Назови моё имя

Он проснулся от звука включённой в ванной воды. В однокомнатной квартирке любой звук был отлично слышен в каждом углу. Феликс открыл глаза: по небрежно побеленному потолку скользили первые лучи солнца. Квартирка была убогая. Последний, четвёртый этаж почти заброшенного социального дома, всего с двумя-тремя соседями: кому захочется селиться в продуваемой сквозняками щелястой бетонной халупе на самой дальней окраине? До центра города, где была Академия приходилось идти пешком около часа, если Леона назначала встречу, а немногочисленный городской транспорт в этот район вообще не ходил – не для кого. Феликс встал с матраса, расстеленного в углу комнаты и поддёрнул спортивные штаны, в которых спал. Влез ногами в дешёвые резиновые шлёпанцы, майку, и не найдя своей рубашки, накинул свитер и завязал рукава узлом на груди – в комнате было прохладно. По дороге в туалет он остановился в прихожей. На кривой полочке под треснувшим зеркалом валялся пустой рюкзак Тэт, на полу были её сапоги. Чёрная кожа была влажной от росы, на подошву налипли песок, травинки и один мокрый жёлтый лист. На одном из двух гвоздей, вбитых вместо вешалки, висела куртка. Феликс взялся за отворот и провёл пальцами по внутренней поверхности – куртка ещё хранила тепло и едва уловимо пахла растворителем для нитрокрасок, толстая ткань, имитирующая кожу, была на самом деле кевларовой. Едва у них появились деньги, Тэт приобрела такие куртки себе и Феликсу в первую очередь, взамен той, что сгинула в реке во время их поспешного бегства два года назад. Управившись с самыми неотложными утренними потребностями, Феликс пошлёпал на кухню. На столике лежала связка бананов с почерневшими шкурками, пачка печенья, шесть йогуртов в одной упаковке, плитка шоколада и две луковицы. Это для него. Он усмехнулся, потыкав луковицы пальцем, и даже поднял одну за хвостик, прикидывая как их употребить – из посуды у них были только несколько одноразовых пластиковых тарелок, пара таких же ложек и железный складной нож Тэт. Феликс покачал головой и опустил луковицу обратно. Для себя Тэт принесла четыре рыбных консервы, единственным сомнительным достоинством которых была только дикая калорийность. Однако, отвратный запах этих генетически модифицированных созданий разводимых на рыбных фермах был таков, что даже щедро залитое до верху банок масло не приглушало вони. Где Тэт находила эту дрянь для подкормки государством бомжей, он даже представить не мог. Обоняв этот запах в первый раз, его аристократический желудок вывернуло на пол, и есть эти консервы Феликс отказался даже под страхом голодной смерти. Тэт тогда поворчала о его личной непереносимости, и что это странно, и она такое первый раз видит, для себя же считает эту еду оптимальным вариантом из-за калорийности, которая больше чем в мясном белке и шоколаде. И Феликс тут же, громко согласился всю жизнь, каждый день, есть шоколад. Конечно, если он будет перемежаться овощами и фруктами. Усмехнувшись воспоминанию, Феликс достал пару печенек и, похрустывая ими, подошёл к окну. Восходящее солнце заливало лучами равнину на окраине города, куда выходили окна их квартирки. Бурая ноябрьская трава кое-где серебрилась от инея, низкая дымка холодной влаги вилась между редкими кустами чертополоха, поднималась, нехотя испарялась под лучами солнца, окутывая даль полупрозрачным флёром. При всём аскетизме каждого их временного жилья, напоминающего Феликсу тот трейлер, где прошло их первое свидание, один общий признак всегда соблюдался: Тэт выбирала те квартиры, развалины, мотели и отели, окна которых выходили на восток и юго-восток. И ничто не должно было заслонять свет в первую половину дня. По утрам у них дома всегда было красиво. В ванной выключилась вода и скоро шаги Тэт прошлёпали в комнату. Феликс улыбнулся. В вопросах гигиены его подруга тоже была своеобразна. Она весьма трепетно относилась к чистоте тела