки. Леона оттянула мокрую ткань и поняла глаза на Марка Ставински, его огромная фигура в чёрном костюме с белой рубашкой и галстуком, посреди ночи смотрелась ещё более мрачно и нелепо, чем днём. – Уже, – невесело усмехнулся он. – А-а. А ты почему не спишь? – спросила она. – Моё дежурство, котёнок. Совсем из ритма выбилась со своим затворничеством? Кончай с этим. Это твой дом. – Ага, ладно… Марк, а с кем у нас часов девять разницы, с какой страной? – Хм, пожалуй… с Россией, вернее, с тем, что от неё осталось, а что? – Да так, интересно. Марк, – девочка подняла на него взгляд и глаза её заблестели от набежавших слёз, – почему мама меня так не любит? Что я ей сделала? Он шагнул ближе и привлёк её к себе, гладя большой ладонью по голове. Леона тихо шмыгала, уткнувшись в ткань пиджака как раз чуть повыше кармана. – О, – раздалось со стороны двери и повернув головы, они увидели Рональда Харрисона, в халате и пижамных штанах, который широко открыв глаза, пятился назад. Леона ещё раз шмыгнула, посмотрела на опустевший проём кухонной двери, вытерла рукой нос и отстранилась. – Наверное, мама права, надо с ним поговорить. И ты тоже прав – я не хочу больше прятаться. Профессионалы прячутся только тогда, когда это соответствует их замыслу. Ну его в баню, этого Рона. Это мой дом. *** Коридор по обе стороны от кухни был пуст, и Рональда Леона нагнала уже у подножия лестницы, в холле первого этажа. – Эй, подожди! Он обернулся через плечо и нехотя убрал ногу с первой ступеньки. Леона остановилась и снова оттянула ткань футболки с мокрым пятном от растаявшего инея на груди. Совсем плоской груди. – Я, э-э-э… Ну, вот, когда дошло до разговора, у неё не осталось ни одной мысли. О чём она вообще хотела с ним разговаривать? Леона подняла голову. – Э-э-э… Как с ним вообще можно разговаривать, если сочетание его черт лица – длины и формы носа к разлёту бровей, разреза глаз к линии подбородка – не способствовали её мыслительной деятельности? А движение, которым он отбросил волосы с глаз, просто закорачивало нейроны в её мозгу… Нет, лучше не смотреть. Леона отвела взгляд и попробовала снова: – Я, это, извиняюсь… За… За то, что сбежала. В Репроцентре. Она бросила короткий, очень короткий взгляд, и увидела, что Рональд смотрит на неё сверху вниз, как на букашку. – Я… запаниковала. Не привыкла я ко всем этим больницам… Прости. Рональд продолжал молчать. Светлые волосы снова упали на лоб и на воротник халата, когда он опустил голову. На лбу появилась вертикальная складочка, когда он нахмурился, будто к чему-то прислушиваясь. – Эй, – ещё раз попробовала Леона. – Ты не сердишься? Парень покачнулся и медленно осел на ступеньку, приложившись по дороге головой о перила. – Эй, ты чего? – Да муторно, что-то… – пробормотал он. Леона отвела руку, которой он схватился за лоб, и увидела на своих пальцах каплю крови. – Марк! – Здесь я. Иди вперёд, откроешь дверь в его комнату. *** Всё вокруг кружилось, покачивалось, и было очень неправильным. Стены проплывали мимо, светильники на них, уже наполовину знакомые и от того ещё более чуждые, тоже отъезжали назад с плавным покачиванием. Звуки растягивались и были неузнаваемы. Рональд вдруг ощутил, что его… несут на руках. Он дёрнулся, вырываясь, но его сжали сильнее, повернули, оставив ряд светильников позади, положили на мягкое, и тут же щёлкнул, загораясь рядом, неяркий свет прикроватной лампы. В поле зрения появилось встревоженное лицо девочки, она смотрела на него, прикусив губу, а потом протянула руку и положила ему на лоб. – Марк, что это с ним, а? – Головой долбанулся, но это не страшно, всего лишь царапина. Рональд прикрыл глаза, чтобы лицо девочки и мелькающий на заднем плане громила перестали покачиваться и не отвлекали его от ощущения маленькой тёплой ладони на его лбу. Такой восхитительно тёплой! – А почему он такой холодный? И… липкий? – Вчера, после Репроцентра, он так и не выходил ужинать, и… – послышался шелест покрывала, чуть качнулась кровать, когда Ставински опёрся, заглядывая под неё, и лёгкий звон стекла о стекло. – Ага, а