Будущее науки

      Вот что такого стряслось? На нём лица нет, будто… Нет, думать о худшем — худший же вариант. Я тут же подскочил ближе. — Витя… — Сашенька… — даже без прикосновений видно, что дрожит, — о… обними меня… пожалуйста. — Витя, конечно, — через миг я уже прижимал его к себе, целовал… И плевать и на дверь, и на Поллитровну!.. — Расскажи… — Рассказывать… — немного успокоившись, заговорил он, — почти нечего… Звонил мой отец, он хочет… — Витя сдавленно всхлипнул, — чтобы я присмотрел за братом… Правда, этот брат, он… Только по отцу мне и брат, и тем не менее, внешне мы похожи… Поэтому мне очень долго не приходилось его видеть — боится, вдруг и внутри станем, хоть на каплю, схожи… — А твой отец не хочет, чтобы?.. — Чтобы я когда бы то ни было существовал. Да, точно. Не хочет. Так что, видимо, совсем все нашли, как на все сто процентов отказаться, раз он мне позвонил. — Подозрительно смахивает на моего деда. Смотри, если окажется, что мы ещё и родственники!.. — я осторожно засмеялся. — Так… Когда тебе ехать? — Если мы родственники, — всё же фыркнув, отозвался Витя, — то можем после учёбы жить вместе, и пусть попробуют нам что-то сказать… А ехать, — он недовольно вздохнул, — на выходных. — На выходных? Тогда, может… Может, я с тобой? — если вспомнить про здравый смысл, предложение бредовое, но если ему станет хоть немного легче… — Да, — он прижался крепче, — да, если ты правда можешь… Потому что… Даже если отец что и поймёт, он так давно махнул рукой… Он даже не удивится. Но ты уверен, что готов это увидеть?.. — и поднял растерянный взгляд на меня. — Что? Прям так уж он страшен? — в этом вопросе я, конечно, Станиславский. — Да не знаю я, в том-то и дело. Мы ведь… от них почти сбежали с мамой. Тогда Миша был ещё ребёнком, ну и… Не могу судить, — Витя невесело улыбнулся, — только знаю, что тогда, раньше, его пробовали настроить против меня… И понятия не имею, удалось или же нет. — Тогда уж лучше один раз увидеть. А если что, я… — Нет! — рваным выдохом воскликнул Витя. — Нет, вот… Спасибо тебе, но… Миша не Вертяев. Ни за что, даже если будет ещё хуже, не… не надо тех же методов. — Тех же — не надо. Успокойся… Но у меня ведь и другие есть. Более… безобидные, — это, конечно, ещё вопрос, но заставлять его волноваться я не могу. — Хорошо. Надо надеяться, и они не пригодятся… Кстати, о Веряеве. Наташа, наверное, уже успела с ним поговорить, — добавил он, уже весело. — Скорее всего! — так же весело ответил я. — Пора бы слинять из этого кабинета! — И точно… Бежим!