и волос, предпочитая смывать пыль и грязь ежедневно, в любых условиях. К загрязнению одежды была более терпимо настроена, а к комфорту, в котором приходилось принимать водные процедуры, она подходила сугубо утилитарно и без сантиментов. Ни одной лишней секунды под душем и никакой разницы между тёплой и ледяной водой, как он однажды выяснил, поторопившись присоединиться к ней в ванной. Впрочем, когда им удавалось остановиться в более-менее приличных отелях, Тэт ничуть не возражала против его экспериментов с плавающими свечами, пеной и лепестками роз, но смотрела на них с недоумением, и сама повторять не пробовала. Да и вообще, вся инициатива в придумывании романтических, эмоциональных или сибаритских аспектов их жизни целиком принадлежала Феликсу. Он доел печенье и вернулся в комнату, однако, остановился на пороге, любуясь открывшимся зрелищем. Тэт сидела на стуле, спиной к окну и расчёсывала волосы. Это была важная процедура, которую прерывать не следовало. С длинных, до пояса, мокрых чёрных прядей капала на пол из-под расчёски вода. Пропавшая рубашка Феликса потемнела на её плечах от впитавшейся влаги. Он хмыкнул, подошёл к Тэт и сел на пол у её ног. Провёл пальцем по её бедру и колену. Гладкая атласная белая кожа, которая так и не поддалась загару за два года их странствий по южным штатам и Мексике, была тёплой и без пупырышек. Феликс передёрнул плечами и натянул свой свитер – в комнате вряд ли было больше шестнадцати градусов. Среди странностей Тэти, которые его интриговали, была и эта – она никогда не покрывалась гусиной кожей и не потела, оставаясь тёплой и шелковистой, в какой бы агонии любовной страсти ни находился он сам. И депиляция ей не требовалась. Феликс снова провёл по её ноге и посмотрел на кожу вблизи: мелкий рисунок пор, складочки, едва просвечивающий рисунок вен, но ни единой родинки и ни единого волоска на теле, кроме ресниц, бровей и длинных, по пояс, волос. Как это может быть? Он поднял голову – лицо Тэт было спокойным и отрешённым, как всегда при утреннем расчёсывании в лучах солнца. Тёмная волна волос на фоне сияюще светлого окна казалась слегка полупрозрачной и… Как будто маленькие, едва заметные при ярком освещении искорки прокатывались по всей длине вслед за расчёской. Электризация? Но… на мокрых волосах? Наверное, показалось. Он снова посмотрел на её лицо: большие тёмные глаза под густыми ресницами наполовину прикрыты и тени больше не залегают под ними, красивые губы в форме лука снова стали полными. Он вспомнил то страшное зрелище, которое открылось ему на рассвете три месяца назад, когда они приехали в город после разгрома полицейского участка. Тогда лицо Тэт напоминало ему обтянутый кожей череп, а движения – дёрганный ритм богомола. Вспомнил её слова: «Когда взойдёт солнце, мне станет лучше…». И действительно, они сидели в пыльной траве под деревом и на её растрёпанные по спине волосы светили лучи восходящего солнца. И за те пару часов, что они там сидели, её кожа стала не такой тонкой и сгладила выступы скул, губы из потрескавшихся прямых щелей стали просто обветренными, синюшная чернота вокруг глаз стала просто тенями крайне уставшего и не выспавшегося человека. Лицо Тэт из пугающей маски мумии превратилось в нечто больное, замученное, но вполне человеческое. Феликс коснулся шеи, куда она тогда вогнала множество уколов со своей кровью и передёрнулся от воспоминаний. Да, солнце ей определённо помогало… – Замёрз? – спросила Тэт. – А ты нет? Пойдём под одеяло, погреемся. – Ещё немного. А то всю постель замочу волосами. – Ага, это только мою рубашку можно! – он привстал, сдвинул широко расстёгнутый ворот рубахи, обнажив ей плечи и шею. Кожа была гладкой и изумительно тёплой. Потом подтянул по полу поближе матрас, достал блокнот, ручку и сел рисовать. – Куда ты ходила? – спросил он. – Твоя куртка пахнет ацетоном. Тэт помолчала, но потом ответила: – Рисовала на