вы два сапога пара! Похоже, все пропавшие бутылки здесь. Пустые. Леона, да он законченный алкоголик, ты уверена, что он тебе нужен? Ответа не было, только пальцы девочки слегка погладили лоб Рональда. От её руки шёл тонкий и нежный аромат лаванды. От этого слабого, едва заметного запаха у Рональда потеплело в животе и это тепло стало распространятся вверх, в сторону сердца. Ставински рядом вздохнул. – Два, блин, затворника, на мою голову. Ты хотя бы хлеб к мороженному фаршу прихватывала, а он – хоть какую-то закуску... – Ага. – На, салфетку, промокни ему лоб… И таблетки от паразитов пойдёшь прямо сейчас выпьешь, раз уж тебе было лень задерживаться мясо обрабатывать! Микроволновку для кого поставили? Это ж, даже не жарить! – Ага, ладно… – Что здесь происходит? Марк? – послышался новый голос. Рональд непроизвольно открыл глаза. В дверях стояла Евангелина. Мисс Хорсривер-старшая. В комнате, кажется, похолодало на несколько градусов, по крайней мере, у Рональда от её голоса пошли мурашки по коже. – Я… Мы… – пролепетала девочка и отдёрнула руку с его лба, а потом, не зная что сказать, прикусила уголок салфетки, вымазанный его кровью. Рональд снова зажмурился. Ну, зачем, зачем она пришла? Всё было так хорошо, так мило! А теперь эта белая мышка – его невеста – опять затыкается, как дурочка, в присутствии матери и убрала от него свою лапку! – Что произошло? Почему у него кровь на лбу? Мистер Харрисон… Рональд открыл глаза, уставившись на прекрасное видение, склонившееся над ним и чуть не застонал от ужаса: от её голоса волны ледяного возбуждения раскатывались по телу, вызывая совершенно неуместную сейчас эрекцию. Он инстинктивно потянулся руками закрыть себе уши и едва остановился, уже коснувшись их – это было бы очень не вежливо. Вместо этого он с трудом сглотнул, смачивая пересохшее горло, и спросил: – Мисс Евангелина… скажите… я могу уехать отсюда? Поучиться? До свадьбы? – Ну, конечно можете, Рональд. Тем более, что это условие было прописано в брачном контракте. – Хорошо… – Но вы же будете навещать нас, время от времени? Не пропадёте сразу на четыре года? Рональд? – Да-да, конечно, – отозвался он, чувствуя, как от её голоса повышается пульс и давление, кажется, тоже. Везде. Он зажмурился. – Не могли бы вы оставить меня одного? Мне надо… отдохнуть. – Ну, разумеется, Рональд, спокойной ночи, – сказала Евангелина. – Спокойной ночи, – пискнула почти неслышно Леона. Ставински ничего не сказал, только хмыкнул и закрыл дверь. «Уеду. Срочно, – подумал Рональд, сжав зубы. – Прямо с утра. Чёрт знает что делается…» *** Несколько часов спустя солнце раскалило равнину на окраине города. Двое мальчишек-подростков брели через заросли высохшей травы, обливаясь потом и собирая на одежду колючки. Вот один из них, худой, долговязый, с кожей тёпло-шоколадного оттенка, остановился и с размаху прихлопнул комара на шее – совсем рядом была река. Ну, как река, она и раньше была не особо широкой, а уж после того, как выше моста её запрудили и отвели в сторону воду, на этой жаре она почти совсем высохла. В оставшихся кое-где лужах и покрытой трещинами корке грязи виднелся неузнаваемый полузатопленный мусор, принесённый течением, и вывелись несметные тучи комаров. Ну, и пахло соответственно: тиной, гнилой водой и помойкой. Мальчишка скинул с плеча лямку рюкзака, достал пластиковую бутылку почти горячей, нагретой солнцем воды и жадно отпил. Потом он глянул на спину своего товарища, покачал головой и спрятал бутылку обратно – вполне возможно, что им придётся бродить тут до самого вечера, такое было уже не раз, или до того момента, как его приятель решит, что на сегодня поиски закончены и пора возвращаться в город. На чём основывались его решения, а так же что именно они искали, ему самому было совершенно не ясно. Он поудобнее закинул на плечо рюкзак, вытер рукавом короткой футболки мгновенно проступивший потом на лбу только что выпитый глоток воды, зачесал пятернёй назад всклокоченные афро-кудряшки и надел кепку. Пора было двигаться дальше. За время остановки его