***

      Сколько помню, дед всегда был ярым монархистом и с советской властью соглашался лишь в одном: гомосексуализм — зло. Вот и тогда, классе, эдак, в десятом, прознав об очередном «инциденте», он принялся старательно и нудно читать мне нотацию: — Скажи… Александр, какой же смелостью и какой же глупостью нужно обладать, чтобы так бессовестно позорить собственную семью?! — А что я?.. Он сам просил! Сказал, мол, так и так, завтра свидание, ничего не знаю, целоваться не умею вообще! Кто ж знал, что… — я чуть смутился, — он планировал тренироваться на помидорах? — Александр! Глаза б мои старые тебя не видели! Как у тебя только язык поворачивается такое мне тут плести?! Был бы хотя бы как брат: олень оленем, зато свинью такую ни в жизни не подложит! — Ну дед, Ну п-прости… — Чего?! — П-простите, Алексей Арсеньевич. Такого больше не… — Ага, как же, не повторится! Мне уже и приятелям своим на глаза показаться стыдно! Вот она, твоя слава! На полгорода прогремел! Каждая собака теперь знает, что у меня не внук, а… Потаскуха!       Тут уж бояться мне совершенно расхотелось. Нет, напротив, я был просто в ярости! Он и раньше позволял себе сквернословить, но… — Ну и что? — нарочито холодно выплюнул я. — Что?!. — дед побагровел. Да, ни от кого ему ещё не приходилось слышать… Но — о чудо — мне до сих пор не страшно! Как-то даже воодушевляет… — Что слышали, Алексей Арсеньевич! Раз уж я, по-Вашему, распутница, не достойная называться Вашим внуком, так и подавитесь своей гордостью, и пошлите меня на все четыре стороны, и дайте, наконец, пожить спокойно! — ядовито процедил я, глядя в его злобные глаза. — А честь семьи, а традиции, значит, для тебя так, плюнул и пошёл?! — Если, в силу этих самых традиций, я считаюсь бракованным только потому, что влечёт меня не только к девочкам, а к мальчикам, быть может, и больше, то Вы правы: мне плевать. — Вот! Не стыдно! Признался, удод ряженый!.. — Сам-то запонки свои золотые снимать не торопится, а туда же! — За честь семьи не извольте печься: я ещё в восемь лет сказал, что стану учёным, и решение моё неизменно. И, да, в армию я идти не собираюсь. Там таких, как я, не любят-с, а такие, как я, за такое бьют-с! — Заткни уже свой поганый рот! — дед резко шагнул ко мне и с силой дёрнул за ухо. Я скривился от боли, но лишь на мгновение. — Это что?! — в вымазанных кровью пальцах блестела серёжка, втихаря стащенная у мамы. — Отдайте! — я выхватил у него украшение. — Это эксперимент! Известно, что пираты прокалывали уши, надеясь на улучшение зрения! — да, именно это я сказал девчонке, которая согласилась на такое рискованное предприятие… — Пират!.. Своего стопроцентного тебе, значит, мало?! — конечно, он не интересуется тем, что я вот уже год как официально близорук, только вот очки носить не желаю: и так уж все достали, сил нету, а лишний повод… — Мало! — огрызнулся я и по-театральному гордо зашагал к выходу. — Сашка! А ну стой, паскуда! Прибью! — он уже схватился было за ремень, специально для меня висевший тут же, на стенке. — Только попробуйте, — гневно сверкнув глазами в сторону деда, прошипел я. Он замер, и это была уже маленькая победа, хоть вечером мне всё равно досталось по первое число, а может статься, и по тридцать первое.       Самое приятное — когда боль проходит, медленно затихает, оставляя после себя облегчение: ну вот, и такое выдержу. Без этого боль и становится болезнью, постоянной, неистребимой мукой… Такой, как мука неправильности. В тот день я нынешний смог бы, пожалуй, поздравить себя: мне выпало счастье быть от неё привитым.

***

— А, вот вы где! — Наташа едва не пускала взглядом молнии. — Что, видела? — с видом прожжённого вертяевоведа фыркнул я. — Ага. Он у вас, что, тайно по мальчикам воздыхает? А то я что-то не поняла эту логику: сначала принял за парня, потом, — она сжала кулаки, — стал допытываться, а насколько я его поклонница и не хочу ли отдельного концерта где-то, где никого нет? — Ну… — не исключено. — Видимо, с личной жизнью у него действительно неладно. — Ничего, я устрою ему большую светлую любовь с пинками, — пообещала Наташа. Витя негромко вздохнул. — Если сегодняшнее его не утихомирит, то… То существовать с ним в комнате станет абсолютно невозможно. — Хорошо хоть лаборатория есть, — бывшекладовка, доставшаяся нам за защиту от выкручивания на лампочках. Ерунда, а, говорят, кучу несломанных конечностей экономит! — Ну да, — оживился он, — кстати, давно же мы там не были. — Давно, но… У Абдулова мне появиться надо, — протянул я, прекрасно понимая, что больше десяти минут я там не просижу. — Подозреваю, твое «появиться» совсем не обозначает «задержаться», — прищурился Витя. — Наверное, я даже не успею отнести кое-что нужное в лабораторию. — Успеешь, не бойся, меня там ещё допросят, мол, где был и с какого всё знаешь, если не тут! — фыркнув и еле заметно чмокнув его в щёку, я стал спускаться по лестнице. — Собираешься тащить… Я о том думаю? — донеслось за спиной. — Сме-е-ело…        На площадке, там, где видеть меня уже не могли, я обернулся. Витя почему-то покраснел и замотал головой, а после сорвался с места и чуть не бегом пустился по коридору. Нет, теперь я и пяти минут не просижу!