стенах. Баллончиком. Феликс кивнул и продолжил чёркать в блокноте. Странное отношение к рисованию было очередной «заморочкой» подруги. Он находил листы бумаги, покрытые карандашными рисунками Тэт в стиле гипер-реализма, как фотографии: яблоко, мобильник на столе, портрет самого Феликса или незнакомых людей, пейзаж из-за окна… Или другие рисунки, на которых те же предметы изображались сухо, как схема или чертёж. Они валялись где попало, комкались Тэт и сжигались. А ещё он частенько заставал её за разглядыванием его блокнота с набросками. – Что не так, Тэти? – спросил он однажды. – Творчество, – пробормотала она, откладывая его шуточный шарж со своим портретом. – Я могу скопировать, но не утрировать. Где грань и мера абстракции, на которой надо остановиться? Почему мы на это не способны? – она отложила блокнот и ушла, а Феликс лишь сочувственно вздохнул и продолжал наблюдать за её попытками выразить себя визуально: красками, карандашами, мелками, и вот, теперь, баллончиком на стенах. А ещё он тогда подумал кто такие «мы», о которых она говорила, но спрашивать, конечно, не стал. – Феликс, расскажи мне о своей маме. – Что, опять?! – с наигранным возмущением улыбнулся он. – Кажется, я рассказал уже все семейные байки, которые знал. – Ну, пожалуйста! Расскажи ещё. Феликс снова невольно улыбнулся и опустил голову к наброску, над которым работал. Наряду с рисованием, разговоры, вернее, его рассказы о семье были ещё одной «значимой темой». В частности, о его матери Тэт могла слушать бесконечно, в любое время дня и ночи. – Хм, ладно. Но ничего нового ты не услышишь, всё это я уже рассказывал. Она кивнула, продолжая расчёсывать волосы. Вода с них уже не капала, мокрые пряди тянулись за расчёской узенькими чёрными сосульками под размер зубьев. – Что же тебе рассказать? У меня с матерью всегда были хорошие отношения. Лучше, чем у всех, кого я знал. Мама мне ничего не запрещала, но и не потакала капризам. Я бы сказал, что у нас с ней было ровное, дружеское общение, в отличие от отца – тот всегда имел на меня большие планы и хотел сделать продолжателем своего дела. – Это плохо? – спросила Тэт. – Нет, это нормально. Но ко многому меня обязывало. Работа в банке, пусть на не самой ответственной должности, всё же предполагала чёткое расписание… Изучение экономики, всё это перераспределение финансовых потоков, скучные совещания, унылые вечеринки и светские рауты, где средний возраст присутствующих подбирался к семидесяти… – Его забота о том, на ком тебя женить, – подсказала Тэт. – Да, – он расплылся в улыбке, расслышав в её голосе нотки ревности. – Но это не со зла, просто такая форма заботы. Возможно, немного навязчивой, немного авторитарной, но из самых лучших побуждений. Он хороший человек, Тэт, и по-своему, очень меня любит. Любил. – Почему же ты не хочешь сказать ему, что ты жив? Карандаш Феликса завис над бумагой, пока он раздумывал. – Хороший вопрос… Но, я не хочу. Не хочу возвращаться к той жизни, потому, что она не моя. И, к тому же, я боюсь за отца и мать. Боюсь, что те люди, которые в нас стреляли, будут угрожать им. Если бы был безопасный способ дать матери знать, что я жив… – Только матери? – Отец сильный, он справится с чем угодно, даже с моей потерей, а мать мне жалко. Но безопасного способа сообщить ей такую новость я не знаю. Да и что потом? Видеться с ней тайком от отца? Я действительно не хочу возвращаться к той жизни и подвергать родителей опасности. К тому же, я не уверен как они воспримут нашу с тобой связь. Это своему, хм, бывшему парню ты могла сказать, что мы женаты и всё. С моими родителями такой номер не пройдёт. Они точно поинтересуются документами. А когда выяснят, что их нет… – Начнут заново устраивать твой брак? – Мать – нет, а отец точно начнёт. А моя бывшая, хм, предполагаемая невеста… Леона, я имею в виду, пока что не замужем. Так что, прежде чем радовать отца своим воскрешением, я предпочёл