Эвтаназия для Драко

      Еще два дня Гермиона не пересекала разделяющее поле без крайней необходимости, причем, делала это преимущественно пока Малфой спал. Поднос с едой она оставляла прямо на столе, стараясь не слишком звенеть, ранения осматривала, без крайней нужды не касаясь белой и тонкой, будто натянутой на кости, кожи, а если вдруг узник просыпался — не пыталась завязать с ним разговор, а молча уходила. Сначала она воспринимала это ребячеством, абсолютно нерациональной обидой, с которой, тем не менее, справиться не могла, а после, хорошенько все обдумав, поняла: если человек активно демонстрирует, что ему неприятен любой контакт с ней — так, может, и не рваться устанавливать этот контакт? Она могла, ориентируясь на свое мироощущение, просто неправильно его понять — вполне вероятно, что ей только показалось, что ему нужна компания, разговоры, что тишина только усугубляет положение. А если ему действительно неприятно? Без кривляний и притворств, без внешней мишуры, казалось, навязанной родителями и обществом — просто неприятна она, как человек?       Гермиона не могла, не хотела и не пыталась понять причины возникновения этого чувства, но после осознания положения вещей ей словно перекрыли кислород. Если сначала она, бывало, демонстративно могла развернуться и уйти, а потом долго обдумывать — стоило ли оно того? Правильно ли она поступает, поддаваясь порывам неправильных эмоций? То теперь от нее будто бы осталась безликая тень. По утрам смотрясь в зеркало, поправляя волосы, умываясь, продолжая заниматься миллионом ничего не значащих мелочей, она не узнавала себя. Была ли это та Гермиона, которая вместе с Гарри и Роном победила Того-Кого-Нельзя-Назвать? Или какая-то другая Гермиона, которая, оставшись наедине с Малфоем, съедаемая тысячью и одной мыслью, потерявшая себя, забыла, кто она есть?       Иногда она будто бы выныривала из этого болота, полного темной мутной воды, и в ужасе спрашивала себя — будет ли что-нибудь так, как раньше?       Потом отвечала — нет, не будет. А потом она снова падала в эту пропасть спиной вперед, раскинув руки, не зная, не думая, не желая думать о том, что случится дальше.        В один из таких моментов, когда «проясненная» Гермиона блуждала взглядом по страницам какого-то посредственного любовного романа с незапоминающейся обложкой, неизвестным образом оказавшегося в запасах, заботливо подготовленных Валентайном и, видимо, попавшего туда по ошибке, ей, вместе с совой от Александра, пришло письмо с просьбой о встрече. Она надеялась, что мысли о мужчине, никак себя не проявляющем до этого времени с момента их последнего разговора в ее квартире, помогут ей отвлечься, но…       Она даже не могла честно ответить на вопрос, заданный самой себе со всей серьезностью: скучала ли она? Рада ли она сейчас? Действительно тот ли он человек? Грейнджер понадеялась, что, согласившись на встречу, она сможет прояснить для себя эти вещи. Ей тоже хотелось быть счастливой, особенно сейчас, но… Смогла бы ли она так просто забыть о всех вещах, которые ей пришлось здесь увидеть? Пир во время чумы.       Она согласилась.       И сейчас, помешивая ложкой кофе, натянуто улыбалась, с трудом ворочая в голове мысли, похожие на сладкую патоку. Поцелуй при встрече не вызвал абсолютно никаких чувств. Ей откровенно без разницы, куда он уезжал, и, о, Мерлин, насколько же ей плевать, о чем он сейчас рассказывает!       — …Поэтому я бы хотел попросить у тебя помощи. Не могла бы ты временно приютить одного не слишком навязчивого мракоборца?       Гермиона, вздрогнувшая, услышавшая только это, удивленно взирала на Алекса, а тот улыбался, будто бы не замечая, какую реакцию произвела его просьба. Она только сейчас обратила внимание, что выглядит он действительно так, будто бы ему нужна помощь — он осунулся, на лице изредка мелькала мрачная улыбка, а его одежде и старомодному длинному плащу явно требовалась хорошая стирка. Неужели у него не хватило времени даже на простенькое Эскуро?       — Что? — переспросила она с глупой улыбкой, продолжая помешивать кофе.       