***

      Нет, а казалось бы, что может оно весить? Но чемодан тяжеленный. Такое чувство, что все порицания, весь смех, вся вина — хотя вот в чём она, а? — лежали в чемодане вместе с… да, как ни страшно даже в мыслях произносить — платьем. Слишком много сил пришлось потратить на перешивание, чтобы рискнуть оставить его дома. И теперь, когда пойдут настоящие разборки с Веряевым — вероятность весьма велика — лучше не оставлять его в пределах досягаемости. Наташа… Вот понимает ведь, отчасти, но что это вообще совсем секрет — нет. А всё почему? А всё потому что дома было не так, потому что я чуть было (остановило лишь то, что тогда оно не было перешито) не отправился прямо в нём на выпускной. Даже сказать сложно, что именно произошло, что сломалось внутри с тех пор… Сейчас я боюсь представить, что о нём узнает хоть кто-то. Даже… даже Саша. С одной стороны, уж ему-то!.. А с другой — нет, ни за что. Если бы всё можно было… Начать осторожно, как шутку или ту же вынужденность из-за выступления, тогда… Тогда я бы видел, хоть относительно, как он вообще к такому отнесётся. А так… Рисковать настолько важным… Нет…

***

— Витя, он слишком скучный, чтобы…       В комнате никого не оказалось. Странно, видно, он только что был здесь: его чемодан, дверь открыта… Сейчас вернётся? — Вот… подлючая ты штуковина! — всё-таки споткнувшись о злополучный чемодан, я растянулся на полу. Нет, видимо, очки мне и правда пригодятся… Открылся. — Так, тебя, Витину радость, я знаю, — увидев куклу, сдержать улыбки я не мог. — Остальное… видел, а это что? — платье. Да красивое какое, белое, вышитое… Где только откопал? Так, погодите-ка…       За дверью раздались шаги. Нет, я ничего не делал, оно само упало, ничего не видел, ничего не знаю… Лезу в шкаф. И вот скажите, с какого я такой «гениальный»?! — Ох… Ну вот и как такое?.. — Витя тут же опустился на колени рядом с чемоданом. — Как всегда, да? А если бы?.. А хотя, всегда есть, что сказать… — он закрыл чемодан, оставив куклу с собой. — И почему всё это — нельзя? Нечестно…       Нечестно… Конечно, нечестно, но кто нас… спрашивал? Мы. Мы друг друга спрашиваем. А теперь я подсматриваю. Как последний проходимец. — И неужели ты не смог сбежать?.. Не похоже на тебя… И если… — он вдруг встал, пошатнулся… — Значит, случилось что-то, — зачем-то запер дверь. — Надеюсь, что не плохое.       Да что со мной могло?.. Но выходить теперь… Стыдно. Что он может обо мне подумать?       Он несколько секунд внимательно и со всё угасающей в глазах надеждой смотрел на дверь. Потом… взялся за верхнюю пуговицу собственной рубашки. Витя, чем ты тут занимаешься без меня?.. Ох… Ты же не… Да конечно, ты собираешься!.. Ну вот, теперь… Мне крышка. — Саша, пожалуйста… — вторая, третья… — приходи… — все. Он медленно стянул рубашку, отложил её подальше.       Я чуть не вывалился из шкафа. Нет, до конца не дотерплю, каким бы он ни был, а если уж выходить, то… — Витя, я не специально! — вспомнить, что шкафы обычно чуть выше пола, конечно же, не судьба… — Саша!.. — он, кажется, собирался отпрянуть, но вместо этого спешно шагнул вперёд, ко мне. — Ну пугать-то зачем?.. — порывисто обнял, будто и правда было чего пугаться. — Дурак потому что, — хорошо хоть не головой об угол стола… Эх, Витя, и вот зачем ты полуголый?.. — Чемодан опрокинул, думал… Собственно, не имею понятия, о чём думал.       