бы подождать пока Леона Хорсривер выйдет замуж. Как минимум. – Логично. А твой друг? Который тогда слал тебе эсэмэски на мобильник? Ему ты не хочешь сказать, что жив? – Рональд? – Феликс отложил блокнот и уставился вдаль невидящими глазами. – Видишь, ли, тут не всё так просто… В предпоследний раз мы с ним виделись примерно недели за две до того, как я с тобой познакомился. Как сейчас помню, что тогда была чудесная летняя ночь… *** Стояла чудесная летняя ночь. Жара ещё не накрыла город, газонная трава и листья деревьев сохранили зелень и свежесть недавней весны. Феликс потихоньку ушёл с показа коллекции летней одежды местного начинающего кутюрье, и из музыки, блеска и шума людских голосов, вывалился в темноту у чёрного хода занятого для этого мероприятия стрип-клуба. Лампочка над входом почему-то не горела, и Феликс остановился, давая глазам привыкнуть к темноте, прежде чем двигаться дальше. Нежно стрекотали сверчки, где-то далеко, в нескольких кварталах отсюда проехала машина, а совсем близко, возле контейнера с мусором, неистово благоухал куст жасмина. Феликс улыбнулся, закурил тонкие, уважаемые в художественной среде сигареты, и направился в противоположную от мусорного бака сторону, чтобы выйти на проспект, ведущий в сторону дома – вызывать машину с водителем в такую чудесную ночь было бы преступлением, и он решил пройтись пешком. Позади хлопнула железная дверь чёрного входа, выпуская подвыпивших посетителей и на секунду опять стал слышен звонкий голос Рози Смит, ведущей какого-то дурацкого молодёжного канала местного телевидения. Сама Рози была милой и обаятельной мулаткой, Феликс даже допускал, что весьма умной, судя по тому, с какой сказочной изворотливостью она комментировала нелепые творения «модельера», по совместительству – сына хозяина клуба, чтобы с одной стороны никого не обидеть, а с другой, всё же снять репортаж для канала. В темноте возле входа раздался громкий смех, зажглись огоньки сигарет, а потом дверь хлопнула, отрезав музыку и голосок Рози, и Феликс ускорил шаг и свернул за угол дома, устав от общения, громких звуков тусовки и нарочитой богемной расслабленности. Выпитое на фуршете вино не горячило, а лишь добавляло очарования, и Феликс скользнул в тёплую темноту этой ночи, как рыбина сквозь ячейку рыбацкой сети – с неимоверным удовольствием. То, что он слегка заплутал в кварталах делового центра, ничуть не испортило ему настроения, наоборот, придало оттенок приключения его скучной, почти взрослой, заполненной офисной работой, жизни. К тому же, он вскоре понял, где находится и, неторопливо покуривая сигарету, пошёл в нужную сторону. Подошвы его туфель тихо шуршали на асфальте, когда он шёл по пустынным улицам. Оранжевые фонари таинственно светили сквозь листву деревьев и отбрасывали под ноги ажурные тени. В голове крутилась лёгкая, но привязчивая мелодия из клуба. Да, а дизайнер одежды из этого парня был очень посредственный, подумал Феликс, одно хорошо – он не хотел продолжать дело своего папочки, а искал собственный путь. Феликс увидел скамейку с чугунной литой спинкой, деревья по обе стороны дорожки с тротуарной плиткой и понял, что забрёл в небольшой сквер. Свернув к ближайшему освещённому зданию, фасад которого был виден сквозь жидкий ряд древесных стволов, он определился с тем, куда его занесло – скромное, но ухоженное двухэтажное здание с лепниной над окнами было банком, в котором вместе со своим отцом работал Рональд Харрисон. У входа стояло насколько легковых машин, а подняв глаза, Феликс увидел освещённые окна на втором этаже и изредка мелькающие на фоне занавесок тени людей. Интересно, может быть, Рональд ещё здесь? Феликс вытащил мобильник и позвонил ему. Гудок уходил за гудком, а трубку не брали. Но когда Феликс уже готов был сдаться, слегка запыхавшийся голос друга внезапно ответил: – Алло? – Рон? – Феликс, конечно, мигом забыл, что он хотел сказать и вообще, зачем