С одной стороны, Гермиона была добрым человеком, всегда с высоко поднятой головой спасающим нуждающихся и протягивающим руку тем, кому была необходима помощь, но… Ее настораживал такой странный выбор аврора, которому вполне могли выделить убежище в Министерстве… Очевидно, что у любовницы его стали бы искать в первую очередь, если только он успел кому-то обмолвиться. Но даже если и нет… У нее на квартире стоят самые простенькие защитные чары, защищающие разве что только от взломщиков-магглов. Гермиона знала, что на нее, скромного колдомедика, пускай и героиню войны в прошлом, вряд ли позарятся жаждущие мести оставшиеся в живых Пожиратели. Обычно в таких случаях целью становился бедный Гарри. Александр в любом случае знал об этой особенности ее квартиры — он ведь был там самолично!       Грейнджер снова поймала себя на мысли, что прослушала все объяснения Алекса, и, разозлившись на собственную халатность, слишком громко звякнула ложкой о фарфоровую чашечку, отчего та пошатнулась, и сладкийлатте выплеснулся на скатерть. Гермиона вздрогнула и потянулась за палочкой, но мужчина опередил ее: он вытащил собственную, взмахнул ей, и жидкость испарилась, не оставив ни следа на столе. Колдомедик впервые обратила внимание на его палочку — в ней, вроде бы, не было ничего необычного, но что-то ее все-таки напрягало, заставляло приглядеться повнимательнее. Прямая, гладкая, не имеющая ярко выраженной рукояти, довольствующаяся только постепенным утолщением ствола, ближе к рукояти оплеталемым ненавязчивым редким рисунком, который Гермиона не успела толком разглядеть. Что-то похожее на листья?       — Можно посмотреть? — попросила она недоумевающего Алекса, брови которого тут же сошлись на переносице. Он покачал головой.       — Прости, это личное. Эта палочка подарена мне отцом, убитым Пожирателями, и я не хочу марать его память. Пускай даже так, — он пожал плечами и беспечно улыбнулся.       Гермиона нахмурилась. Что? Это не имеет ни малейшего смысла! Но вместо аргументов, которые, очевидно, никак не изменят ситуацию, она решила не встревать в дрязги.       — А насчет убежища… У меня есть идея лучше, — она сжала губы и мрачно продолжила. — Если тебе угрожает опасность, нельзя просто пускать все на самотек и прятаться в таких незащищенных местах!       Александр удивленно на нее посмотрел, но промолчал.       — Поэтому я как можно скорее напишу своим друзьям из Министерства, — Гермиона не заметила мелькнувшего на секунду выражения лица мужчины, пока произносила эти слова, — И тебе обязательно предоставят защищенное место.       — Не нужно так беспокоиться, — мягко улыбнулся он, справившись с собой, но Грейнджер резко прервала его.       — Нет. Это не обсуждается. Если тебе угрожает опасность, я немедленно попрошу Министерствоо помощи.       Александр вскочил, с грохотом опрокинув стул, и Гермиона вздрогнула и испуганно потянулась к палочке.       — Я сказал: не смей просить о помощи Министерство! — разозленно зашипел он и, не обращая внимание на шокированный взгляд колдомедика, переступил тянущиеся вверх ножки стула и стремительно двинулся к выходу из кофейни. Грейнджер, не смея двинуться, молча провожала его взглядом, как вдруг он неожиданно развернулся настолько резко, что его волосы, собранные в хвост, хлестнули ему по лицу. Девушка онемела под его взглядом, полным такой искренней злобы, от которого холодели кончики пальцев. — Ты пожалеешь об этом, грязнокровка!       Гермиона в ужасе хватала ртом воздух, а Александр будто бы растворился в воздухе, оставив ее одной под обращенным взглядом официантки, которая, к счастью, не слышала ни слова. Со стороны они наверняка походили на двух поссорившихся влюбленных.       О, Мерлин! Во что же она ввязалась?!       Драко со злостью буравил взглядом тюльпаны.       Он ненавидел эту желтую вазу. Она будто бы притягивала взгляд, демонстрируя кричащие круглые налитые бока.       Наверное, он бы и не заметил ее, находясь в другой обстановке. Прошел бы мимо, не удостоив вниманием.       