Назови моё имя

Леона зевнула и перелистнула страницу конспекта по социологии. Приглушённый верхний свет не способствовал бодрости, и идеально сбалансированная для здоровья мягкость ортопедического матраса кровати была с ним заодно. А может быть, ну её, эту социологию? В доме так тихо и скучно… Марк со своими ребятами уже несколько часов как уехал в аэропорт встречать маму, да, видимо, там и застрял – из-за снегопада (или всё же дождя?) наверняка задержали рейс. А те двое молодых охранников что остались, вели себя тихо как мышки и занимались своими делами в недрах особняка. Леона снова зевнула. Можно было, конечно, пойти в гостиную и посмотреть телевизор – всё-таки, канун Рождества, но только представив объём яркости и натужного веселья, которые неизбежно обрушились бы на неё с экрана, она перевернулась на спину, прикрыла лицо раскрытой тетрадью и удовлетворённо прикрыла глаза в благословенной тишине своей комнаты. И тут зазвонил телефон. Не открывая глаз, Леона нашарила его на прикроватном столике и сунула к уху, под раскрытые страницы конспекта. Проверять, кто именно ей сейчас звонит, было слишком лениво. Всё равно через секунду узнает. – Эй, Кролик, ты спишь? – Питер? Не сплю. – Врёшь, у тебя голос сонный. Проснись. – Чего тебе, Пит? – У меня один вопрос. Ты очень дорожишь Диего Рамиресом? Леона открыла глаза и сняла тетрадь с лица. – Что? С чего это такие вопросы? – Я понимаю, Кролик, сегодня праздник, подарки под ёлочкой и семейный ужин, но дело вот в чём. Я с Даной и Сэмом стоим под окном полицейского участка. Диего внутри, но внутрь нас не пускают. Но то, что мы слышим, это… herovo. Надо вытащить его оттуда и до утра это не ждёт. Леона! – Да? – Ты можешь что-нибудь сделать? – в трубке было слышно тяжёлое дыхание Пита и непривычные для него, жалобные интонации. Леона села на кровати и откинула упавшие на глаза волосы. Почему она думала, что флегматик Пит не способен составить в разговоре больше, чем три или четыре слова подряд? И, называл ли он её до этого хоть раз по имени? Леона перехватила мобильник и прижала его к другому уху. – Насколько всё действительно плохо? Я этих твоих русских словечек не понимаю. Несколько секунд тишины и Питер ответил: – Очень. Я уже звонил в одно место, но меня послали, видимо, там уже празднуют, debilu… А звонить в полицию и жаловаться на полицейских, это, сама понимаешь… – Номер участка? – Шестнадцать. – Как проехать быстрее? – Лови карту, я обозначил маршрут. Если не тормозить на светофорах, то от вас это всего минут десять! – Ясно. Давай карту. Леона соскочила с кровати и распахнула шкаф. На покрывало кровати полетел – спасибо, Феликс! – один из «парадных» наборов одежды и стоящие под ним белые сапоги на каблуке. Когда всё это оказалось на ней, Леона надела длинную низку жемчуга и, секунду поколебавшись, сунула в карман брюк весь, на данный момент, страховочный запас успокоительного – четыре маленьких голубых таблеточки. Мобильник пискнул и засветился иконкой принятого сообщения. Леона вдохнула, медленно выдохнула, и отправилась искать в недрах дома свою охрану. *** Всю дорогу до полицейского участка Томас проехал сжав зубы и мстительно давя на педаль газа хорсриверской машины. Рядом, на переднем сиденье был такой же злой и насупленный Мэт. Томас бросил взгляд в зеркальце заднего вида на пассажирку и снова утопил педаль газа в пол. Ох, уж эта девчонка! Томас к ней вполне хорошо относился, ровно, вежливо, профессионально, как и учил их начальник охраны. С этой семьёй Том работал уже полтора года и после всех бесчисленных походов по бутикам, ювелирным салонам, привозов и забираний из Академии он полагал, что неплохо знает хозяйскую дочь. До сегодняшнего вечера! Сегодня это бледное чучело выползло из своей плюшевой пижамки и явилось на пост охранников их шантажировать! Когда Леона явилась в девятом часу вечера к ним в комнату отдыха при полном параде, парни слегка обалдели. Одно дело таскаться по магазинам и помирать от тоски пока она что-то мерила за ширмой, и другое дело увидеть вдруг перед собой совершенно незнакомого человека, похожего на прежнюю гусеницу лишь чертами лица и неровной волной волос цвета выгоревшей соломы. Справедливости ради, надо сказать, что вначале она пыталась своих охранников уговаривать. Объяснила, что её друг попал в полицейский участок, что родителей у него нет и приехать за ним и вытащить, кроме неё, некому… Напрасный труд! Если сам Томас только молча покачал головой, Мэтью начал шутить, и довольно плоско. Нет, он был, конечно, прав, и на счёт того, что им приказано мистером Ставински находиться в особняке, а ей – не покидать пределов дома, и в том, что если какому-то придурку малолетнему хватило ума загреметь в полицию, то это его проблемы, а не их… Прав, но… Леона покраснела, глянула на табло электронных часов на стене и снова попросила помочь ей, чисто по-человечески, она, мол, никак не может бросить друга в беде… Не успел Томас придумать как повежливее отвертеться, как Мэт, так и не поднявшийся при её появлении со своей раскладушки, сложил руки на груди и сказал: «Нет! И хватит уже нам голову морочить!». Подмигнул Тому и добавил: «И если ты сейчас же не пойдёшь спатаньки в свою кроватку, я расскажу хозяйке, что ты припёрлась на ночь глядя, вся такая нарядная, в комнату к двум парням, ага? И что будет?». – А что будет, – спросила Леона, глядя в пол, – если я сейчас поднимусь в свою комнату и выпущу себе кровь? Не до смерти, но комнату