Vongola non fu fatta in un giorno

— Иемитсу… — Не стал бы пытаться убить дочь, — тяжело вздыхает старик. — Утечка явно не от него была. — О местоположении Тсунаеши имели предположение только CEDEF, — возразил Ньюгейт. …он понимал, к чему ведет его Небо, но отрицал. — О ее местоположении знали они …и мы. Тяжелую тишину, воцарившуюся в комнате, не мог разорвать даже шум ветра. Ураган сцепил зубы, признавая поражение. Больно, когда бьют исподтишка. Больнее, когда бьют те, кого сам подпустил слишком близко. — Пригласи его сюда, Шакал. Я не хотел, но, видимо, пришло нам время поговорить. Данные о Тсуне, бедной маленькой Тсуне что выбралась в город и чудом сбежала от преследующих ее чудовищ, передал его же Хранитель. Если бы не Шакал, что успел прибыть и устранить угрозу… — Зачем? — только и вырвалось у него, когда встретил взгляд своего Солнца. Через полчаса должен был подъехать Висконти, и сопроводить того в особо оборудованную тюрьму, которую Тимотео когда-то запечатал своими руками. В которой когда-то держали обезумевшего от горя и ярости Занзаса. Брау Нэо поджал губы. …он, на самом деле, не являлся полноценным Хранителем. Настоящим был его отец, погибший слишком давно, чтобы Нэо-младший его помнил, и испытывающий вину за то, чего лишил пацана, Ноно передал титул вместо того чтобы найти нового подходящего себе человека. То было ни к чему — настали мирные времена и Тимотео хотел показать людям что даже ему более не нужен полный боевой состав. Он почти растил Нэо со старшими сыновьями. Этот когда-то ребенок был Энрике лучшим другом, собирался даже стать настоящим Хранителем будущему Дечимо, а теперь, получается, стал для Ноно слепым пятном на солнце — все время ведь был тут, руку протяни. Но устремленный в далекие горизонты будущего и сложностей, ожидающих впереди, взгляд Ноно просто соскальзывал с очевидного. Неужели все это время… — А должны быть какие-то еще причины? Вместо того, чтобы добить врагов Даниэлы — вы распустили им руки, ведь «мир большая сила, чем война». Вместо того чтобы поддержать ее плоды, показать всем свою силу, спрятались в раковине и дали ударить. — цедит, буравя взглядом. Чувствует себя правым, и хуже всего что какая-то толика потухающей души Тимотео согласна. — Какие нужны причины, помимо этих, из-за которых ваши дети мертвы? Занзас еще жив. Брау хмыкает без веселья, явно угадав его мысль: — Не льстите себе, Девятый. Занзасу повезло, что он вам не родной. Только потому и топчет еще эту грешную землю… это далеко не ваша заслуга. Все что вы сделали — это ударили ему в спину. Не ваша заслуга, а… — Я спрашиваю не о твоих причинах. А его. Ноно роняет голову на ладони, не в силах смотреть в злые, отчаянные глаза — сам, он ведь сам привел Нэо, ребенка, к этому итогу, и других тоже. Глупые невинные младенцы, которых он возложил на алтарь — и не находит смелости даже в мыслях назвать его по имени. Этого невидимого врага что перемещал людей как шахматные фигурки на доске и смахивал без всяких сожалений. Неуловимый, гениальный… Феррино… Он не может звать его по забытому почти имени, которое не хватало духу больше произносить вслух, наряду с двумя другими. Потому что не имел права, потому что подвел, не уберег. А после, не зная как спасти Занзаса от других и его самого, еще и своими руками закрыл во льдах… Нэо не выбрал быть предателем. Он и не предавал никого — не Хранитель, не сторонник, Брау младший не выбирал Ноно, нет. Он выбрал когда-то Энрике и его братьев. И остался верен. Даже сейчас. Если бы Ноно знал раньше… что бы сделал? Он снова чувствует груз прожитых лет — на этот раз ставший тяжелее в сто крат. Помноженный на неправильные решения, на глупую веру, на потери и до сих пор не зажившие на душе раны. На его, только его ошибки, за которые платили кровавую дань другие. Ему нужно было связаться с сыном. Но не было слов — в голове пусто. Вернее нет, не правда — там, давно забытые почти, нежно лелеемые воспоминания счастья-кошмара. Там, его живые и счастливые мальчики. Все четверо. И глотающий подступающие слезы, злой и колючий Занзас, который выпал с балкона, и орущий на всех благим матом Масс, который не переносил брань, и пристыженный, но кричащий в ответ Эн, который зачем-то рассказал младшему что некоторые пламенники умели летать. Рико, как всегда молчащий, закатывающий на старших братьев глаза и успокаивающий их младшего. Разумный, спокойный Рико, на которого Тимотео водрузил заботу о старшем вспыльчивом брате, который мирил его и Массимо, который всегда присматривал за Занзасом без указки… Расчетливый, жестокий Фредерико, который скрыто управлял CEDEF и держал врагов под прицелом, а тех, что делали шаг в сторону… Фредерико Феррино, решивший оставить фамилию матери и не претендовать на место Дечимо ради Энрике. …как же ему рассказать об этом Занзасу?