Но сейчас она будто бы выжирала его глаза при каждом мимолетном, случайном мазке взглядом по ее фигурному стеклу. Наверное потому, что напоминала о Грейнджер.       И ваза, и грязнокровка в его личном пространстве были слишком чужеродными для того, чтобы иметь право на существование.       Очередь вазы будет первой. Драко встанет, пошатнувшись, потянется, хрустнет запястьями, уже полностью зажившими, разомнет шею, на несколько секунд закрыв глаза — соберется с мыслями, сделает несколько шагов вперед.       Руки обхватывают       ее шею       шершавый фарфор.       Он уже был готов размахнуться, как вдруг передумал — поставил обратно, замерев, потратил секунду на пересчет пяти нежно-розовых тюльпанов, слегка подвявших за два дня, мягким неуверенным движением обхватил тонкие стебельки, вытащил их из вазы, отряхнув от воды, и аккуратно положил на стол.       Так лучше.       Он схватил вазу и, сделав шаг назад, огляделся. Невероятно соблазнительной была та пустая       дверь       стена, но у Драко был вариант лучше. Он размахнулся и со звериным рыком отправил вазу в полет туда, откуда обычно приходила Грейнджер — в сторону барьера, в тот угол, где она обычно появлялась, за кресло.       Время словно бы замедлилось. Он видел как желтый фарфор сминается о барьер, ставший неожиданно твердым; как сеть маленьких трещинок быстро разбегается по всей вазе, как она, наконец, лопается, брызнув осколками во все стороны, чудом не задев самого Драко. Крохотные переливающиеся в тусклом свете лампы желтые стеклянные капельки осели на полу, на кресле, на столе, на злосчастных тюльпанах, которые он так надеялся спасти, сам не зная почему.       Драко рассмеялся. И тут же замолчал, не желая слушать собственный голос, к которому за столько времени молчания стал питать отвращение.       Наверное, такое же острое, как и к этой, которая теперь не приходит.       Он ненавидел ее так сильно, насколько только мог — до сжимающихся кулаков, скрипящих зубов, темной пелены в глазах и жгучей волны, поднимающейся откуда-то снизу.       За то, что не приходит.       За то, что приходила до этого.       За то, что натянутая на костяшки огрубевшая кожа до сих пор помнит и хранит ощущения от прикосновения нежных пальцев.       За то, что она тогда метнулась к нему, и он успел увидеть этот отчаянный страх за него в ее глазах, пробившийся даже через его собственный липкий ужас.       За то, что он на какой-то час поверил, что он не один.       За то, что эта вера сейчас лопнула как эта сраная ваза, разлетевшись на маленькие острые кусочки.       Он аккуратно уселся на кровать, поджав ноги под себя, и, тяжело вздохнув, оперся о стену и закрыл глаза. Он не знал, чего ждать, и это ощущение подвешенности давило с невероятной силой.       В висках глухо застучала кровь. Он с нетерпением ожидал прихода грязнокровки, представляя как выскажет ей все то, что прямо сейчас грызло его изнутри. И когда через миллион минут раздался легкий, почти неслышный, но оглушающий для Драко хруст стекла, он уже готов был выплюнуть в нее слова, готовые сорваться с языка. Но, открыв глаза, он замер, впиваясь взглядом в Грейнджер. Ее руки слегка подрагивали, а в глазах плескалось столько отчаяния, что все, что он хотел сказать, показалось вдруг неважным, незначительным.       — Зачем ты разбил мою… — она не договорила своим срывающимся голосом, растерянно оглядываясь вокруг. Драко отстранился от стены и оперся руками о колени. Он перебирал слова, но все казались какими-то блеклыми, слишком пошлыми, неподходящими. Его неконтролируемая вспышка гнева казалась теперь невероятно глупой.       — Просто почини ее Репаро, — буркнул он, и ему не понравилось, насколько виновато это прозвучало. Гермиона глухо кивнула, поджав обескровленные губы, вытащила палочку и, взмахнув дрожащей рукой, растерянно посмотрела на ни на миллиметр не сдвинувшиеся с места осколки. — Еще раз, — раздраженно потребовал он, и Грейнджер, не став спорить, подчинилась. На этот раз все получилось. Теперь ваза действовала на него по-другому, казалась чем-то, что должно быть целым и должно находиться тут — и Гермиона, похоже, тоже слегка успокоилась. Поставила ее на то же место, и, уже приготовившись создать цветы, удивленно окинула взглядом тюльпаны, с которых за это время натекла небольшая лужица. Посмотрела на Драко, — он не смог разобрать, что было в этом взгляде. Благодарность? Восхищение? Удивление? И поместила их в вазу.       