всю перемажу. И записку оставлю, что вы виноваты? Мэтью сел на раскладушке и насмешливая улыбка сползла с его лица. – Она же это не серьёзно? – спросил он Тома. – Может, связать её? И пусть потом мать с этой психованной разбирается… – А если она ещё месяц не приедет? – спросила Леона. – Опять передумает на полдороги, так уже не раз было. Так и будете меня месяц связанной держать? И с заткнутым ртом? И как вы это Марку объясните? А если рот не заткнёте, то я сама ему объясню. Свою версию. Вы знаете за что Марк Джейка уволил? За то, что тот лапал меня. А что будет если я скажу, что вы меня не только лапали? Долго ли вы после этого проживёте? Охранники переглянулись. – Я не хочу с вами ссориться, ребята, но вы забыли своё место. И кто в этом доме главный. Тот, кто пойдёт со мной забирать из полиции друга будет «моим человеком», а своих людей, как вы видите, я всегда защищаю. Ну, а кто не пойдёт… Хм, не лояльные мне охранники мне не нужны. Я пойду в холл, а у вас есть минута на размышление и на сборы. Оденьтесь в свои гробокопательские костюмы и возьмите какое-нибудь оружие, дубинки или шокеры, что ли. Она коротко им кивнула и вышла, колыхнув при повороте кружево воротника, фалды белого «пиратского» камзола и низку жемчуга. Парни молча переглянулись и начали спешно одеваться. *** Не успела машина полностью остановиться, как Леона уже выскочила и, с чавканьем разбрызгивая белыми ботфортами снежную кашу, понеслась под стены полицейского участка. Томас лихорадочно сдёрнул страховочный ремень и провалился туфлями – ботинки надевать было некогда, блин! – в обжигающе ледяную лужу едва не по щиколотки. За спиной хлопнула дверца и раздалось шипящее чертыхание Мэта. Прибыли. То, что это то самое место, было понятно сразу. Несколько щербатых бетонных ступенек крыльца, вывеска полицейского участка, находящегося в общем ряду жилых домов, скудно освещённая улица с ужасным, как он успел убедиться, асфальтом – не самый благополучный район их города, ближе к окраинам. Под высоко расположенным окном первого этажа, закрытым горизонтальными жалюзи, жались несколько фигур, к которым и понеслась подопечная. Томас выбрался из лужи, скрипнул зубами и направился следом. – Что здесь происходит? – рыкнул он, ощущая под тонкой подошвой туфель хруст и скользкие осколки стекла. Из окна участка, прямо над его головой, неслись шум и нецензурная ругань. Том по очереди глянул на присутствующих: Леону, вцепившуюся за локоть худого блондинчика с дурацким хвостиком, растрёпанную рыжую девушку с мокрыми ресницами, бледного до серости, постоянно облизывающего губы, пацана-негра. – Нас не пускают, – первой совладала с собой рыжая. – А они там… – Это незаконно – закрывать изнутри участок и не пускать граждан, – добавил блондинчик. – Они там… его убьют! – по серым щекам негритёнка потекли прозрачные слёзы. – Прямо сейчас убивают! – Том, мы сможем открыть дверь? – глаза Леоны в свете тусклого фонаря были пустые, как стёклышки. Мэт уже стоял на крыльце и, дёрнув пару раз ручку, кивнул Тому: – Как только будете готовы. – Секунду! – Леона вскинула ладонь вверх и, достав что-то из кармана штанов, бросила в рот. Едва слышный скрип на её зубах заглушили новые вопли из окна, но глотательное движение Том увидел. – Роли! – объявила она и ткнула пальцем в рыжую девушку. – Ты – причитай и дави на жалость. Ты, – жест в сторону негритёнка, – показательно снимай на телефон, если что, я тебе потом другой куплю. Ты, – палец указал на блондина, – тоже снимай, но не попадайся. Ну и… сам знаешь. Я – буду истерить, так что не удивляйтесь. Мэт! – Что? – отозвался с крыльца Мэтью, челюсти его уже двигались, пережёвывая жвачку, как с ним всегда было в драках и на тренировках. – У тебя роль тупой гориллы-охранника: всех пугай, но не давай причинить нам вред. Если получится. Том! Томас приподнял брови, глядя почти в макушку этому мелкому командиру, что столько времени прикидывался пай-девочкой. – Ты у нас – Голос Разума. Переговорщик. Разруливай, убалтывай, шантажируй, но выведи нас оттуда, особенно – Диего. Особенно его. Ты понял задачу? Леона покосилась на окно, на котором были жалюзи, но не было стекла, и Том покосился тоже. То, что он слышал, гнало адреналин по венам. – Почему я? – всё же спросил он. – У тебя лицо умное. И голос внушительный. И рост. Всё, пошли! Мэтью несколько раз саданул в область замка пяткой и выбил дверь. *** Едва только они вломились в участок, как Томас тут же пожалел об этом. Он не только не хотел находиться в этой параллельной реальности, но и сразу вспомнил, почему он, один из лучших выпускников полицейской академии ушёл из полиции через месяц работы. Чтобы не видеть таких ситуаций. В маленьком квадратном помещении участка стояли несколько столов с устаревшими моделями компьютеров и сплошь заваленные бумажными папками. По левую сторону от входа часть стены от пола до потолка занимала решётка, отделявшая общее помещение от камеры для задержанных. Двое полицейских сидели за столами: один, склонившись над раскрытой коробкой аптечки, лепил себе на тыльную сторону ладони пластырь, второй сидел, закинув ноги на столешницу и сложив на груди руки, он смотрел в сторону решётки, на лице его была мина мстительного удовлетворения. Томас повернул голову. В камере для задержанных шла свалка. И весь шум, ругань и угрозы неслись оттуда. Том, по инерции их лихого вторжения прошёл ещё несколько шагов, прежде чем заметил окровавленную человеческую руку, которая