Он тихо вздохнул, поглаживая меня по спине. — Спасибо… что всё же вышел. Ты, значит, видел? Оно тебе понравилось?.. — Понравилось, — тут уж я, поверьте, ни капли не солгал. — Так значит, тот раз, в детстве, не был последним? — А… это… — он покраснел, крепко сжав ладони на моих плечах. Почти напугано заглянул в глаза. — Д… да… Не был… — Ну, а раньше почему не… Ладно, сам мог догадаться, а тебя, вижу, основательно пропесочили по этому поводу, — я притянул Витю ближе. Эх, допрыгается же, опять, вон, замерзает… — А ты… Собирался примерить? — Да… Просто, знаешь, пришлось же перешивать, сильно перешивать. Оно было мне очень велико, и я даже не знаю, как сейчас… Тебе это… не кажется ненормальным? — А что ненормального в том, чтобы одеваться, как хочется? Ты никому ничего плохого этим не сделал. Даже… Интересно… — Ты ведь знаешь, они… Для них как раз сделал. Будто даже больше, чем если бы что-то украл, — шёпотом ответил он. Отведя взгляд, добавил, совсем уже тихо: — Если интересно, я могу… Его надеть. — Пожалуйста, — мягко обвив руками его холодную талию, прошептал я. — Т… только… ничего не говори, — попросил Витя, осторожно поцеловал меня и так же осторожно отстранился. — Хорошо, пока не попросишь — молчу, — легко согласился я. Будем надеяться, что то, что я его люблю, он понимает и так…       Действовал он медленно, будто всё ещё сомневаясь в том, что может так поступить. Не сразу даже нашёл, как именно влезть в платье — подъюбник мешал. Потом ещё… — Поможешь?..       Я молча подошёл к нему и осторожно застегнул «молнию». Предусмотрительно… Платье-то видно, что не вчера сшито. А Витя, кажется, убрал всё, что могло бы причинять неудобства. Не удержался я, конечно… Поцеловал. В шею. Он нерешительно подался назад, ближе ко мне. — Похоже, получилось… По крайней мере, по размеру подходит.       Улыбаясь, я положил ладонь на его талию и мягко потянул к зеркалу. — Ст… стой, может?.. — но было поздно. — О… — Витя опустил взгляд, уставился куда-то на пол. — Может, они и правы…       «Ничего подобного!» — возмутился мой внутренний голос. — Ничего подобного, — тихо фыркнул я, на миг забыв о своём обещании и теперь всё сильнее вжимая Витю в себя.       Он обернулся, кажется, стараясь перебороть дрожь и улыбнуться. — Не могу смотреть… — признался он. — А ты… — и немного нервно хмыкнул, — можешь говорить. Прости, что просил… Это слишком страшно. — Они не правы, — тут же как можно серьёзнее проговорил… нет, всё-таки выпалил, я. — Конечно, страшно. Я вот тоже, в пятом классе, когда понял, что… испугался. Рассказал тем, кого на тот момент считал друзьями, они — учительнице… И деда в школу. Но скажи, не будь я странным, полюбил бы тебя? Оказалось, что это… совсем не плохо. — Саша… Сашенька… — он обхватил моё лицо ладонями, — ты замечательный. И по?.. — и вдруг Витя нахмурился, зато в глазах загорелась решимость. — И правда, почему это нужно называть странным? Я особенно не задумывался, но сейчас… Почему за чьи-то вкусы люди могут его… уничтожать? Ведь нас с тобой точно не только двое вот таких. — Конечно, не только! — азартно усмехнулся я. — И грубоватая поговорка про избушку тут придётся весьма кстати! Если и есть тут где-то хвалёная их «нормальность», напускная она, не сомневайся, — в порыве радости я прижался