we could be

Мучимая сомнениями, она пронзила его долгим взглядом. Как если бы не желала отпустить. Поколебавшись еще несколько секунд, все же сумела решиться. Она крепко схватила за запястье – в последний момент – когда он уже собирался уйти. — Я не знаю, как мы сможем с этим справиться, правда. Но… – она коротко задумалась, стоит ли это говорить – но потом подумала, что будет еще хуже, если не сможет этого сказать, и выпалила на одном дыхании. – Ты мой лучший напарник. Что бы сегодня не произошло... Она опустила глаза и сглотнула ком в горле, стараясь не заплакать от хлынувших горячей волной чувств – острых, как раскалённые наконечники тысячи стрел. — …я буду в тебя верить. Я ни за что тебя не забуду! – голос срывается – на крик и хрип одновременно. — Моя Леди, – его голос, непривычно мудрый и полный тихой нежности, заставил ее поднять глаза, а горькие слезы, рвущиеся изнутри, – успокоиться. – Если ты веришь в меня, я смогу сражаться всегда.

***

«Я никогда тебя не оставлю» В течение своей жизни человек тратит около двух недель на ожидание зеленого сигнала светофора. Кого-то этот факт не трогает; кого-то – удивляет; особо впечатлительных – бросает в ужас и заставляет задуматься о смысле жизни, изливая душу в долгих монологах с самих собой. Но последних – тех, кого две недели, выпавшие из жизни, пугают до слез, все-таки мало. В жизни Маринетт таких людей не осталось давно. Да и сама она едва ли подвержена сантиментам и дорожит временем. Время – какая разница, есть оно, или нет? В чем суть безудержного страха в том, что оно пройдет мимо тебя, а ты останешься, не успев ничего сделать? Маринетт такие рассуждения не трогали. Она с легкой усмешкой наблюдала за сверстниками, которые обсуждали то, как много важных и полезных вещей они должны сделать в этой жизни, чтобы оставить в ней свой след. Ровесники пылко обсуждали, какие удивительные им предстоят открытия; хотя какие к черту открытия – удачные инвестиции едва ли можно назвать открытиями, а владение крупной компанией или постом в местной администрации не делает хорошим человеком, автоматически оставляя пометку на полях пока не написанных учебников истории. Бестселлер-однодневка на полке не сделает чести писателю, когда тот пишет, лишь удовлетворяя сухую потребность целевой аудитории – так какой смысл творить, не вкладывая души и ожидая только дешевой славы, да шелеста купюр в кошельке? Маринетт поправила лямку рюкзака на плече, продолжая смотреть на мигающий морковно-красным огнем глаз светофора. Горящие скругленные цифры с мерным писком считали секунды – осталось двадцать восемь. Уже двадцать семь, нет – двадцать шесть. Время течет быстро – так какой смысл его считать, если твоя жизнь все равно заточена в крепко сбитые рамки, управляющие тобой и подчиняющие жизнь подготовленному заранее направлению – как настройки компьютерной программы? Считать время – бессмысленно.

***

— Тебе не страшно? Она спрашивает тихо, занижая голос – будто этот вопрос постыдный и низкий, хотя головой понимает, что не бояться в данной ситуации – даже глупее, чем рваться в бой без плана. На ней нет трансформации – талисман удачи использован, однако выброшенный им предмет в этот момент оказался бесполезен несмотря на все попытки хоть куда-то его пристроить. Нужно время, чтобы хоть немного восстановиться. Квами не задает лишних вопросов, сидя в ладонях хозяйки и усиленно грызя печенье, чтобы снова быть в строю – бой даже не близок к завершению. Их маленькое импровизированное укрытие в обломках домов крайне ненадежно – но все же это единственное место, где можно хотя бы попытаться укрыться. Тут темно – для Кота это не преграда, чтобы ее рассмотреть. Идеальная, хоть и болезненная для нее возможность, чтобы раскрыть личность. Однако Ледибаг протестует и в такой ситуации, цепляясь за единственный шанс сохранить конфиденциальность, даже когда кажется невозможным. И Кот, натягивая на губы слабую улыбку, все же понимает ее, даже сейчас – когда совсем не хочется, когда от этого – только лишняя морока. Он сидит с закрытыми глазами, и – это странно – даже не испытывает горячего желания открыть. Нуара не касается соблазн – произошедшее ЧП убило весь романтизм их былых сражений, и он ясно понимает, что раскрытие в подобную минуту дастся обоим слишком больно, несмотря на то, что любой это готов принять, если придется. — Конечно, страшно. Но не думаю, что мы не сможем с этим справиться. Само по себе геройство едва ли означало, что нам будет всегда легко и просто. Нам остается только подстраиваться и противостоять, исходя из собственных сил. В конце концов, мы же сами это выбрали?