держалась за прут решётки возле самого пола, а рассмотрев подробности происходящего, просто примёрз к полу. И, судя по тишине вломившихся вместе с ним детишек, они тоже всё рассмотрели. А потом раздался непривычно высокий голос Леоны: – Эй, вы! С ума сошли?! Вы попортите мою собственность! Что-то негодующее вякнули полицейские, но их перекрыл рык Мэта и, наверное, удар его дубинки по столам, судя по разлетевшимся листам бумаги: – Руки от охраняемого объекта, суки! Частная охранная фирма! И снова почти визг Леоны: – Вы его угробите, debilu! А курсовую мне кто писать будет, вы что ли?! И конкурс в Академии, уже весной! Да он теперь в больнице до лета проваляется, если вообще не сдохнет! Я заплатила за его мозги и я хочу получить свой товар! Задним планом шло бормотание негритёнка, причитания рыжей и возмущённые восклицания полицейских. И снова пронзительный голос маленького чудовища, как только она себе горло не сорвала? – Не советую, господа, Мэт у нас психованный, после армии. А этот не отвертится, пока не отработает взятые у меня деньги! Томас, вытащи его, наконец, мне не нравится находиться в этом пошлом месте! Тома слегка попустило и он шагнул к решётке. Просунул сквозь прутья руку и складной дубинкой изо всех сил огрел по голове того, кто своей тушей закрывал мелкую фигурку на полу. Потом включил в рукоятке шокер и потыкал искрящейся бенгальскими искрами резиновой тростью всех, до кого смог дотянуться. И только после этого опустил взгляд. Рыжая девчонка уже сидела на коленях у решётки, вцепившись в окровавленную руку на железном пруте, и кусала губы. Томас выдохнул, когда лежащий пацан, за которым они приехали, пошевелился, и позволил себе отвернуться, в самое ближайшее время тому уже ничего не грозило – после шокера весь сброд, который ещё был на ногах притих и отшатнулся к стенам, вне досягаемости от электро-дубинки. На полу, от прочих обитателей камеры остался неподвижный толстяк и несколько помятых фигур, стонущих, поскуливающих и держащихся за разные части тел: что там с ними приключилось, Тому было выяснять недосуг, но, по крайней мере, все они были одеты… Он обернулся к залу. Весь пол полицейского участка устилали сметённые со столов листы бумаги с отпечатанным текстом, фотографии, пластиковые и картонные папки, опрокинутые стулья, сорванные со стен плакаты и упавшая вешалка с форменными куртками. Низенький и лысоватый полицейский с толстыми щеками танцевал с худым, но высоким негритёнком, пытаясь отобрать у него телефон и не поскользнуться на раскатившихся ручках и карандашах. Пацанёнок испуганно верещал о правах человека, гласности, и перекидывал мобильник из руки в руку, вытягиваясь как можно выше, заклеенная белым пластырем пухлая ладонь полицейского мелькала чуть выше его кудрявой афро-американской макушки. Блондинчик с дурацким хвостиком тоже снимал на телефон, но странно жался в самом углу, возле входа, прилипнув к стене под самой видеокамерой, только водил объективом то туда, то сюда. Мэтью стоял перед Леоной, загораживая её от второго, более высокого и крепкого полисмена, рука которого лежала на кобуре с пистолетом. Выражение лица у Мэта было самое зверское, в руках подрагивала длинная трость-дубинка с трескучими синими искрами на конце. Из-за его плеча светлые глаза Леоны оценивающе полоснули по Тому сверху вниз и обратно – будто лёд за шиворот бросили – и она приподняла белую бровку, напоминая. Ах, да, основная задача… Томас протянул руку и тяжело опустил её на плечо неосторожно стоящего к нему спиной полицейскому с пистолетом. И сжал. – А теперь, давайте поговорим. Но для начала – дайте мне ключ от камеры… *** Том пошевелил пальцами ног, отвлекаясь ощущением холодного ледяного скольжения мокрых носков о кожаные подошвы туфель, от текущего положения дел. А ситуация была такова, что он хотел очутиться где угодно, только не здесь и не сейчас. Как это вообще можно разрулить? Оба полицейских сидели перед ним на стульях, за их спинами нависал Мэт, положив обоим свои внушительные кулачищи на плечи. На скуле высокого полисмена наливался красным будущий синяк, более низенький и полный прижал обе руки к солнечному сплетению. На ближайшем столе лежали оба их пистолета. Чуть сбоку, между столом и Мэтом белой статуей стояла Леона. Она медленно водила по оттянутой вниз нитке жемчуга другой рукой и жемчужины стеклянисто цокались друг о друга – тц-тц-тц-тц, тц-тц-тц-тц – а её глаза цвета холодного пепла, стоило только посмотреть в них, остужали пламень ярости Тома. Горячкой тут ничем не поможешь. Придётся разговаривать. Тц-тц-тц, тц-тц-тц… Высокий полисмен, исподлобья разглядывающий Тома, пошевелил плечом, пытаясь убрать руку Мэта, и собрался что-то сказать. Но Томас поднял ладонь и обернулся на скрип решётчатой дверцы и шаркающие шаги за спиной. Пацан-негритёнок прислонил товарища к стене и, убедившись что тот стоит и не падает, отступил, комкая в руках окровавленную белую рубашку и не зная куда её деть. Томас жадно окинул взглядом того, за кем они все приехали, пытаясь оценить степень ущерба. Опирающийся о стену парень был худой, невысокий и смуглый. Вернее, не худой, а жилистый: узкий таз, плечи чуть шире, но руки, которые видны из вырезов заляпанной красными пятнами майки, будто перевиты рельефом мышц, хоть анатомию изучай. Такое телосложение Том видел у мастеров боевых искусств делающих ставку на скорость и выносливость, а не устрашающий объём мускулатуры. Хотя, о чём это он, при чём здесь