Ему определенно не нравилось, когда она была такой.       В этом не было его вины — эта ваза всего лишь добила ее.       Иначе с чего бы ей падать на колени, прятать лицо в ладонях и, задыхаясь, терзать его рваными рыданиями? Он замер, не зная, как ему стоит реагировать. Тот Драко, который был до этого всего, точно рассмеялся бы.       Он определенно не стал бы медленно подниматься и становиться напротив Грейнджер.       И уж тем более он не стал бы протягивать ей руку. Она, сжавшись и содрогаясь от отчаянных всхлипываний, пряча лицо в ладонях, не видела его. Забыв о том, что они считают друг друга врагами, она демонстрировала, обнажала самое сокровенное. Драко казалось, что это что-то запрещенное, то, что он не должен видеть. Не должен и не хотел.       Признаться себе в этом было равносильно подвигу. Он убил дракона.       Сжав губы, он тряхнул рукой, но и это не смогло привлечь ее внимания.       — Эй… — он хрипло закашлялся. — Гермиона.       Ее имя звучало на губах так невыносимо правильно.       Плечи Гермионы дрогнули, и она, опустив руки и подняв мокрое лицо, неверяще смотрела на него. Большие заплаканные глаза с удивлением прошлись по нему взглядом, выискивая признаки издевательств.       Ну вот сейчас он рассмеется.       Сейчас.       Но он просто продолжал стоять, протянув к ней руку, и даже легкая тень неприязни на его лице ничего не меняла. Гермиона, все еще ожидая подвоха, медленно потянулась к нему, и, коснувшись его ладони, убедившись, что он не уберет ее неожиданно, оперлась и медленно поднялась с пола.       Было так надежно. Так хорошо и правильно.       Но она все равно сразу же отдернула руку, принявшись отряхивать колени, изредка промакивая рукавом щеку и избегая встречаться с ним глазами.       — Умойся, Грейнджер, и расскажи, что это сейчас было, — раздраженно процедил Малфой, отходя на шаг и забирась с ногами на кровать, подавляя желание вытереть руку о штаны. Она снова поймет это не так, а Драко не сможет объяснить как надо понимать «так», потому что не знает сам. Ладонь невыносимо жгло, и он вцепился пальцами в колени, чтобы не обращать на это внимание.       Гермиона тем временем подошла к умывальнику, и, намочив руку, провела себе по лбу и щекам, попытавшись освежиться. Ее все еще немного потряхивало, а дыхание то и дело перехватывало, заставляя ее быстро-быстро глотать воздух. Она не знала, почему осталась здесь, и даже не знала, почему пришла сюда, когда было бы гораздо логичнее прошмыгнуть сразу в ванную или вовсе уйти домой и спокойно поплакать на собственной кровати. Но что бы не привело ее сюда… Она кинула взгляд на зеркало. Правильно ли она поступит, рассказав ему хотя бы о части своих переживаний? Человек, у которого проблемы гораздо крупнее ее проблем, почему-то сейчас оказывает ей поддержку. Будет ли это злоупотреблением? Она чувствует себя так спокойно, хоть здесь все и насквозь пропитано отчаянием.       Гермиона подошла к креслу и медленно села, положив руки на колени и сцепив пальцы в замок. Драко, сидящий напротив, смотрел на нее очень серьезно и пристально, и она впервые за долгое время подумала, что он, и правда, очень красив — хоть Азкабан и не щадит никого, и очевидно, что человек перед ней — тень себя прежнего, она все равно слегка терялась, касаясь взглядом внимательных серых глаз, смотрящих куда-то вглубь нее.       — Ну? — Он изогнул губы в ухмылке. — И что это было?       В его словах не было злобы, только любопытство, и Гермиона вздохнула, не понимая собственных чувств, пытаясь оценивать их с «правильной» и «неправильной» стороны. Поучать его, презирать, игнорировать — это «правильно». Но то, что происходит внутри нее — это точно нельзя назвать таковым. Она ведь не презирает его больше — более того, она с удивлением поняла, что ей отвратительна даже сама мысль об этом. Где-то в глубине души ей нравилось, когда он сидит вот так напротив и изучающе на нее смотрит, не оскорбляя и не кидаясь обвинениями.       