we could be

Я столько раз провожал глазами ссутуленную твою спину, словно что-то ища. Хотя, почему – словно? Я ведь вправду в тебе искал, пытался найти ту девушку, отчаянную и смелую, с которой защищал Париж, которая была такой сильной. Я хотел увидеть в обычной тебе, настоящей, то, что когда-то так очаровало меня и заставило жить, несмотря ни на что, и что могло бы дать мне сил сдерживать акум. Я мечтал увидеть в тебе неколебимый идеал, символ сущего, о котором гласили те книги, что мне довелось прочесть, неотразимую машину для убийства и символ самых кровавых революций нашего времени, мессию с красно-черным пятнистым копьем судьбы в руке, страшное и невероятное сокрушающее добро. Добро, которое приходило ко мне по ночам и сковывало цепями жгучими своего лассо, добро, которое, обжигая, стягивало горло, туша хрипящее дыхание в моей груди. Ты рисовалась мне демоном во плоти и тысячу наклонялась вперед в моих снах, объятая языками пламени, стекавшими по твоему костюму и плавившими его тягучей раскаленной карамелью. Я стоял перед тобой на коленях, скованный твоей силой – и не мог не смотреть, забывая, что на самом деле то, что вижу – лишь порабощенный покореженным сознанием твой призрак из моих воспоминаний, домыслов и прочитанных книг. Картины из жизни акум тасовались с моими. Твой образ мазками ссохшейся краски застывал и опадал уродливыми мёртвыми октябрьскими листьями в памяти, оставляя в абсолютном одиночестве. Не было даже больше моего Плагга с камамбером и едкими замечаниями – только пустота гулких тишиной комнат и умирающий за окном ветер, чужие воспоминания. В памяти моих жертв были грязь, насилие, боль, страшные и чудовищные травмы, отблески тусклые войны, которой я никогда не знал, разочарования и бесконечная, мучительная и очень долгая смерть, похожая почему-то жизнь. Я долго корчился на полу, задыхался в ядовитом тумане чужих снов, трансформировался, чтобы удерживать их от превращения, жрал горстями успокоительные и наркоту, пока чуть не откинулся, и Натали просто не пришлось оторваться от работы, чтобы все это прекратить. Я чувствовал, как в ее акуме дрожат раскаяние и печаль, но не мог даже вымолвить банального «прости» или ее возненавидеть, потому что слишком хорошо понимал, что ей двигало. У меня на руках были сотни людских душ, которые полнили меня день ото дня своим смрадом и грязными, отвратительными мыслями, поглощавшими разум: Дженни, тогдашняя Хель, Робин, которого обратило в страшное, искаженное подобие Кромешника… Бедная моя Хлоя. Можно было только глубже падать в бездну, отталкивать тебя как можно дальше. Пытаться искать спасения в улыбках матери из воспоминаний отца, почти не приходившего в себя и кидавшегося на меня с обвинениями, стоило только переступить порог комнаты и сдержать порыв сжать ему руками глотку так, чтобы он перестал дышать. Я не хотел позволить тебе столкнуться со мной, чувствами, что мне довелось пережить, поверить – уже себе самому – что все страшные россказни моего отца и Натали правда. И что тебе, моя милая, иного пути в жизни нет, как очищать акум, пропитываться их чувствами и умирать, страдать за людей, которые для тебя ничего не значат. Сгореть, когда очищение, обдающее отголосками переживаний своих акум, уничтожит тебя до конца, а камень чудес искрошит твое тело в труху, беря плату за все твои залеченные раны, притупленные чувства, и рассеется пеплом, чтобы потом материализоваться в самом странном на свете виде. Я царапал себе лицо, раздирал до алых полос шею, загоняя под ногти стружки кровавые кожи, и кусал руки. На улицах Парижа в полночь на перекрестках бывало так пусто, что гудела голова, а окна твоей квартиры, зазывая, жгли меня зимними ночами сильнее, чем угольки сигарет обожжённые морозом пальцы. Веришь, нет, но я столько раз смотрел в твое окно, видел скомканные эскизы и твои истерики, что едва ли не знаю тебя лучше, чем ты сама. Я искал в тебе Бога, которому смогу поклоняться и ради которого все мои кресты будут, но... Прости, ты не была похожа на Бога – и я сдавался и умудрялся воспрянуть духом, издали только глядя на тебя.