звонит. – Феликс? П-привет… На заднем плане была слышна тихая, но довольно визгливая музыка, что-то типа марша, но не успел он об этом подумать, как голос Рона продолжил: – Что-то случилось? Ты где? – Я? Нет, всё нормально… Я, собственно… Стою под дверями банка, где ты работаешь. – Тебя пригласили? – с непонятной запинкой спросил Рон. – Что? Нет, но… Я тут проходил мимо и подумал, что если ты ещё на работе, мы могли бы, ну, не знаю, пойти домой вместе? – Вместе? – спросил Рональд, и Феликс, вдруг осознал, что звучит это довольно двусмысленно. – Ну, нет, не в том смысле! Я имею в виду – просто пойти вместе. Зайти, может, по дороге, выпить что-нибудь. Или поужинать? – Поужинать? – голос друга звучал напряжённо, а этих пауз в разговоре Феликс вообще не понимал. – Слушай, так ты что, прямо тут, у нас под дверями стоишь? – Ну, да… – Подожди, не отключайся, ладно? Я сейчас… Стук мобильника о поверхность стола, визгливые звуки музыки усилились, видимо Рональд вышел в другую комнату и оставил открытой дверь. Шуршание, гул голосов, то ли восклицания, то ли провозглашаемые тосты, и едва слышный сквозь эту неразбериху голос Рональда: – … перерыв! Да прямо у нас под дверями… Вы же не хотите, чтобы стало известно, чем вы тут… Десять минут и без меня обойдётесь!.. …сбежать? В таком виде? …моё дело, как я это объясню. Пока Феликс обалдевал, слушая это, музыка стала тише, а голос Рональда, приблизившись, произнёс: – Фил, ты ещё там? Подожди меня в сквере, я сейчас выйду. Феликс сидел на ближайшей к зданию банка скамейке, а Рон всё не шёл. Сколько нужно времени, чтобы спуститься со второго этажа и выйти? Стрекочущие в траве сквера цикады заглушали воспоминание о визгливой музыке и странном разговоре, услышанном – или подслушанном? – по телефону, а выпитое на фуршете лёгкое вино уже не кружило голову, а отдавало изжогой в желудке. Появление по ту сторону дороги, у входа в банк, фигуры приятеля, Феликс пропустил, а когда поднял взгляд – челюсть его невольно отпала. Рядом с ним, возле скамейки сквера, в бликах оранжевых фонарей и плотной вязи теней, колышущихся от тёплого ночного ветерка, стояла… Нет, стоял Рональд. Его длинные, обычно рассыпанные по плечам светлые волосы были плотно собраны в низкий хвост, серый офисный пиджак был надет поверх белой футболки, а вместо парных к пиджаку брюк на нём красовалась расклешённая, длиной по колено юбка в красно-чёрную шотландскую клетку. Довершали наряд высокие чёрные сапоги с отворотами, дивно смотревшиеся на его стройных ногах. Феликс подобрал челюсть и невольно сглотнул. – Э-э-э… чудесно выглядишь. Это, что, килт? Привет, Рон. – Привет. Да, типа того. Рональд оглянулся на светящиеся окна банка и, переминаясь, добавил: – У нас там… вечеринка. Тематическая. В костюмах. Старик устроил. – Ага… – только и нашёлся что сказать Феликс. – Чума… А я с показа модной одежды. Дональду папочка на вечер отдал клуб под это мероприятие. Помнишь Дональда? Мы как-то пили вместе… Слушай, ты офигенно выглядишь! Тебе бы моделью работать. – Ну, да, так меня старик и отпустит моделью работать… Не у всех такие родители, как у тебя или Дона. Мой старик не такой… Рональд сел на скамейку и сцепил пальцы в замок, в голосе его Феликсу послышалась горечь. А Феликс глаз не мог оторвать от острой коленки друга под красно-чёрной клетчатой тканью, да ещё эти сапоги… Чума… – Слушай, – неуверенно сказал он, – а почему ты своего отца всегда только стариком называешь? Он ведь не старше моего? – Не в этом дело, – бросил быстрый взгляд Рональд и хрустнул пальцами. – То есть – дело не в возрасте. – А в чём? – Феликс смотрел на поникшую осанку сидящего рядом друга и понимал, что разговор сворачивает куда-то не туда. – Я… Скажи мне… Я давно хотел спросить, почему ты подошёл ко мне знакомиться? Тогда, на той скучной благотворительной вечеринке, когда нам было по шестнадцать? Мой старик тогда что-то пожертвовал