к его губам. Понял! Теперь точно понял! — Дадим «нормальности» бой, — рассмеялся Витя, берясь за края моей рубашки, — всё равно, если она ненастоящая, никто сильно не расстроится. — Пра-авильно, — довольно промурлыкал я, позволяя стянуть душную вещь с себя. — Кстати, отличный повод для второго свидания… — чуть прищурившись, заметил он. — Правда, скорее всего, это ещё очень нескоро — эти-то выходные все… — Думаю, твой братец не откажется от небольшого дня самостоятельности, — я мягко провёл ладонью от его талии вниз и начал поднимать юбку. — А если самоугробится? — он неспешно поцеловал меня в плечо. — Неспроста его проще оставить со мной, чем одного… — Эмма до сих пор жива, а она у нас, при всём уважении, на самоугробление первая в списке.       Витя вздрогнул, почувствовав на своём бедре мою руку. — Скорее всего, Миша на неё не сильно похож, — выдал он. — Нет, всё-таки, как они всегда такие тёплые?.. — Хмм… Может, просто, чтобы тебе понравилось, — я мягко выскользнул из его объятий и встал на колено, запуская под платье вторую руку.       Он рвано вздохнул, завороженно следя за мной. — А ведь… это мне почти и снилось… — прошелестел Витя.       Я улыбнулся и довольно прищурился. Эх, сам же видел, что там он снимает всё, но, тем не менее, это будто было приятным сюрпризом. Залезть к нему под юбку с головой? Готов ли я?.. Лучше дать сознанию ещё пару минут… Совсем переключиться… — Даже странно, — он погладил меня по волосам, улыбаясь. — Но юбки здорово прячут тайны… — Думаешь? Тогда… — ну что ж, была — не была… — М… А силуэт, всё же… заметен. Я в детстве дума, — громко вздохнул, — ал, это такая волшебная страна: раз и… — Наивно полагаю, что от меня скрывать тебе нечего, — облизнулся я. А ведь правда — абсолютно ничего страшного, даже… — Ты же… Всё уже видел… — с явным трудом проговорил он. — Кроме основной части всей твоей досточтенной родни! — нет, я отвечу на каждый его вопрос! — А… — можно не сомневаться, что он совершенно красный, — да эту часть и сам… давно не… М-м… — Что весьма полезно для нервов, — притворно спокойным тоном констатировал я, и тут же вкрадчиво протянул: — Нравится, да? — Даа… только я… меня ноги почти не дер… жаат… — Ну, так… — смеясь, я освободился из-под юбки и, обняв и вправду почти падающего Витю, практически перетащил его на наш старый диван. Хорошо хоть сложить забыл прошлый раз, не надо заморачиваться. — Саша… — Витя полубессознательно гладил меня по рукам. — П… поцелуй меня…       Не медля, я прижался к его чуть приоткрытым губам. И он лишь пытался ещё приблизиться и задержаться так… — А ведь… ты про эту лень думал, да?.. — Нет, я полагал, весьма наивно, что тебе нужно поесть и выспаться, но теперь… — лукаво улыбаясь и гладя его по щеке, промурлыкал я. — Слушай, меня дома так откормить не пытались, — притворно возмутился Витя, — ты что, ждёшь пока я сам съедобным стану? — Нет, просто не хочу, чтобы ты помер с голоду. Большинство твоих родственников… Машу, конечно, в расчёт не берём… это не очень-то, видимо, заботило. — Ну почему? Ну… Только, думаешь, от запихивания лучше? Зато заботило их это очень, — он округлил глаза, и глухо рассмеялся. — От запихивания — ни в коем случае, но голодать по неделе и не спать по месяцу — тоже ничего хорошего, — я в очередной раз провёл рукой по его бедру. — Аа… кто не