***

Иемитсу не знает как, почему так вышло. Его Наставница, с малых лет, что помогала направлять потоки энергии в теле, и мысли в голове, была мало что до сих пор жива. Она встретила его в коридорах поместья Симеон, в котором уже почти второй десяток обитали только Массимо. — Елена? — он неверяще смотрит в водянистые голубые глаза, казалось, не тронутые ее преклонными годами. — Что… что вы тут делаете? На секунду топит стыд: после чистки в Японии у него и мысли не мелькнуло проверить, как там она. Отца, ладно, с ним они расстались на не лучшей ноте, Иемитсу не был уверен жив ли тот, знает ли о существовании внучки и прочем, но Елена… Сколько лет прошло? Двадцать? Ей сейчас, если Иемитсу правильно помнил, должно было перевалить за семьдесят, если не больше. Она тогда, когда он только вышел из клана, была далеко не молода, но как казалось на первый взгляд — не состарилась ни на йоту. Время будто обошло женщину стороной — все тот же стан, знакомая до боли строгая прическа с выпущенной волнистой прядью. Только золотистый оттенок тронула благородная седина, а на бледной коже расцветали тени — на шее, под глазами и скулами, болезненно очерчивая худобу и оттеняя годы. Но был надлом в ее осанке, в ее позе и улыбке. …Француженка когда-то видела в Иемитсу мир, и жаждала раскрыть его потенциал. Он единственный из подопечных, по ее собственному признанию, усвоил способность копировать все виды пламени. А еще надеялась, что он сможет освободить ее от долга перед семьей Канешима, который каким-то образом на нее повесил еще его дед. Раба обещания, которую — еще одну в бесконечной череде других людей — Савада подвел. В последний раз, мельком, он успел заметить как ее уводят с приема в честь прибытия Наследника Вонголы, Энрике. Она закатила там страшный скандал, кричала о проклятии Примо и вцепилась в Феррино мертвой хваткой. …видимо, тогда ее, как выкинутую на произвол судьбы кошку, и подобрали. — А, младший господин Канешима. — голос был почти механический, бесцветный. Странно-знакомый и бесконечно чужой. — Много лет прошло. Хорошо, что вы все еще живы. Советник Вонголы вздрогнул. Он не слышал к себе такого обращения куда больше тех же двадцати лет — даже в клане перестали так к нему обращаться, когда поняли что Иемитсу лишат права стать Наследником. — Савада. Просто Савада, Наставница. — он пытается улыбнуться старой знакомой — женщине, что почти что вырастила его, на контрасте с холодом родного отца. Что поддерживала стремление стать чем-то большим и изменить мир. — Но… что вы все-таки тут делаете? Тут — это в аду, куда Иемитсу каким-то образом забросило. Где разгоралась междоусобная война, и не ясно уже было, кто за что сражается, и где правые, где виноватые. Где он не мог быть уверен ни в одном союзнике, даже проклятом всеми кругами ада Феррино. Даже в дочери своей… Она по-птичьи наклоняет голову вбок, и глядит нечитаемо. Пусто. …что-то было с ней не так. Словно сломали. Иемитсу пронзило — не болезненное, нет, слишком много песков утекло, чтобы была боль, но… — осознание. — Он погиб, верно? — глупый вопрос. Глупый, потому Елена не отвечает. Вместо этого переводит взгляд на карманные часы, что носила еще до того, как сам Иемитсу ходить научился. И, как он подозревал, задолго до него. Там, вроде, была какая-то фотография, но наставница никогда и никому не показывала ее, оберегая как зеницу ока. — В этом затухающем теле было желание уйти за вами следом, — словно никому, в воздух, стенам, говорит она. Как книгу читает, а не с человеком ведет беседу. — …но ваш отец назвал предательницей, верил что затащу вас во тьму и все моя вина. Использовал остатки пламени, верите? Это его истощило, до последней капли. Запер в этом теле окончательно. — странно она выражалась… и раньше выдавала непонятные никому фразы, переходила неосознанно на другие языки, из-за чего собственно Иемитсу быстро освоил французский и итальянский, но сейчас ее растерянность достигла своего пика. — Видимо, даже после изгнания и отказа, сильно вас любил. Любовь... самое страшное и прекрасное оружие этого мира. Даже жаль что у меня так и не было детей. Старческий маразм? Иемитсу неуютно морщится. Думать об отце ни сейчас, ни потом не было сил и времени. — Отцы передают детям свою ношу, а дети — несут им погибель. Вы были моим последним шансом, — тяжело вздыхает женщина. — А теперь — осталось от