Но рассказать об Александре…       — Это пустяки, — тихо пробормотала она. — Спасибо, что делаешь вид, что тебе не без разницы, Драко. Правда, спасибо.       Малфой раздраженно зашипел, со злости ударив ладонью по кровати.       — Не твоего ума дело, что мне без разницы, а что нет, гр… Грейнджер. — он вздохнул, чуть было не сказав слово, от которого с таким трудом избавился. — Я что, на клоуна похож? Сижу и развлекаю тебя? Я спрашиваю, почему ты ревела? Это значит, что я хочу получить ответ, понимаешь?       Гермиона несмело кивнула, опуская взгляд.       Рассказ не занял много времени — она не вдавалась в детали, разве что подробно описав только последний разговор, и по его истечении Малфой ошарашенно смотрел на Гермиону, опершись на стену. Он долго молчал, а затем расхохотался. Грейнджер вздрогнула от неожиданности. Живот скручивало от волнения, причину которого она не могла понять.       — Нет, я знал, что ты дура, но чтобы настолько, — отсмеявшись, он наклонился вперед, и сдул челку, не вовремя упавшую на глаза. Что-то его напрягало во всем этом, но уловить это ощущение было практически невозможным. — Александр… Не слишком распространенное имя, да?       — Вроде того, — пожала плечами Гермиона, не понимая, куда он клонит.       — Подожди, — неожиданно напрягся Малфой. Его налет доброжелательности куда-то испарился, и черты лица словно как-то заострились. Взгляд снова стал ледяным, а губы изогнулись в кривой усмешке. — Внешность. Опиши его.       — Зачем?.. — удивилась Гермиона, а затем ее пронзила смутная догадка… Неужели?..       — Внешность, Грейнджер! — по-настоящему разозлился Драко. Его немного трясло, и пальцы, сминающие простыню, побелели от напряжения.       — Каштановые длинные волосы, темно-серые глаза, — послушно начала Гермиона, — Акцент такой… грубоватый. Высокий. Аврор.       — Алекс Коннер, да? — хмыкнул Малфой, внешне расслабляясь и потирая подбородок. Грейнджер не замечала, насколько он напряжен. — Аврор, говоришь?       Она покачала головой.       — Я, кажется, догадываюсь…       — Его отец — один из самых близких и преданных людей Темного Лорда. Был им, конечно, — он фыркнул. — Умер от руки Аластора Грюма еще десяток лет назад. Твоего Алекса, вроде бы, оправдали… Хотя не следовало, конечно. Он во всем поддерживал отца.       — Как ты, или добровольно? — тут же поинтересовалась Гермиона. Драко вздрогнул, но в груди практически против воли разлилось приятное тепло. Она ему верит. Она тут же добавила. — И он не мой.       — Добровольно, Грейнджер. И даже получил в подарок за преданность палочку, — хмыкнул он. — Угадаешь, чью?       Гермиона кивнула, потерев висок.       — Я узнала ее. Это палочка Полумны. Подумала, что ошиблась. — Она тяжело вздохнула. — Отвратительно, Драко. Мне надо срочно об этом рассказать, да?       — Не думаю, что это поможет, — он пожал плечами, стараясь казаться равнодушным. Его переполняла злость, которую он не желал демонстрировать. Как можно быть такой безответственной дурой?! Наверное, она хочет, чтобы и ее за компанию в Азкабан — Гавейн зверствовал, пытаясь искоренить любые проявления преданности Темному Лорду, и он, Драко, тому пример. Однако туда, куда нужно, бюрократы почему-то всегда забывали смотреть. — Раз ты говоришь, что он был взволнован и испачкан — скорее всего, на него ваши гончие Министерства уже открыли охоту. Твои слова будут просто не к месту. В крайнем случае, заставят тебя посидеть вместе со следователями приятные пару деньков, вспоминая ваши с Алексом милые совместные прогулки.       — Ты прав, конечно, — она закусила губу и откинулась на спинку кресла. Драко молча на нее смотрел. Мысли в голове путались. За Грейнджер теперь будут охотиться — он в этом не сомневался. Если она сознается Министерству — ее запросто смогут приписать соучастницей, несмотря на заслуги прошлого и некоторые… Обстоятельства.       