***

— И ты никак не можешь этого предотвратить? – одними губами спросила Маринетт. — Я слишком долго контролировал их. Я на пределе, и единственное, что могу сделать… – Адриан как будто начал говорить чуть быстрее и даже взволованно, со светлеющим взглядом чуть приподнял голову. Маринетт с надеждой уловила перемену в его лице, однако радость в сердце вспыхнуть не успела – черты Агреста омрачились также, как стали ясными, и она поняла, что ей всего лишь показалось. Адриан снова откинулся головой назад, приминая затылком светлый край пледа, и закусил губу. В легком движении подбородка Маринетт прочла отрицательный кивок, и сердце ухнуло в груди глухо за секунду до того, как до слуха донеслось: — Да ни черта я не могу. Маринетт проводила сухую, полупрозрачную реплику, растворяющую в воздухе немым приговором, собственным едва уловимым шепотом, еще сильнее хмуря брови, и, поджимая только переставшие дрожать губы, прикрыла мокрые глаза ладонями. На короткое мгновение даже засомневалась: а не сказала ли эту фразу она сама? Не могу. Слова чугунным замком сомкнулись над их головами, запечатывая тягучую мрачную атмосферу внутри комнаты и превращая окончательно в маленькую замкнутую камеру строгого заключения. Время, как будто поставленное на паузу, текло так медленно, что казалось – застыло, как смола, или часы сломались – кто разберет. Круассаны, принесенные Сабин где-то незадолго до начала разговора, стояли отдаленно на краю рабочего стола Маринетт, куда их и поставили, нетронутые. Кружки кофе с дымящимися струйками дыма над коричной гладью давно остыли, а пена опала, одинокими островками замерев по центру. На ковре Маринетт плясали желто-серые лучи холодного солнца, а из приоткрытого окна в комнату врывался равнодушный холодный ветер вперемешку с осколками фраз случайных прохожих и шуршанием отдаленно ехавших автомобилей. На телефоне мигало рыжим огоньком напоминание о том, что Алья звонила тридцать минут назад. Мир так тихо катился к чертям, что Маринетт почти было хорошо. — А я не могу их очистить так?... – в последний раз попыталась она, но Адриан только снова покачал головой. Маринетт с трудом удержала в груди судорожный вздох и нервически дрожащую на губах улыбку. — Как скоро акумы заполнят город? – негромко тогда спросила Ледибаг, сползая вниз к Агресту и, хрупко вздохнув все же, передернула плечами. Адриан немного помедлил с ответом, но потом, судя по нахмурившимся бровям, решил ответить честно: — У нас не больше пары часов. — Это... – Маринетт проглотила комок в горле, ощущая, что, несмотря на спокойствие, ее пробирает озноб. –...много, наверное. Адриан отстранено улыбнулся, пребывая в это время далеко от слов Маринетт, и она снова ощутила, как бесконечно она далека от его мыслей – опять. Голова как отстраненно, совершенно отрешенно продолжала работать, и Маринетт чуть поджала губы, сосредоточенно рассматривая что-то перед собой в пустоте. Маринетт было бы хорошо, если бы не было так чертовски обидно, что эту ситуацию создали, как ни странно, только они сами, потому что никто из них не оказался достаточно сильным, чтобы довериться другому и позволить решить эту проблему вместе. Они ничем не лучше родителей Адриана, если так подумать – и в голове Маринетт словно что-то щелкнуло. Если бы хоть один из них сказал слово, эта история могла бы быть совсем другой. — Знаешь, что? – резко сказала она и улыбнулась дрожащей улыбкой, взяв Адриана за лицо обеими руками. – Я люблю тебя. И мне плевать на эти чертовы правила, своды законов, и на то, что ты сделал. Адриан смотрел на нее расширившимися непонимающими глазами, и Ледибаг, такая, совсем как прежде, будто обретшая былую силу, ощутила, что сила жизни, ее осознанности, снова вспыхнула в ней. У Маринетт было много мыслей, переживаний, чувств, копившихся долгие-долгие годы и впервые за долгое время был человек (да простит Тикки), которому она могла говорить, не оглядываясь и не боясь, обо всем на свете, каким бы он ни был. Маринетт столько надо было сказать, и ее эмоции сами обернулись в слова, разрывая сковавшую ее в глубине души клетку.