приятель успел уйти вперёд и скрыться за одним из многочисленных невысоких холмов этой равнины. И если бы не треск сухой травы под его тяжёлыми рабочими ботинками, выдававший направление, они могли бы и разминуться. И по этой же причине он не решался надеть наушники и скрасить музыкой это безумное блуждание по жаре в поисках неизвестной цели. Нет, уж, он не мог его потерять! Он сам себе пообещал присматривать за спятившим другом, и он присмотрит! Мальчишка прищурился: солнце, отражаясь от земли светом и жаром, доставало его и под козырьком кепки. Потом он посмотрел на протоптанный в высокой траве узкий проход и принялся карабкаться на пологий склон холма, стараясь наступать на поваленные сухие стебли, чтобы хоть как-то уберечь единственные кроссовки от очередной порции колючек. Знал, что это не особо поможет и вечером опять придётся долго выковыривать их из обуви и штанов, но заставить себя влезть в кожаные ботинки, как сделал друг… Лучше уж лишний час выбирать из кроссовок колючки! Он поднял голову и снова осмотрел след: тот тянулся вверх, до гребня холма и исчезал за ним, тихий шелест и хруст сухой травы слышались оттуда же, друга не было видно. Вот ведь упрямый осёл! Мальчишка-негр прихлопнул комара на потной руке, и сцепив зубы, двинулся вверх по склону. Звать приятеля подождать было так же бесполезно, как и спрашивать что он ищет, в этом он уже не раз убедился за последние три недели. Можно было или молча следовать за ним, поскольку разговаривать тот был не в настроении, или… заниматься своими делами. Однако, когда его друг собирался по утрам в свои блуждания по окресностям, он делал это чуть медленнее, чем мог бы, как бы давая возможность присоединиться к себе, и пару раз даже попался на том, что отводил глаза. Из этого можно было сделать вывод, что ему требовалась компания. Или поддержка. Или помощь, скорее всего, моральная, так как физически он был сильнее и выносливее, но о которой он никогда и ни за что не попросил бы вслух. «Именно поэтому я здесь» – в очередной раз напомнил себе мальчишка-негр и смахнул пот. Его ноги уже дрожали от долгого, хоть и пологого подъёма, футболка на спине, под рюкзаком, была насквозь мокрой, сердце стучало в висках, а голова слегка «плыла» от перегрева. Жарко… Такое же жаркое лето было в тот год, когда он оказался в приюте. Обыкновенный домашний мальчик, живший в небогатом районе, после смерти тётки, с которой у него были пусть и прохладные, но вполне нормальные отношения, оказался в приюте для сирот и это был сущий кошмар. Приют для мальчиков-сирот был той ещё жопой по многим аспектам, начиная от непривычной скудной еды и жёсткого аскетизма (или нищеты?) всей обстановки, до сложной и непонятной иерархии между воспитанниками, в которой он сам, в силу своей беззлобности, оказался на самой низшей из всех возможных ступеней… И одним из воплощённых кошмаров его нового обиталища, как ему в то время казалось, был низкорослый, худой как чёрт, мальчишка-латинос, с незаживающими ссадинами на кулаках и адским презрением к любой опасности и превосходящей силе. Даже там он считался полным психом, и хотя сам редко начинал драки первым, в приюте хватало и других не вполне нормальных, делавших это за него. Каким образом могли сойтись «добрячок-слизнячок» и «бешенный крысёныш» – было загадкой для всех. А дело было так: однажды этот мексиканский «крысёныш» застал его в пыльной и душной приютской библиотеке, где наседающие на новенького враги не догадывались его искать, в силу своей тупости. Он бесцеремонно заглянул новичку через плечо в тетрадь, где тот как раз решал задачу по физике, и приподнял брови. – Ну, ты даёшь, амиго, – присвистнул он. – И как тебя угораздило оказаться в этом гадюшнике? Сюда отправляют только тех, у кого не осталось никаких родственников… Да он и сам не знал, как тут оказался, как не знал и то, что делает в библиотеке этот пацан. "Крысёныш", сидя на полу читал какой-то учебник, потому что кроме затрёпанных учебников тут других книг не было. – Это плохо, Шоколадка, тебе не стоило сюда