боевые искусства? Пацан стоял, склонив голову на грудь. Спутанные чёрные волосы закрывали глаза, с одной стороны пряди висели сосульками, с которых текла кровь, превратив половину лица и шею в маслянисто блестящую красную маску театрального демона, и впитывалась в ворот майки. Левой рукой, той самой, что была в кровище и которой он цеплялся за прут решётки чтобы не утащили в глубь камеры, он поддерживал на весу правую и, судя по положению фигуры и сжатым зубам, с этой рукой было не всё в порядке. Тёмные штаны и тяжёлые рабочие ботинки с толстой подошвой довершали вид. – Э-э-э, мистер… Томас? – рыжая девчонка была почему-то до сих пор в камере и неуверенно махала оттуда рукой. – Не могли бы вы… На минутку… Томас прошёл мимо пацана у стены, решив пока ничего не спрашивать о его самочувствии, да и что тот мог бы сказать? Рыжая стояла посреди камеры и растерянно смотрела на Тома. – Вот у этого, – она указала на небритого типа, обхватившего себя за колени и покачивающегося на полу у стены, – похоже, перелом голени. В лучшем случае – трещина. Этот – судя по отметке на мор… лице, отлетел и стукнулся о стену – без сознания. У этого – похоже, перелом челюсти. Этот – какая-то травма глаза. Крови нет, так что, возможно, глаз цел, но подробнее сказать не могу – он не даёт посмотреть. У этого, сами видите, вывих – или перелом? – двух пальцев. Том посмотрел на подвывающего оборванца, держащего перед собой руку со странно отогнутыми назад, под жутким углом средним и указательным пальцами и покачал головой. – А вот этот, – рыжая придвинулась и понизила голос, – не дышит. Похоже на перелом гортани. И ещё тише, придвинувшись так, что Том разглядел крапинки в её широко открытых серо-голубых глазах: – Уже поздно… Томас присел возле огромного толстяка, неопрятной кучей громоздящегося посреди камеры, которого он заметил ещё с самого начала, находясь по ту сторону решётки. Пульса на шейной артерии не было и тело, не смотря на массу, было уже не вполне тёплым. Толстяк умер первым? В самом начале драки? – Ну а этот, без штанов, у которого пальцы дёргаются – ваш. Частичный паралич. Перестарались с элетрошоком. Том поднялся и кивнул рыжей девице на выход. Интересная, всё же, подружка у Леоны – мертвеца не боится, и все повреждения определила верно… Чувствуются за этим не только знания, но и нехилая практика. На кого она там учится в Академии? – Эй! – обратился он к жмущимся от него к стенам фигурам. – Чем быстрее вы расскажете что здесь было, тем быстрее я вызову скорую. Кто хочет полежать в больничке? Желающих нашлось много, и вскоре Томас составил себе картину происходившего. *** – Теперь ваша очередь. Поправьте меня, если я ошибусь. Томас ходил перед сидящими перед ним полицейскими и постукивал о ладонь резиновой тростью. Тц-тц-тц – позвякивали жемчужины. Это, да ещё пронзительный взгляд прозрачных серых глаз удерживали его от того, чтобы не натворить глупостей. Интересно, заметил ли кто, что Леона перестала изображать взбалмошную капризную идиотку и отступила в тень, освобождая сцену для нового актёра? Голос Разума? Тц-тц-тц… Переговорщик? Надо попробовать, раз уж Леона считает, что он справится. – Значит, парнишка заявился в участок и попросил – что? Показать ему материалы по какому-то старому делу? О каком деле шла речь? Полицейские переглянулись и лысоватый полицейский ответил: – Он сказал… Что это о расследовании убийства. Кого-то из его семьи. Иначе я и разговаривать бы не стал. Тем более – Рождество, праздник, а мне лишняя работа на голову… – Ага, – сказал Том, – понятно. Но раз речь шла о его семье, ты, как добрый самаритянин, решил помочь. И поэтому пошёл с ним в архив – или это был туалет? – и выскочил оттуда с прокушенной рукой, а мальца пинками выгнал прочь. Я ничего не пропустил? По видимому, нет. Тц-тц-тц, тц-тц-тц – позвякивали жемчужины под рукой Леоны. Томас вздохнул и продолжил: – Ладно, идём дальше. Пацана вытолкали. Он, всердцах, разбил вам окно, видимо был зол на что-то. Ты, – он указал резиновой тростью на высокого полисмена, – выскочил, поймал его, когда он собирался разбить и второе окно, и за шкирку отправил его в камеру. Так? Полицейский хмуро кивнул. – Не спускать же такое… С нас уже завтра начальство голову снимет за это стекло. Я думал – пусть посидит ночь, подумает над своим поведением, а завтра ему штраф и возмещение выписать. – Ага. И что же пошло не так? – спросил Том. – Он сопротивлялся при аресте? – Не, не особо. Высокий полицейский подумал, припоминая, и снова покачал головой. – Для виду, разве что. Скорее, был раздосадован. – И что он делал, когда попал в камеру? – Кажется… сел в углу и собирался поспать. Мест сегодня, перед праздником, не очень много, всякая гопота и мелкая шваль косяком идёт. Наши ребята их целый день с улиц отлавливали. – Так, – сказал Том. – До этого момента всё понятно. Дальше? Низенький полицейский покосился на стол, где лежали отобранные пистолеты, и Мэтью сжал пальцы на его плече. Тц-тц-тц – позвякивали жемчужины под рукой девочки. – Дальше я полез в то дело, о котором он говорил, – насупившись отозвался лысоватый полицейский. Он отвёл взгляд от пистолетов и потёр пластырь на ладони. – К тому же, рука сильно болела… – Так. Как я понимаю, ты полез смотреть дело на компьютере? Значит, для того, чтобы его найти и не надо было ни в какой архив идти? Тот промолчал и Том снова прошёл туда-сюда перед ними, постукивая тростью о ладонь. – Ладно, что дальше? Какого чёрта ты