Он мазнул взглядом по ее оклейменной руке, где под рукавом кофты жила печать, оставленная ей чокнутой Беллатрисой.       Нет, она — точно не тот человек, который должен быть на его месте. Ей даже приближаться к Азкабану нельзя в такой роли.       — Грейнджер… Гермиона, — он закашлялся. — Будь осторожнее.       Та смерила его очень удивленным взглядом, и, помедлив, слабо улыбнулась, тут же отводя взгляд. Малфой, приподняв брови от удивления, покачал головой.       — Я же знал, Гермиона! Знал, что это выйдет мне боком, — Валентайн тяжело вздохнул, опираясь щекой на руку. — Я не буду с тобой это обсуждать. Точка.       — Мистер Марлоу, — тихо произнесла Грейнджер, закусив губу. — Я прошу вас поговорить сейчас со мной честно, втайне ото всех. Меня невероятно беспокоит то… Что там происходит. Этого не должно быть. Я знаю, что вы согласны со мной, иначе не поставили бы именно меня на эту роль. Мне омерзительно смотреть на это. Никто, слышите? Никто такого не заслужил! Тем более…       Она крепко сжала губы, замолкая.       Валентайн тоже молчал.       — Он невиновен. Я клянусь вам. Пожалуйста, скажите мне: когда это прекратится? — вспылила Грейнджер. — Методы Министерства подозрительно напоминают методы Сами-знаете-кого!       Марлоу резко вскочил, принявшись мерить быстрыми шагами кабинет. Гермиона терпеливо ждала, пока начальник нагуляется и вернется к разговору, с трудом удерживая себя от криков. Ей было отвратительно это место, просто неприятно даже находиться здесь. Он наконец остановился, сцепил руки за спиной, и, откашлявшись, как ни в чем не бывало, сообщил:       — Мистер Драко Малфой будет освобожден, как только раскроется местоположение Пожирателя Смерти Люциуса Малфоя. Говоря «освобожден», — он внимательно следил за Гермионой, которая ловила каждое его слово. — Я подразумеваю «переправлен обратно в Азкабан для дальнейшего отбывания срока».       Грейнджер вздрогнула, неверяще глядя на начальника.       — И… И сколько ему осталось?       На этот раз Марлоу молчал очень долго, пристально глядя на Грейнджер.       — Четыре года.       Ее плечи опустились. На что она рассчитывала? На снисходительность Министерства? На чудо? Конечно, то, что его перестанут пытать — это замечательно, но… Обрадуется ли Малфой, когда узнает, что после его ждет вовсе не свобода? Если всего один год в Азкабане практически сломал его, что же будет после двух или, тем более, пяти? Рассказывать ему или нет?       Гермиона покачала головой, сдерживая слезы. Она ничего не скажет ему — просто потому, что еще сама надеется, что приговор пересмотрят.       — Спасибо, — пробормотала она, вставая и поправляя брюки. Марлоу внимательно проследил за ней до самого выхода, и, затем, когда она уже коснулась ручки двери, спросил.       — Все в порядке?       — Нет, но спасибо, что спросили. — Гермиона хлопнула дверью и быстрым шагом направилась по коридору. Она желала разобраться в себе, и Малфоя беспокоить не хотелось — к тому же, он сам попросил ее уйти из-за заболевшей головы, отказавшись от ее помощи. Наверное, он лег спать. У Грейнджер было где-то два-три часа на то, чтобы быстро сбегать домой, проверить, все ли там в порядке, и вернуться обратно. Она чувствовала себя отвратительно — разбитой, грязной, обманутой. Было невероятно стыдно перед Драко — она не знала, за что. За Александра? За свои поступки до этого? Теперь было понятно, что он вовсе не желал ее отсутствия… За то, что даже сейчас бежит от этого всего, не выдерживая? За то, что она знает, что он сломается, потому что ему осталось еще четыре года мучений в самом лучшем случае? За то, что она никогда не скажет ему этого? За то, что, кажется, чувствует что-то неправильное? Она сжала зубы.       На улице было светло и оживленно. Только недавно прошел дождь, и освеженный, отдохнувший Лондон окутал Гермиону запахом мокрого асфальта и озона. Белоснежное, намертво затянутое облаками небо скрывало солнце, избавившись от тени на земле и равномерно освещая каждый уголок города. Каждый человек, встретившийся ей по дороге, посчитал своим долгом улыбнуться ей, или Грейнджер просто казалось так. Каждая улыбка воспринималась ей как гримаса, а проявление дружелюбия — как издевка. Стараясь не смотреть по сторонам, она практически бежала домой, не зная, радоваться ей, что она живет не слишком далеко, или наоборот. Чтобы не позволять лишним мыслям забивать голову, она считала фонарные столбы.       