***

У тебя были худые плечи, ломкий, как стекло, взгляд, бесконечная печаль в глазах, шрамы на душе и неумение больше говорить с людьми, которые прятала за глупыми улыбками Натаниэлю, силившемуся тебя понять, и неумелыми попытками жить, так и не сделанные полноценным существованием. Ты была отвратительно податливой и мешала это с дикой склочностью, изредка на тебя находившей, часто игнорировала оскорбления, которые тебе говорили, и за которые что мне, что Натаниэлю, что даже наблюдавшей за тобой издали Алье хотелось размазать кому-нибудь лицо. Я знаю, что это отвратительно и плохо – но их акумы стали частью моей коллекции и единственной возможностью смотреть на тебя безвозмездно. У тебя был отвратительный характер и эта мерзкая привычка – брать все на себя и не справляться. Совсем, как у меня. Мне хотелось, чтобы ты сломалась и кому-то проговорилась, – Алье, Нино, Нату, неважно, кому, – только бы ты не несла в себе тяжесть невысказанного и вины, которую ничто не исправит, и которой, в общем-то, нет. Ты путалась у меня под ногами, ты провожала меня презрительным взглядом, ты ненавидела меня за то брошенное «не понимаешь» и тонула в себе с таким самозабвенным эгоизмом, за который я тебя, черт возьми, ненавижу, Мари. И в то же время влюбляюсь до дрожи в коленях и соленой воды в легких, полных водорослей, отрицая Ледибаг. У тебя в глазах, помимо печали и пустоты, столько было света, что мне казалось – весь мир создан для того, чтобы перед тобой молчать. У тебя меткий и хваткий ум, а руки, хоть больше и не в следах иголок – ловкие и изобретательные. Ты даже с раздробленным надвое сердце – одна половина для памяти Ледибаг – научилась смеяться искренне. И со всей силой, со всей любовью и признательностью к людям, которые были вокруг тебя, хотела быть кем-то лучшим, чем есть на самом деле. Тебе не нужно было стараться, Маринетт, и ты не виновата в своей лжи, потому что все люди лгут. Ты Ледибаг и одновременно не она вовсе – ты что-то среднее между ними. Я хотел создать мир, в котором тебе никогда не придется никогда испытывать муки совести, потому что таким людям, как мой отец и моя мать, захотелось поиграть в игры со смертью. Камни Чудес снимаются с полуразложившихся мертвецов, я уже говорил – но они попытались переиграть, воскресить умерших товарищей, по которым тосковала мама, за что и поплатилась – сумасшествие и пуля в висок в каком-то китайском монастыре, где серьги с кольцом выкрал пожилой монах, который вручал их не одним нам в руки. Я не хочу тебе такой смерти, моя Мари. Я много раз думал, что же на самом деле делает этот круг таким страшным: правящие извне законы, или люди, которые ради своих целей пачками губят других и по головам идут, плюя на чужие жизни? Такие люди, как мой отец и я. Знаешь, я тоже просыпаюсь по ночам от ночных кошмаров. И никак понять не могу, почему в твоих глазах, Мари, только любовь и отчаянное желание жить, несмотря на то, что случилось.