***

Миллионы людей в Париже носят черный и близкие к нему цвета. Это нормально – черный цвет отлично сочетается практически с любой одеждой, как и белый – однако белый маркий и его приходится часто чистить, в то время как на черном некоторые пятна могут совсем не бросаться в глаза. У Маринетт много вещей черного цвета – черные сапоги с всегда немного грязными носками от придорожной пыли и осенней грязи – как ни чисти; черные прямые брюки и юбка-карандаш, которые она, чередуя, каждый день надевает в лицей; длинный черный плащ, из которого она не вылезает ни зимой, ни осенью, несмотря на колебания температур на градуснике. Еще есть кофты серого цвета, белые рубашки и блузки с высоким горлом, и темные джинсы с парой футболок в клетку, которые ей все равно некуда носить. Черные вещи – это нормально. У самой Маринетт так и вовсе волосы черные. С легким синеватым отливом, правда – совсем незаметным, однако все-таки претендующим на место изюминки в ее скромном образе – спасибо оттеночному шампуню. Ресницы и брови – тоже черные, но уже без колебаний в оттенках. Черный цвет – часть ее самой, как ни крути. Сложно ненавидеть то, что принадлежит тебе. Однако у Маринетт выходит не так уж плохо. Светофор заходится высоким звуком, и красный цвет гаснет, сменяясь травянисто-зеленым. Люди (где-то с десяток, плюс-минус пару человек) мгновенно срываются с мест и минуют потёртую зебру за считанные мгновения. Маринетт который раз удивляется скорости и суетности пешеходов – от того, что они быстрее перейдут на другую улицу, уже простояв на светофоре, они не достигнут места назначения скорее. А вот какой-нибудь нерадивый водитель, решивший нарушить правила и увидев, что пассажир идет быстро, может увеличить скорость. Поэтому Маринетт не спешит. Она обычным, спокойным шагом переходит дорогу и оказывается на другой улице. Там ее ждет короткий путь – немного пройти вперед и завернуть налево, по косой дороге к лицею. Тут и не пусто и не слишком людно. Здание лицея – небольшое, ровное и даже пока с непослезавшей бежевой краской со стен, в виде обрезанной «H». Вокруг – небольшая площадка для спортивных занятий и полукруг из высоких, но чахлых деревьев невнятного вида. Лицей встречает гудящей толкотней в раздевалке и сопением десятков приглушенных в общем гуле разговоров, обрывки которых против воли долетают до слуха. Маринетт медленно расстегивает крупные пуговицы плаща, повернувшись спиной к проходящему потоку народа, скользящему сзади и неуловимо задевающему. Плащ снят, вместо сапог на ногах черные кеды. Маринетт наклоняется к рюкзаку, поставленному на низкую скамью, расстегивает молнию – кто-то сильно толкает ее спину. Яблоко, положенное в поверх учебников, выскакивает и катится в неизвестность. Маринетт краем глаза пытается уследить за направлением, но не успевает. Толкнувший сзади уплывает в пестром течении толпы, не извинившись. Маринетт растерянно застывает над портфелем, сжимая руку в пространстве над ускользнувшим яблоком.

***

— Ты готова? Он боялся за нее – голос подрагивал и выдавал волнение. Кот старался лишний раз не смотреть. Словно опасался, что глаза скажут лишнего. Впрочем, Ледибаг было достаточно и этого. Она мгновенно подвинулась к нему, обхватила лицо ладонями и участливо, мягко проговорила: — Со мной все хорошо. Ранили тебя, не меня. Тебе следует более беспокоиться о своем бедре. Мне кажется, рана куда серьезней, чем ты хочешь выдать. Дурацкий костюм! Жаль, не дает рассмотреть подробней… — Да ладно. Заживет, как на собаке…

***

Она должна чувствовать раздражение, или нечто близкое. Толкнувший ее не заметил – это обидно. Можно окликнуть его, сказать что-то вроде: «Эй…!» Но Маринетт провожает несколько спин в толпе глазами молча, застегивает рюкзак, прижимает им плащ к пастельно-желтой стене, чтобы он не съехал вниз, и флегматично отправляется искать яблоко, проныривая мимо учеников, идущих напролом. Ее толкают, пихают. Люди к ней раздраженно и грубо обращаются, кто-то называет чучелом. Никто из наблюдавших за потерей яблока не предлагает помочь, хотя одна девушка последовательно провожает глазами. Маринетт ныряет под лавки и осматривается, пытаясь хоть за что-то зацепиться глазами или прислушаться к предполагаемому шелесту целлофанового пакета – пусто. То, раньше внутри нее было натянуто и позволяло сосредотачивать внимание на мелких деталях – рассыпано и опустошено, неспособно концентрироваться. Не подгоняет даже желание сократить неприятные минуты ползанья по полу – потому, что его нет. Маринетт пытается поддеть, подцепить эмоции внутри, призвать к жизни – но… Все равно. Хоть ляг и умри под этой лавкой. «Все равно»

***

Напряжение в воздухе. Оно натянуто тонкой бледной леской, стягивает паутиной всех присутствующих, передает каждому движения другого. Бомба взорвется, и это уже не секрет – неотвратимый факт, от которого все внутри скручивается тугой пружиной и остро, просто невыносимо болит. Ледибаг отчаянно пробегает глазами по лицам людей на улицах, по расплескавшемуся стакану кофе с надписью «Have a nice day», потрясенному лицу мужчины напротив и застывшим машинам, в которых, как малые дети, рыдают сорокалетние тетки с отпрысками. Ледибаг с трудом пытается справиться с неудержимым чувством тошноты. Она, как якорь, должна зацепиться за что-то, чтобы не сойти с ума – взгляд, как клещ, впивается в бледное лицо Кота рядом, который неровно сглатывает и потрясенными глазами, расширенными с ужаса, смотрит вокруг. Он сломан, разбит – его уже, можно считать, на свете нет. Однако Ледибаг цепляется за него глазами, задыхаясь от страха, потому что он – единственный из всех присутствующих все равно не кажется ей покойником; потому, что она

***

Рука замирает над полом и в следующую минуту его касается. Маринетт плохо – сама не знает почему. Горло сдавливает спазм, а желудок хочется вывернуть наизнанку. Глубокая задушенная психологическая боль перерождается в физическую – и это, как часто бывает, отвратительно.

***

сама уже не считает себя живой.