его ген-сканером ткнул? – Интересно стало, – пробормотал лысоватый. – Дело-то засекреченным оказалось! И моего доступа не хватило. А вдруг этот – преступник? А ведь, может быть, подумал Том, судя по тому, скольким обитателям камеры теперь нужна медицинская помощь и что одному из них она уже не понадобится. – Но… ген-сканер? Разве полиции разрешено их иметь? И тем более – пользоваться? – Да ладно! – влез в разговор высокий. – Все так давно делают, правда, по-тихому. Вы знаете, сколько разной швали скрывает свои имена, с нашей дурацкой системой смены паспортов по желанию? И сейчас единственный способ узнать кто есть кто – посмотреть файлы ген-сканирования. Немного незаконно, но преступникам не скрыться ни по паспорту, ни по перемене внешности. Это стоит того, чтобы защитить граждан! Том знал о такой практике и был от неё не в восторге, хотя и признавал эффективной. – И что вы узнали? Полицейские переглянулись. – Что он учится в Академии. Легально, ничего такого. Сирота. Вырос в приюте. Но по данным последнего медосмотра – у него обнаружили «имплант шлюхи». Томас остановился на полушаге и приподнял брови. Вот, чёрт! – И вы… – он почувствовал как покрывается капельками пота лоб от возникшей догадки. – Вы озвучили эти сведения вслух. Чтобы все слышали. Как это вам пришло в голову? – А что?! – воспрянул низенький полицейский с укушенной рукой, будто защищал справедливость. – А чего он? Делал вид, что такой недотрога, а сам – шлюха поганая! Высокий мрачно кивнул, хотя ему и не совсем нравилась речь товарища. Том сжал резиновую дубинку так, что побелели пальцы. Даже стук жемчуга сейчас прекратился. – Как я понимаю, – глухо сказал он, – эти сведения понравились задержанным… – А чего он?! – снова возопил низенький. – Всем известно, что шлюхам это нравится! Раз не хотел быть вежливым со старшими – пусть теперь с ребятами веселится! Да всем известно, что имплант-шлюхи сами на мужиков напрыгивают! – Откуда, – скрипнул зубами Том, – вам это известно? Посещаете подобные заведения? С имплантированными секс-рабами? Адресок не подскажете? И что-то не заметно, что этот пацан сам на кого-то напрыгнул! Том оглянулся в сторону камеры, откуда доносились стоны и ругательства покалеченных и тихо лежал один труп. Парень стоял так же, опираясь о стену и поддерживал на весу руку. Сквозь залитую кровью сторону лица жутко просвечивал белок глаза – он исподлобья и не отрываясь смотрел на Леону. И чёртова девчонка тоже на него смотрела, не отрываясь и не опуская взгляд своими холодными серыми глазищами. Даже в лице не изменилась. Единственное – её рука замерла, и жемчуг больше не стучал метрономом. – Да чего там, с него бы не убыло! – продолжал низенький полицейский, покраснев всей лысиной. – Известно же, им это ничего не стоит, хоть сколько… гм… А нечего было тогда имплант ставить! Томас вдохнул поглубже и досчитал до пяти. – И откуда же вас, таких дебилов в полицию-то берут… Влезли в чужое досье и ничего не поняли? Откуда у сироты из приюта деньги на имплант, который не всякому богатому придурку по карману?! Думаешь, он сам его ставил? Или это картель по торговле рабами?! Лысый заткнулся и только хлопал глазами. Высокий полицейский хмурился, переваривая услышанное. Видимо, все эти соображения раньше ему в голову не приходили. – И ещё один вопрос, – сказал Том. – Раз вы читали досье, скажите, пацану хоть восемнадцать лет уже есть? Я, лично, сомневаюсь. А вы знаете, что установка таких имплантов до двадцати одного года строжайше запрещена? Вы хоть понимаете, куда я могу о вас сообщить и что с вами будет? – Ты… – глаза высокого полицейского расширились. – Ты что, из этих? Он изобразил странный жест, каким маленькие дети показывают «гуси – га-га», «собачка – гав-гав». – Нет, – ответил Том, – и уже жалею. Надо было соглашаться, когда звали. И ловить таких мразей, как вы. Но контакты у меня сохранились, могу найти, если что! – Не надо! – попросил высокий и, обернувшись к товарищу, прошипел: – Всё из-за тебя, мудака! Шёл бы работать в школу, если на мелюзгу тянет! Том хлопнул себя по лбу и провёл рукой по лицу. Может прибить их обоих и сказать, что так и было? И это защитники населения, блин! – Томас, давай поедем домой. Мама, наверное, уже вернулась… Том покосился на девчонку в белом. Кто мог знать, что он столько раз за сегодня будет черпать источник спокойствия и самоконтроля именно в ней, в её голосе, намёках, пристальном взгляде? Что ж, действительно, пора весь этот дурдом заканчивать и возвращаться домой… Какая там была основная задача, поставленная Леоной? – Так что, как мы всё это разрулим? – Томас обвёл тяжёлым взглядом разгромленный полицейский участок и остановил его на сидящих. – Молчите? Пацана я, однозначно, забираю. Разгром, драку между задержанными и объяснения с начальством и медиками – оставляю на вас. – Но!.. – Или лучше подать в суд? Связь с нелегальным картелем, насилие над несовершеннолетним… – Да забирай, чего там… Может, всё же, замнём? Зачем суд? Все занятые люди, мы тут сами всё разгребём… Только фотки сотрите! – А ты что скажешь? – обратился Томас к стоящему у стены мальчишке. – Претензии есть? Если будешь подавать на них иск – я во всём помогу. Тот злобно глянул на полицейских и поднял на Тома глаза: – Не. Я, отчасти, сам виноват: не надо было мне окно бить. Надо было лучше держать себя в руках. – Ладно, – приподнял брови Том. – Как скажешь… Тогда – все на выход. Он высыпал себе в карман патроны из пистолетов, вызвал