попадать… – странный худой шкет прищурился, осматривая его, а потом хлопнул по плечу, изрядно напугав. – Ну, ничего, Шоколадка, не бойся. Мне просто придётся за тобой присмотреть. И если ты будешь меня слушаться, то ничего не случится. Какое-то время. А дальше мы что-нибудь придумаем. А сейчас – пошли, заберём твои вещи. Ты переселяешься ко мне. И с тех пор новоявленный друг-покровитель сопровождал его, по возможности всё время, кроме тех случаев, когда дрался, выбивая дурь из тех, кто противился данному положению дел. А такие встречались, особенно первое время. Они кричали им вслед ужасные вещи, от которых его коричневая кожа темнела ещё больше, краснея на свойственный для негров лад, а его низкорослый приятель, усмехаясь, бросал обидчикам: – Завидуйте молча, ур-р-роды… А ему говорил: – Не обращай внимания, Шоколадка. Они просто дебилы и сами не знают, что говорят. Натуральные дебилы, почти все, я читал их медицинские карты… Так всё и тянулось ещё месяца полтора. Приятели появлялись вместе на завтраках, обедах и ужинах, а проглотив положенную им бурду, отправлялись исследовать закоулки чердака, крыши, подвала и чахлого неухоженного сада, окружавшего корпуса приюта и домик для воспитателей. За поржавевшей сеточной оградой до горизонта простиралась равнина, а на единственной грунтовой дороге, ведущей к приюту, никогда не было машин. Приближалась осень и новичок с нетерпением ждал её, надеясь, что начнутся хоть какие-нибудь уроки. Их спокойная жизнь кончилась очень внезапно: просто однажды, после вечернего обхода воспитателей, их спальню закрыли на ключ. Снаружи. И они не смогли выбраться на чердак, где всё это время ночевали на спрятанных в уголке покрывалах. Почему приятель так на этом настаивал он не спрашивал, и теперь с удивлением смотрел как тот мечется по комнате и шипит непонятные ругательства на испанском. Потом он надолго замер у окна, вцепившись в толстую железную решётку. Возле домика воспитателей остановились несколько крытых фургонов и легковых машин. Сквозь ветви чахлого сада мелькали ручные фонарики, свет фар, слышались весёлые мужские голоса и смех. – Шоколадка, ты мне веришь? Будешь делать, как я скажу? У нас есть шанс, но небольшой и это будет трудно… Малыш-латинос влез на стул и тихо провернул лампочку, теперь она висела в патроне, но больше не загоралась. Потом друг уложил его на панцирную сетку кровати, сверху матрас и заправил постель, небрежно бросив одеяло не до пола, но как можно ниже. То же самое попытался проделать и для себя, с той лишь разницей, что помогать ему уже было некому. Долго ли продолжалось это безумное ожидание в подвешенном состоянии мальчишка-негр потом вспомнить не мог. Тело болело, пережатое железной сеткой, неподвижность и волнение просто сводили с ума. Некоторое время он отвлекался тем, что пытался вычислить как распределяется вес и давления на тело в местах соприкосновения его с каркасом и проволокой сетки… Перед глазами плыли цветные схемы со стрелочками вектора приложения сил и обозначениями, они двоились, меняли цвет и наползали друг на друга… Возможно от волнения он частично терял сознание, потому что смутно помнил отдалённый грохот открытой двери, щёлканье выключателя, яркое скольжение луча фонаря под кроватью, высветившее трещины в старой краске и комки пыли… Потом удаляющиеся шаги… Отдаляющиеся крики… А потом – боль от занозы в щеке, всё забивающий запах пыли, какое-то слабое пощипывание, от которого рой кусачих огненных муравьёв расползался по рукам и ногам. Он застонал, чихнул и заплакал от боли. – Шоколадка, ты жив, брат… – послышалось подозрительное сопение и шмыганье в темноте. – Нам надо выбираться, а ты слишком тяжёлый. Ползи за мной! И они поползли. Сначала, до порога комнаты, по-пластунски, потом, когда кровообращение чуть восстановилось, на четвереньках по коридору, мимо пустых спален, потом, пригибаясь, по саду, в противоположную сторону от голосов и машин. А когда они перелезли забор и устали бежать куда глаза глядят по едва освещённой скудной луной траве, он остановился, опираясь на