на больницу и в три раза больше на организацию той тусовки и жрачки для мэра, журналистов и прочих важных людей? – Хм, не знаю… – протянул Феликс. – Моя матушка тогда вдруг вцепилась мне в локоть и пискнула: «Ах, да это же сын Аманды!». Ну, я и посмотрел. Ты был таким потерянным… Помнишь, я рассказывал, что мать мне говорила? Что она, твоя матушка и какая-то Катарина были подругами? Такими близкими, что когда повыходили замуж, подгадали один день, чтобы вместе отправиться в РепроЦентр. Так что, мы точно зачаты в один день. Типа – почти братья, верно? Феликс ободряюще хмыкнул и добавил: – Они мечтали, что их дети родятся в один день и будут всю жизнь дружить. Глупо, да? – Да, наверное… Такие наивные мечты никогда не сбываются. Моя мать умерла. Твоя – долго болела. Эта, третья подруга, о ней что-нибудь известно? – Нет, – покачал головой Феликс. – Она уехала с мужем в другой город и связь оборвалась. А судя по тому, как отразилась беременность на наших… Моя мать до сих пор пару раз в год ходит кровь чистить. Что-то они намудрили в РепроЦентре, в их случае… – Точно, – пробормотал Рональд. – А этот мудила не дал маме денег на реанимацию, после моего рождения. Все вбухал в покупку недвижимости! Рональд резким движением подбородка указал на освещённое здание банка. Глаза его блестели. – Ты спрашивал, почему я не называю его отцом? Вот поэтому – тоже. Но кроме того… Это, конечно, секрет, но пошёл он, со своими секретами! Когда мне было лет шесть, он сказал мне. Сказал, что он мне совсем не отец. – Но… Эм-м-м… – пробормотал Феликс. – Ты уверен? Уверен, что этой информации можно, гм… – Что старый хрыч сказал правду? Надеюсь, что да. Он сказал, что моя мать долго приставала к нему после свадьбы на счёт того, чтобы завести детей. Изводила просьбами и напоминаниями, чтобы он сходил в РепроЦентр и сдал сперму, а он всё обещал и оттягивал, потому что дети ему нафиг были не нужны, нужны были только деньги с её приданного, и в какой-то раз просто сказал ей, что всё сделал. Просто, чтобы она отстала. Или чтобы поставить её в неловкое положение, когда она появится в Центре. – Во, гад! – не удержался Феликс. Рональд кивнул. – А сам не сдавал. Понимаешь? И когда наши мамочки пришли в Центр и им имплантировали нас… Он точно знал, что я – не его сын. – Дела… – пробормотал Феликс. – Поэтому, я думаю, он и денег на лечение ей не дал. Отомстил, так сказать. Убийца… Они посидели несколько минут молча, слушая пение цикад и шелест ветвей под ночным ветерком, только сквер перестал казаться Феликсу милым и таинственным. Скорее, он стал зловещим. – Так вот, – продолжил Рональд, – лет в шесть он мне это выложил и прямым текстом сказал, что я ему никто. И если хочу жить в его доме, есть, одеваться, получить образование, то должен беспрекословно слушаться. Во всём. Иначе он сдаст меня в специальный интернат для ненужных детей. И такого про этот интернат рассказал, что там с детьми делают… Естественно, я обещал слушаться и называть его папой… – Постой, Рон, когда мы с тобой познакомились, ты, кажется, вернулся тогда из какого-то… Пансионата? Интерната? – Частной школы. Два года закрытой частной школы. Тогда мне казалось, что хуже ничего быть не может… – Рональд скрипнул зубами и сжал ладони в кулак. – В общем, хорошо, что ты тогда подошёл ко мне, на той вечеринке. Иначе… Они ещё помолчали. – Ладно, мне надо возвращаться. Веселье в разгаре! – Рональд нехотя встал и натянуто улыбнулся. Феликс тоже встал. При взгляде на друга у него пересохло во рту, а сердце билось где-то возле самого горла. – Рон, – пробормотал он, на сто процентов зная, что на всю жизнь запомнит эту стройную фигуру с хвостом светлых волос, в пиджаке, майке, килте, в умопомрачительных высоких сапогах – ты, это… Встретимся завтра? – Завтра? Рональд смотрел на него и хмурился, что-то прикидывая, а ночной ветер играл выбившейся прядью его волос. Не смотря на юбку, силуэт