со стационарного телефона участка бригаду медиков для пострадавших, стёр из телефона негритёнка все фотографии, на глазах и под пристальным контролем полицейских, и вышел, наконец, в ночь. Промозглый ветер и снежная каша под заледеневшими, давно промокшими ногами приняли его в свои объятья, как веяние Рая. Детишки толклись у машины. Том прислушался: спасённый, кажется, распекал своих спасителей. – Слава Иисусу, хоть Мэгги притащить не догадались… Чего вы вообще сюда припёрлись?! – Ничего… – Оно и видно, что ничего! Ничего не думали, прежде чем переться сюда втроём! Держитесь от полиции как можно дальше! Томас подошёл к пацану, которого они вытащили, и тихо спросил, когда остальные отступили: – Ну, ты, вообще, как? Тот поднял на Тома чёрные глазищи на залитом кровью лице и криво усмехнулся. – Если не считать ущемлённой гордости? Рука болит. Последний козлина вывернул. Пацан неловко тряхнул головой – кровь заливала глаз, а вытереть её он не мог, или же не решался отпустить вывернутую руку, и вдруг уставился Тому за спину. Там тихо стояла Леона. Напряжение ощутимо сгустилось с морозном воздухе и Томас невольно отступил в сторону. Эти двое стояли и смотрели друг на друга. – И что теперь? Больше не работаем? – тихо спросил Диего. – Я слишком грязный? Леона ступила ближе и осторожно отвела от его глаз мокрую от крови прядь волос. – Я не боюсь вымазаться. Не беспокойся, – она демонстративно потёрла между пальцами его кровь и понюхала. – Понятно… – Иди, садись. Подкинем вас всех до дома. Он кивнул, а Леона всё стояла задумавшись и нюхала растёртую между пальцев кровь. Мэт сел за руль, остальные, вчетвером, кое-как втиснулись на заднее сиденье. Томас не выдержал и, взяв её за руку, оттащил в сторону. – С ума сошла? Что ты творишь? – тихо шипел он, оттирая подопечной руки от крови горстью мокрого снега, как измазавшемуся ребёнку. – Томас, ты правда знаешь, куда надо звонить в таких случаях? Это был не блеф? – Леона схватила Тома за рукав пиджака и подняла на него взгляд. – Знаю. – Тогда… Даже если Диего их и простил, я не прощаю. Уничтожь их. – Так точно! – Томас впервые улыбнулся за эту безумную ночь. Кажется, он начал понимать, что мистер Ставински находит в этой девчонке и почему так с ней носится. – И ещё, прежде чем мы их подвезём до дома, надо заехать в аптеку. Где в городе есть круглосуточные? Аптека, к счастью, нашлась совсем рядом, и пяти кварталов не проехали. Леона, смущаясь, попросила у Тома наличку и зашла в аптеку вместе с рыжей подругой. Вернулись быстро, с пакетом, звякающим стеклянными флаконами, шелестящим коробочками и пластиковыми упаковками с медицинским запахом. Но остальной путь, от аптеки до того места, куда их подвозили, был для Тома довольно мучительным. Мэт сидел за рулём и следовал скупым указаниям белобрысого, с хвостиком, с заднего сидения за водителем: «Теперь налево», «Прямо, до автостанции», «Направо, до сквера» и тому подобных. Томас удивился, было, почему сразу не сказать адрес, но подумав, понял и в глубине души одобрил подобную перестраховку. Детишки не хотели светить адрес своего дома. И они не обязаны были доверять незнакомым людям. Пацан-негритёнок был за вторым пассажирским сидением, сзади. Всю дорогу он только жался к двери и тихо вздыхал. По центру же расположились рыжая подружка Леоны и Диего, Томас видел его залитую кровью голову, склонённую на плечо рыжей, в зеркало заднего вида. Сама же Леона, за недостатком места, вынуждена была ехать вместе с Томом, впереди. И, судя по тому, как она крутилась, ёрзала, постоянно оглядывалась назад и шебуршилась, пытаясь пристроить под приборной доской свои сапоги, это мелкое, но абсолютно невинное чудовище и понятия не имело, какие проблемы доставляет своим поведением молодому мужчине, у которого едет на коленях. Томас краснел, но не решался ни поморщиться, ни призвать её к порядку, ни вытереть пот. При поворотах машины руки его дёргались, чтобы то ли спихнуть, то ли прижать сильнее ерзающую тушку девчонки, но он не знал как та это расценит и не подумает ли, что он её лапает? Как можно настолько понятия не иметь о мужской физиологии, у неё же, типа, жених, того же возраста, что и Том? Он скосил глаза и увидел ехидно улыбающегося Мэта, который всё ещё жевал свою жвачку и смотрел на дорогу. Всё заметил и тихо ржёт над мучением друга, чтоб его… Надо будет ему подзатыльник дома отвесить, а то будет его подкалывать до конца жизни… – Вот здесь остановите. Тут близко, уже дойдём. Детишки выгрузились, Леона – слава богам! – перебралась в салон и Томас в последний раз взглянул в зеркало заднего вида, где на скудно освещённой улице, среди черноты ночи, мешанины снежной каши на дороге и стылого тумана сгрудились в кучку несколько фигур. Машина тронулась и вдруг мальчишка-негр поднял руку, в прощальном приветствии. И, через секунду, рыжая девчонка сделала то же самое. На сердце Тома потеплело, а Мэт фыркнул и коротко нажал на гудок. – Домой, – скомандовал Том. А потом отвернулся и откинулся на подголовник. *** Ворота особняка оказались открыты, а перед парадным входом стояли два джипа, видимо только что из аэропорта. – Дом, милый дом, – пробормотала Леона, вылезая из машины. – Мама приехала… – Я отгоню в гараж, – лицо Мэтью поскучнело от предчувствия неприятностей и Томас понял, что основной удар придётся принимать ему. – Давай, – согласился он и захлопнул за собой дверцу. Сквозь панорамные стеклянные двери он видел тонкую фигурку хозяйки