Первый.       Второй.       Третий.       Ей нравится Драко Малфой.       Четвертый.       Она поджала губы и замотала головой, пытаясь выбросить назойливую, невероятную мысль из головы. Просто показалось. Ей просто показалось. Ничего такого не было. Жалость и сочувствие, ничего больше. Она в этом уверена.       До квартиры она добралась в еще большем смятении, чем когда покидала больницу. И застыла в шоке, разглядывая слегка приоткрытую входную дверь. В то, что мама неожиданно решила ее навестить, верилось слабо.       Мгновенно выхватив палочку, она медленно сделала шаг по направлению к двери. Из квартиры не исходило ни одного звука, но это еще ничего не значило — заклинание приглушения голоса знала не только она. Это не могли быть обычные воры — защита, стоящая на ее квартире, оберегала ее от магглов. Только волшебник смог бы снять заклинание — тем более его смог бы снять волшебник, уже бывавший тут.       Она поддела носком ботинка дверь, заставив ее медленно приоткрыться, и тут же выставила палочку вперед. Ничего не произошло.       Осмелев, Гермиона прошла дальше, перешагнув порог, напряженно вслушиваясь в тишину. Ни один посторонний звук не нарушал покой ее квартиры. Ее внимание тут же привлекло разбитое зеркало в прихожей, осколки которого покрывали практически весь коридор, и все ее вещи с тумбочки, разбросанные по полу. Из шкафа для верхней одежды все было вывалено прямо на пол. Содрогнувшись, Грейнджер двинулась вперед, аккуратно перешагнув через беспорядок. Осколки под подошвой ее ботинка жалобно хрустнули, и Гермиона тут же напряглась, переводя палочку с одной двери на другую.       Никто не вышел.       Каждая из комнат была разгромлена до неузнаваемости — практически вся посуда перебита, шкафчики с распахнутыми дверками походили на зияющие раны, одежда вперемешку с милыми сердцу сувенирами, разбитыми и растерзанными, заставляла Гермиону сжимать пальцы вокруг палочки до побеления. Кто бы это не сделал, — а Грейнджер была уверена, что знает, кто, — он просто чудовище. Больше всего на свете она боялась зайти в спальню и обнаружить там тельце своего кота.       Если он что-то сделал с Живоглотом…       В квартире никого не было. Ни Александра, ни какого-либо другого Пожирателя, ни кота.       Может, они запихали его куда-нибудь, чтобы она нашла его потом? Она побледнела, и, прикрыв рот, пробежалась по всем комнатам еще раз, внимательно осматривая каждый закоулок. Из ценных вещей ничего не пропало — все просто валялось на полу, сломанное и изорванное. Только на кухне, услышав какой-то слабо различимый писк, она догадалась посмотреть в духовку, бледнея от ужаса — чтобы обнаружить там живого и целого Живоглота, разве что накрепко укутанного в один из пледов. Гермиона, не обращая внимания на струящиеся по щекам горячие слезы, застилающие глаза, прижала к себе кота, тяжело и быстро вздыхающего. Алекс, к огромному ее счастью, оказался несведущ в маггловской технике, и, включив духовку, не удосужился посмотреть на распределительный щиток. Однако, несмотря на такое везение, она едва успела — воздуха ему уже не хватало.       Кошмар. Это все какой-то кошмар.       Она опустилась на чудом уцелевший стул, подсознательно ожидая, что он сейчас развалится, и тяжело всхлипнула, прикрыв лицо руками.       На нее, на Гермиону, объявили охоту.       Через некоторое время она кинула взгляд на незамеченный ранее скрученный пергамент в центре стола, перевязанный кокетливой красной ленточкой. В том, что это оставил разгромивший ее квартиру варвар, она не сомневалась. Да и слова, выведенные аккуратным витиеватым знакомым почерком, тоже не оказались сюрпризом.       «Ты следующая, грязнокровка».       Она снова беззвучно заплакала, опустив голову на руки.