***

— Маринетт... — Вместе мы сможем переписать эту чертову историю, и никто нам не указ, уж точно не наши квами и не тень твоего отца, матери, мне плевать! Я люблю тебя, Адриан, Кот, – выпалила она, почти коснувшись его губ, когда резко наклонилась вперед, – мне неважно, какое у тебя имя, и сколько еще будет масок, сколько ты будешь бегать и убегать от меня, мне все равно. Я люблю тебя – и если вместе мы столько раз могли быть бессмертными, то почему мы должны сейчас поступаться чьей-то жизнью ради силы и ради событий, которые хотим исправить? Мы много пережили, и мы оба знаем, что такое одиночество, немало глупостей натворили из-за этого – но вместе, вместе, мы можем не переписывать былое и поддаваться этим глупым провокациям из прошлого. Мы можем писать настоящее, мы можем все исправить. Я починю все то, что ты разрушишь, и знаю, что есть в мире еще куча вещей, которые я о тебе не знаю. Я не знаю, какой ты любишь цвет, какая у тебя самая любимая книга, что ты… «Что ты на самом деле человек» – но у Маринетт кончались слова, и от волнения ей было сложно дышать, потому что она уже не понимала, что говорит. — И я, знаешь... хочу их узнать несмотря ни на что. Несмотря на то, что в мире есть столько зла, столько потерь и печали. Несмотря на то, что даже когда все закончится – в моей жизни все будет также: я буду разочаровываться и ошибаться, и из раза в раз терпеть крах, и все мои труды будут сходить на нет – но мы будем вместе, мой Кот. Вместе мы сможем с этим справиться – наша сила ведь равна злу, которому мы будем противостоять? За спиной у них стояли разукрашенные бордово-алым трупы, изъеденные изнутри червями, и у Маринетт дрожали руки. — Вместе мы сможем продолжать двигаться вперед. Маринетт было только жаль, что Адриан уже не герой, и что он в этом не виноват. Они оба проиграли, подумала она, закрывая глаза и мысленно прося прощение. Но под полнящимся обреченной надеждой взглядом Адриана, в отражавшихся призраках тьмы в его мертвых глазах, полных раскаяния и топящей вины, Маринетт почувствовала, что не хочет поступать по-другому, и что лучше уже навряд ли будет. Она сделала свой выбор ровно в тот момент, когда впустила его на порог. Маринетт – не герой, промелькнуло где-то внутри, опаляя сердце постылой болью. И омут черных, как бездны, глубоких зрачков Кота Нуара потянул ее на дно, глубоко-глубоко вниз, окончательно обрубая дорогу назад.

***

Ты клянешься мне, что мы их всех убьем, и говоришь мне какую-то вдохновляющую чушь. Ты говоришь, что мы с тобой столько еще вместе сможем, и что ты расскажешь о том, как жить, что мы на десятки глупых комедий сходим в кино, будем целоваться, как люди, и друг друга любить. Ты так ошибаешься и несешь несуразный бред, но мне хочется улыбаться, так, чтоб в улыбке треснули губы. Я не чувствую себя одиноким. Ты протягиваешь мне руку, моя Маринетт. А это значит, что я никогда не буду прощен, как бы ты меня не любила. Но я все еще могу за тебя умереть – и кто знает, может, я уже умираю, и сознание плавится, как стекло, и ты в моей памяти, как витраж хрустальный, осколками разлетишься в пыль? Внутри – тысяча мечей, во рту – кровь горячая. Брошь мотылька нельзя снять, не исколов себе руки, а сознание никогда не станет прежним. У меня дорога в один конец. Танцевать с тобой под шквалом шальных, неверных ударов судьбы и моих акум, будет мне лучшим наказанием и наградой. Ведь главная акума – в моем сердце, Ледибаг. Только, пожалуйста, не надевай кольцо.

Я сжимаю твою ладонь, позволяя тебе вести меня за собой.