и массивную глыбу в чёрном – мистера Ставински. На периферии мелькали другие охранники с чемоданами. Эх, на несколько минут разминулись! Их маленькое сегодняшнее приключение вполне могло бы остаться и незамеченным… Томас отвлёкся от своих мыслей как раз вовремя, чтобы заметить интересную трансформацию: Леона, которая поднималась по ступенькам парадного входа перед ним, с каждым шагом всё больше сутулилась и замедлялась. На верхней площадке она вообще остановилась, будто не решаясь двигаться дальше, только смотрела сквозь стекло на мать в освещённом пространстве холла. Та ли это девчонка, которая так здраво командовала и ни секунды не сомневаясь, ринулась на штурм полицейского участка? – Мисс Леона? – Томас коснулся её руки, и девчонка вцепилась в него холодными пальцами. – Если что – валите всё на меня. – Спасибо, Том, – она чуть сжала его руку и похлопала другой сверху. – Но надо отвечать за свои поступки. Иначе – не стоило и начинать. Она вздохнула и навалилась на стеклянную дверь. А Томас вдруг вспомнил, сколько раз он видел этот дружески-покровительственный жест Леоны – пожатие руки и похлопывание – в отношении мистера Ставински. Множество раз. Просто не замечал раньше. Он тоже вздохнул и взялся за дверь. Яркий свет, скользкая поверхность полированного гранита под промокшими туфлями, волна очень тёплого, после улицы, воздуха, с тонким цветочным ароматом духов хозяйки – всё это обрушилось на Тома, и он едва не пропустил момент встречи Леоны с матерью. Мисс Хорсривер-старшая внимательно осмотрела дочь и маячившего за ней охранника и чуть склонила голову – поздоровалась. – Где ты была? – Я-а… Извини… Вытащила мальчиков на прогулку. Мы покатались по городу. Евангелина Хорсривер поджала губы и кивнула. А потом сказала, обращаясь к Ставински: – Я иду спать, устала. Расскажешь завтра – как тут и что. Да! – она снова взглянула на дочь. – Рональд не звонил? Когда он поздравлял меня с Рождеством, сказал, что позвонит тебе. Леона покачала головой. – Понятно, тебя не было дома. Хозяйка махнула рукой и направилась через холл в сторону своих апартаментов, на первом этаже. Томас засмотрелся на стройную фигуру в сиреневом брючном костюме, удаляющуюся плавной походкой. – Хм, – а вот мистер Ставински смотрел совсем на другое: на руку Леоны, нервно комкающую длинную полу белого «пиратского» камзола. – Я тоже… спать. Леона, приволакивая ноги, будто её сапоги вдруг стали невероятно тяжёлыми, побрела к лестнице. И споткнулась на первой ступеньке – Том едва успел подхватить её под локоть и увидел, как дрожат её губы. Вряд ли она даже заметила, что кто-то поддержал её. – Милый семейный ужин… – пробормотала она на середине лестницы. – Праздник… Подарки под ёлочкой… Том ничего не понимал. У двери своей комнаты Леона остановилась, подняла на сопровождающего налитые слезами глаза. – У него даже номера моего мобильника нет… И он мне никогда не звонит… Дверь захлопнулась. Томас постоял и услышал как скрипнули пружины матраса, потом раздались тихие всхлипы, перешедшие в столь же тихие, но безутешные рыдания. Это из-за холодного приветствия матери? Да что за отношения в этой семье! Или из-за того, что этот пижонистый придурок-блондин ей не звонит? А ещё, Том вспомнил, что когда Леона поворачивалась к двери, карман её пиджака-камзола оттопырился и он был плотно набит серебристыми блистерами с маленькими голубыми таблеточками, а на белоснежной ткани, ниже кармана, отпечатался смазанный след от кровавой пятерни – видимо она приложилась, после того, как Том оттирал ей руки снегом. Так вот на что смотрел мистер Ставински! Томас медленно спустился по лестнице и зашёл в комнату наблюдения для дежурной охраны. – Мистер Ставински! Мы… не просто катались. Но, не беспокойтесь – это не её кровь. Чёрные брови Марка чуть разгладились и он кивнул Томасу на стул возле стола с мониторами. – Очень хорошо. Рассказывай, мальчик. *** Питер и Мэрион ушли. Диего вправили вывих – Сэм чуть сознание не потерял от жуткого влажного хруста, с которым плечевой сустав стал на место, наложили пару швов на рассечённую кожу, на голову, и, после душа и поздней кормёжки, отправили спать на единственное удобное место – кровать Даны в её маленькой комнатке. Мегги долго ворчала и возмущалась, что ей пришлось сидеть с сестрой Пита вместо участия в боевых действиях, но, в конце концов, начала зевать и, разложив для себя и Даны диван в большой комнате, улеглась и заснула. Сэм лежал под окном в походном спальнике, который ещё в сентябре вернул Феликс, и пялился в темноту. На потолке мутным бликом дрожал свет далёкого фонаря с улицы. Преломляясь об оконную занавеску и край фальшивого камина, он причудливым пятном, которых никогда не бывает в дневной жизни, тревожил подсознание. Так вот что Диего имел в виду, говоря что сохраняет его картину мира, не рассказывая всего! Стоило только закрыть глаза, как Сэм снова видел то, что открылось ему в участке, слышал те разговоры, вспоминал подробности… Он пытался повернуть увиденное так и этак, тасовал информацию разными способами, стараясь придумать другое, менее жуткое объяснение, но… Трезвый ум не давал себя обмануть. Его ясная и безопасная картина мира рухнула сегодня, разлетевшись на тысячу окровавленных осколков. И, самое обидное, кажется только он, из присутствующих, так тяжело это воспринял: ни добрая Дана, ни флегматик Пит, ни здоровяки охранники, ни даже Леона не выглядели такими шокированными. Правда, девчонок оставили