колени руками и прохрипел: – Что… Кто… И такой же скрюченный пыхтящий силуэт рядом с ним ответил: – Ничего, Шоколадка… Не могло же нам везти вечно… Нам просто пришлось сбежать раньше… – Ты мне не доверяешь?! Почему ты просто не скажешь?.. – Я просто сохраняю твою картину мира… блаженный ты наш. Ничего, Шоколадка, нам просто надо будет вести себя тихо и пожить самим по себе, не привлекая внимания. А потом тихо получим паспорт – и всё. Мы справимся. И они справились. Вместе добрались через два штата в родной город мальчишки-латиноса. Вместе стали выступать с песнями на улице, отстукивая ритм на пустых коробках. Вместе ютились сначала в брошенных домах, а потом сняли одну на двоих убогую квартирку, осталось только дождаться шестнадцатилетия, получить паспорта и искать работу получше, чем уличные песни, но тут… приятель связался с компанией байкеров. Вернее, не настоящих байкеров, а скучающих придурков, которым нечего делать. Он стал пропадать с ними, и ладно бы, уличным выступлениям это никак не мешало, но три недели назад он резко переменился – ходил, как живой мертвец, о том, чтобы петь и речи не шло – завидев его лицо все прохожие переходили на другую сторону улицы. Несколько раз он исчезал и возвращался вечером весь в пыли и колючках, видно бродил за городом, и что самое плохое, решил заняться новым способом заработать – нанялся грушей для какого-то боксёрского клуба. А возможно, это был такой завуалированный способ самоубиться. «Именно поэтому я здесь» – в очередной раз напомнил себе мальчишка-негр и отогнал комара. Они тогда здорово поскандалили, впервые за время знакомства. Если это можно так назвать. Это он вполголоса ругался, пока тащил приятеля из этого клуба, перекинув его руку через плечо. Это он ворчал, застирывая на квартире их футболки от крови своего друга. Это он шипел и матюкался, пока обтирал его мокрым полотенцем и смазывал мазью, которую пришлось купить на деньги, отложенные за квартирную плату. Это он, бегал по комнате, размахивал руками и орал, доказывая другу, что тот просто придурок, непонятно с какой такой стати гробящий свою жизнь и ещё больший придурок, если думает, что он ему это позволит. И что с этого самого момента он будет круглосуточно за ним присматривать, даже если тот, гад такой, будет продолжать с ним не разговаривать и ничего не объяснять! А этот безмозглый гад только отвернулся к стене и скорчился, обхватив рёбра руками и ничего не ответил, однако, на его лице мелькнула кривая улыбка. А когда он отлежался и начал хромать по квартире, не шипя на каждом шагу, они стали вместе выбираться за город. Это тоже было не ахти, какое удовольствие, однако несомненно лучше, чем давать себя убивать в клубе. По крайней мере, казалось, что у его друга появилась цель. Вершина холма оказалась под ногами внезапно, и парень даже пошатнулся от того, что ему открылось. Метрах в ста, вниз по склону, начинался берег полузасохшей реки, и до самого берега чёрный лишайник выгоревшей до самой земли травы источал тревогу и запах гари. А между верхушкой холма и рекой торчала пятнистая коробка обгоревшего трейлера. Сердце мальчишки от этого вида ухнуло вниз. А потом ухнуло вторично, когда он заметил валяющийся у его ног рюкзак друга и примятый, на хрупком чёрном ёжике травы, след ног, ведущий к трейлеру. Спотыкаясь и едва не падая, он тоже помчался вниз. Вход в эту обгоревшую железяку оказался с другой стороны и довольно высоко. Возможно там были ступеньки, но они сгорели. Когда он, пыхтя и отдуваясь ввалился внутрь, то за тощей спиной друга, извазюканного в саже как чёрт, не сразу разглядел на что тот смотрит. Впереди, на межкомнатной стене трейлера, алюминиевой и не пострадавшей от огня, какими-то толстыми, потрескавшимися от жара линиями был сделан рисунок – сидящая полуобнажённая девушка с длинными волосами и поднятой к ним рукой. Стоящий впереди парень обернулся. На его худом, покрытом густой копотью лице со всклокоченными волосами, от чёрных глаз со слипшимися ресницами протянулись по щекам тонкие дорожки чистой смуглой кожи.