спит?.. — Ты не спал… По крайней мере, неделю до — точно, — второй рукой я пытался расстегнуть ремень. И как мы оба так разомлели, что совсем забыли про мои брюки?.. — Ну ты же был со мной, — как будто это было отличным оправданием, ответил Витя. С почти настоящей леностью водил пальцами по груди… — Был. А вот спать загнать, как ни странно, не смог! — через пару минут злосчастные штаны уже валялись где-то в дальнем углу. — Ой, вот не делай вид, что был заинтересован меньше… Это ведь… — при всём отвлечённом виде, Витя тут же повёл ладонями вниз. — Не меньше… — целую. Он отвечает, чуть не жадно прижавшись к моим губам. Где-то тут был спрятан запасной тюбик… — Аха… У тебя что, бесконечный запас, причём везде, где можно? — Витя тихо засмеялся. — Нет, просто позаботился о том, чтобы перенести своё… чуть раньше… — Значит, ты и это предполагал? — поднял брови он. — В лаборатории… Положим, да, — я мягко поцеловал его шею. — Про платье… Представь себе, нет, хотя сейчас думаю, что должен бы. — Почему? Я старался… его скрывать, — он покраснел. — Ты можешь не есть и не спать, даже пропускать занятия, хотя для тебя это… — я невольно улыбнулся, прокрутив в памяти последние дни, — нетипично. Но вот за одеждой следишь всегда. Разглядываешь и девушек в платьях, и манекены, и любые плакаты и картинки, хоть и говоришь, что… И не только когда приближались чьи-то дни рождения. Кое-что я сумел запомнить. — Ну да… — тихо подтвердил Витя, отведя взгляд, — и это даже немного забавно… Одни всё спрашивают, ищу ли я подарок для девушки, другие как раз решают, что я мечтаю встречаться с ними, — тут он лукаво взглянул на меня. — Но если ты всё это замечал и раньше, так почему же?.. — Во-первых, я уже говорил: не задумался. Во-вторых, такое увлечение — далеко не всегда признак того, что тебе нравятся мальчики. В-третьих, даже если… Вдруг тебе бы не нравился конкретно я? В таком смысле… — я невольно понизил голос. — Ох, Саша… — он несколько смущённо коснулся моей щеки ладонью, — как всё же жаль, что мы познакомились так поздно… Но, по правде сказать, я совсем не думал… что они мне нравятся. Скорее, даже наоборот, из чистой вредности перед тётей. — Пойми, тут дело… не в поле вовсе, а в человеке, даже если изначально… кто-то привлекает больше, — отвлеклись. А вообще-то… Пусть. — Я понимаю… — Витя улыбнулся, почти счастливо, — да… понимаю. И всё же… ты единственный, кто привлекал. — А ты — единственный, кто ответил, — я перекинул свою ногу через Витину. Он, конечно, не совсем понимает, что я собираюсь делать, но поцелуй его успокаивает, к тому же… — Не думал ведь ты, что я буду… на второй же день? — Не уверен, что вообще что-то думал на эту тему, — чуть заметно покачал головой он. — Это, знаешь, тоже к лучшему: значит, уже почти не болит, — промурлыкал я, наконец приводя свой план в действие.       Витя громко и будто бы трудно вздохнул, неотрывно глядя на меня. — Саша… Совсем… не болит. — Хорошо, — выдохнул я, чуть наклоняясь, чтобы расстегнуть застёгнутую мной же «молнию» дрожащими руками. — Очень… Хорошо… — Зачем… теперь-то?.. — Ну а… как же? Ты же должен чувствовать… всё, — чуть не задыхаясь, выпалил я, уже ведя ладонью по его груди под тканью. Он застонал, подаваясь навстречу… — И так ведь… — Но ведь… Так лучше… Правда? — и как я ещё вообще могу говорить?! — Да…