дома, и теперь Сэм понимал, почему Питер так на этом настаивал… Сэм смотрел и смотрел в потолок. Сон не шёл. Спать было страшно, адские видения ждали на расстоянии толщины сомкнутых век. Как же он мог быть таким наивным? Как мог так радостно жить, не замечая парящих теней чудовищ, проплывающих совсем рядом, находясь прямо в их логове? Как Диего говорил тогда, в приюте? «Всё будет в порядке, Шоколадка, только слушайся меня и держись рядом». Вот кто всегда был зрячим! Вспомнив о приюте, Сэму ещё поплохело. Всё теперь виделось в ином свете, любые события и воспоминания могли таить под собой другой, мерзкий и страшный смысл, а он был слишком наивен, чтобы даже отделить правду от вымысла! Тёмная комната с разбросанными вещами, дыхание спящей недалеко девчонки, звяканье посуды под струёй воды, тихий стук дверец кухонных шкафчиков, негромкое гудение включённой стиральной машины – такой маленький безопасный островок посреди огромного, непонятного и оказавшегося отвратительным и опасным мира. И даже тут, посреди этого островка, где-то ходит и не спит девушка, стирающая окровавленные вещи и умеющая вправлять жуткие вывихи, и, кто знает, спит ли и о чём думает его друг, который, оказывается, давно живёт в какой-то параллельной и опасной вселенной… Сэм почувствовал, что задыхается, и гусеницей выполз из спальника. Надо хоть воды попить или облиться, остудить горящую голову… В коридоре было темно и тихо, только слабо гудела машинка сквозь закрытую дверь ванной. Свет на кухне тоже не горел и Сэм принялся медленно, по стеночке, пробираться вперёд. Его рука коснулась двери спальни, где уложили Диего, и Сэм вдруг услышал тихие голоса. Он остановился и невольно прислушался. – Что ты здесь делаешь? – шипел голос Диего. – Пожалеть пришла? Я ненавижу жалость! – Дурак! Какая ещё жалость? У меня стресс! Я чуть не сдохла там, под окном участка, когда нас не пускали! А потом ещё раз, когда вошли! И чуть не кончила в машине, когда ты, собака ты мелкая, на меня голову положил! – Э? Правда, что ли? – Ах, ты, гадина мексиканская! Попробуй только ещё раз так влипнуть! Раздался звук шлепка или подзатыльника. – Эй-эй! Больно! Ты же жалеть пришла? Вот и жалей! Эй, Дан, ты что, плачешь? Сэм приблизил ухо ещё ближе к двери. – Вот, ёлки… В участке, над трупом не плакала, а тут я – такой живой и здоровый… – Не такой уж здоровый… Обязательно было того жирдяя так бить? – Обязательно… Он был редкий моральный урод, и раз в пять тяжелее меня. Если бы я его не вырубил первым, то до остальных просто не дотянулся бы. – Понятно. – Не осуждаешь меня? Там был только такой выбор. Выжил бы либо он, либо я. – Осуждаю. Но рада, что ты выбрал себя. Сэм выдохнул и прижал дрожащую руку к двери. Кажется… его друг справлялся с ситуацией куда лучше, чем Сэм о нём напридумывал. – Так что, жалеть-то будешь? Я, пожалуй, позволю. – Смеёшься? Мэг сегодня сказала, что я неравнодушна ко всяким покалеченным котяткам, и даже не поняла, какую правду сказала… У меня, в этом отношении… фишка. Так что извини, ничего не могу поделать! – Да ты, я смотрю, маньячка! Партнёров-то хоть специально не калечишь, э? – Вот ещё, они сами прекрасно справляются! Просто тянет меня, дуру, на всяких таких идиотов воинственных… – Ты хочешь сказать – котят покалеченных? Так мы что, всё-таки встречаемся? – Нет! Забыл, что ли? – О, так это секс без обязательств? Что может быть лучше! – Заткнись, собака ты мелкая! Думаешь, я на каждого встречного так вешаюсь? Просто у меня с тех пор не было никого. Ты испортил мой вкус! Все теперь пресными кажутся. И глупыми. Сэм за дверью прикрыл рукой рот, чтобы не улыбаться, а брови невольно поползли вверх, когда он услышал смех Диего. – Вау! Ты всё неправильно делаешь. Задерёшь мне самооценку до небес и буду я оттуда на всех девушек поплёвывать! – Да плюй, мне-то что? Я с тобой даже не встречаюсь! – Дана… А что вы сказали Мэг? – Что сказали? Что ты, придурок, вязался в драку, за что и попал в полицию. И что Леона примчалась тебя вызволять. Кажется, Мэг ревновала. Послышался тихий смешок Диего. – Господи, Дана, ты такая неправильная! Это восхитительно! И ты тоже не боишься измазаться. Во всех смыслах. Если тебе вдруг опять надо будет стресс снять – обращайся! Ай! Больно! Сэм прикрыл пылающие в темноте уши и побрёл обратно в комнату. Кажется, вместо кошмаров ему теперь будут сниться совсем другие сны. Совсем-совсем другие… *** Томас в это время уже сдал смену и спал. Но вместо драк, долгих выматывающих разговоров и противной снежной каши, в которой он промочил сегодня ноги и долго отогревался потом под горячим душем, ему снилось возвращение в особняк на машине. Только вместо Леоны у него на руках сидела та рыжая девушка, которая разбиралась в медицине и не боялась трупов. И разбиралась она не только в медицине… *** Был ещё один человек, которому полагалось бы спать этой ночью, но он не спал, хотя время уже приближалось к пяти. Симона Блюменштейн сидела в пустой столовой своего дома и держала в пальцах тонкую ножку бокала с шампанским. Пузырьки из него давно выветрились, как и из открытой бутылки. Она же неотрывно смотрела на присланную на её мобильник фотографию: на простой бетонной стене была баллончиком нарисована грубая картинка. Очень схематичный, как рисуют дети – палка-палка-огуречик – человек с чёрными, спиралевидными кудряшками на голове, держал схематичное изображение бокала с пузырьками в напитке. И ещё была надпись: «Мама, я жив. Хорошего Рождества!».