его был ни разу не женский, а напоминал, скорее, принца фэйри в старо-шотладской одежде. Тени от листвы перемешивались на его фигуре с оранжевыми бликами от горящего в сквере фонаря, а со спины падал холодноватый отблеск от окон банка. – Завтра – нет. В лучшем случае – послезавтра. Буду отсыпаться и всё такое… Ты позвонишь? – Я позвоню, – сказал Феликс. *** – Прости, я обещал тебе историю про свою мать, а получилось – про чужого отца. Хотел – милые семейные байки, а получилось – чужие страшные тайны… – Ты сказал, это была ваша предпоследняя встреча? – спросила Тэт. – А что было на последней? – Что было на последней – это уже другая история, – Феликс медленно вернулся из воспоминаний и посмотрел на неё. – Но, поверь, у меня есть основания не сообщать ему, что я жив. Так будет лучше. – Для кого? – Для него, Тэти. Он избавился от своего старика. Как-то живёт. Приспособился к обществу, хоть я и не знаю – как. Примирился с моим отсутствием. И я не хочу… создавать возможность для возникновения иллюзий романтического толка. – Для него? Но мне показалось… – Тебе показалось. Мне тогда тоже показалось… Но, нет. Нет. Особенно – после знакомства с тобой. Феликс отложил блокнот с наброском и вынул из пальцев Тэт расчёску. Конечно, на зубьях как всегда не было ни одной выпавшей волосинки. Он хмыкнул и расстегнул пуговицу на её рубашке. Потом вторую. Третью… Как он и предполагал, под рубашкой больше ничего не было. Феликс потянул полы рубашки назад, за спину Тэт и связал их там, фиксируя её руки. Любимая игра, когда она как будто бы учила его боевым искусствам, имела много вариаций, но заканчивалась всегда одинаково, то ли потому, что учительница была слишком сильна, то ли потому, что падаван из него был так себе и ему гораздо больше нравилось проигрывать. – Всё правильно? – спросил он, стоя на коленях и заглядывая в её тёмные глаза под насмешливо приподнятой бровью. – Почти, – промурлыкала она и сомкнула ноги за его спиной, прижав к себе. – Что будешь делать дальше? Феликс потянулся и поцеловал её – сначала легко и нежно, потом увлёкся, а потом… Кажется они потеряли равновесие и стали падать вместе со стулом. Феликс грохнулся спиной на матрас с такой силой, что дух выбило. Рядом, на полу валялась разорванная половина его рубашки, а штаны, наоборот, исчезли с тела. Сверху на нём восседала его богиня и, что характерно, его руки опять были так прижаты над головой, что шевелить он мог только пальцами. «Рубашку опять покупать придётся», мелькнула глупая мысль. «Как не вовремя! А если… Леона позвонит… и… ехать… встреча…» Он застонал, не в силах больше сдерживать экстаз молча. «Если вдруг сейчас… кто-то из соседей случайно в доме… подумают, что меня убивают!» Феликс напрягся, но двигаться мог лишь на какой-то миллиметр-другой, и от этого, от полной беспомощности, у него срывало крышу. А вокруг него была буря. Тайфун. Ураган. Чёрные пряди летели по ветру, его голос переплетался с ними, а тело переполнял сладкий огонь… Буря была вокруг, а он был посередине. В центре циклона. В глазу бури. Феликс зажмурился и беззвучно шевельнул губами: «Тэт»… – Милый? Сладость и жар не исчезли, но стали мягче, не грозя немедленным взрывом, и он открыл глаза. Совершенное, белое лицо Тэт склонилось над ним, тёмные потоки волос отделили их от всего мира. Её глаза были тревожно расширены – не разобрать где радужка, где зрачок. И так не вязалось это домохозяйское «милый» с тем диким неистовством, от которого горела его душа и чресла, что Феликс рассмеялся едва переводя дух. – Всё хорошо… И какая, в самом деле, разница, что он всегда оказывается снизу, повержен и побеждён? Разве ему надо кому-то что-то доказывать? Ведь по-настоящему главным является не тот, кто сверху, а тот, кто контролирует ситуацию, а на счёт этого у Феликса не было никаких сомнений. – Продолжай, – беззвучно шепнул он и губы на лице Тэт дрогнули и сложились в улыбку.