силы десяток лет, чтобы все исправить… если использую силы, и того меньше… год? Два? Ха, песчинка в прожитой бесконечности. Уроборос, змей, кусающий себя за хвост. Я так устал от этого... — Елена, — в горле встал ком: вина Советника была почти что ощутима, руку протяни, но он напомнил: — Почему вы в поместье Массимо? Она перевела на него затуманенный взгляд. И внезапно оживилась, как черно-белая картинка которую сняли с паузы. Глаза налились тем старым светом, нечитаемым, загадочным и всезнающим. Старым и бесконечно неуловимым. — Ах да, да. Я ведь читайте Советник Дона Массимо, — лицо ее тронула кривая улыбка. — Он не упоминал, верно? Любит же умалчивать факты. И не скажешь, что родня — так не похож на своего предшественника. Может, его шутка про то что подкинули, и не шутка вовсе? В каждой есть ведь для правды. Но пламя… пламя то же. Пламя не обманешь. — Но… — я ведь вас тут не видел, — повисло в воздухе. Женщина отмахнулась, живая, подвижная, плавная — будто не она минуту назад буравила стеклянным взглядом — и позвала идти рядом. — …было много дел. Чертов ошейник перестал работать, столько грязи принес… Потом было заключение, Феррино был далеко не в восторге из-за попытки нападения на Занзаса, запер меня как провинившуюся суку. Но это ведь так, проверка, просто желание убедиться что он достоин… ха, так похож на Секондо. — она запнулась. — А затем пришлось повозиться во многих разных местах, ведь наш Дон не столь мобилен, как бы не хотел — столько транспортных компаний, а перемещаться тяжело, ирония, верно? Или сублимация… ах, не важно, не важно. Такие большие ставки были на вас, Иемитсу, — чуть укоряет, но изгиб бровей говорит о несерьезности. Хотя на секунду прорезается застарелое разочарование. Идущий подле Советник ведет плечами, сбрасывая детское желание опустить взгляд в пол — ему уже не десять, и Елена за него не отвечает, а тем более не должна поучать. Они больше не ученик и наставница, но два Советника раздираемых гиенами семей. У которых руки — по самые плечи в крови. — …последняя надежда была на Дона, но, — она скорчила усталое, болезненное лицо, каким-то образом передав шлейф умирающего. — …но он вариант не долговечный, сами понимаете. Так что приемник Секондо последний вариант. Но мне так и не дали его попробовать на зуб. Ни черта Иемитсу ее не понимал. Знал бы, что она лично будет координировать атаку на Занзаса, сразу отозвал бы план, да еще нападение на Тимотео… что теперь думать. Он не понимал. Но послушно шагал, все равно лестница была в той стороне — ему предстояло ехать обратно во временный центр координирования и выбить у Верде еще один образец для поддержания того самого гаснущего Дона, потому что Феррино настоял на запаске. Елена провожает его до самой машины. Она о чем-то невнятном размышляет, упоминает почему-то Шимон, срывается в воспоминания о дедушке самого Иемитсу и том, как он был талантлив и жесток, поймав на бездонном долге его же Семье, но вот незадача, никак не хотел покидать Японию. Безумная карусель прошлого-настоящего-будущего дурит голову не хуже таблеток, которыми закидывается Феррино, и Савада отстранено думает о том, что она, видимо, совсем больна. А Феррино — болен втройне, если оставляет ей должность своего ближайшего Советника. Он, судя по всему, встретил ее на том же приеме, а затем вывез из Японии как выжившую. Зачем — вопрос не стоял, таланты, опыт и знания ее были уникальны, и во многом необъяснимы. Это также прояснило быстрый захват Симеон: Елена была очень неплохим стратегом, и восполняла пробелы образования Дона Массимо. Как жаль что острый, жесткий разум поразила самая страшная чума — помешательство. Женщина ждет, пока он сядет за руль, неловко приняв ее сухие, странные объятья. А затем резко склоняется к вежливо опущенному стеклу. Тонкие старческие губы трогает улыбка. — Теперь все ставки на твою дочь, Иемитсу. — заговорщически шепчет, и, не дождавшись от застывшего ученика ответа, внезапно растворяется в воздухе как мираж. …эти иллюзионисты. Безумцы все как один. Он качает головой, пытаясь стряхнуть оцепенение, и не думать о том чего от Тсуны нужно видимо, окончательно сошедшей с ума Елене, выезжает на дорогу. Надеется только, что те нападения были не ее идеей, чтобы проверить его дочь, и если да — что Феррино внемлет голосу разума и уберет Елену с должности, на заслуженную пенсию, пусть даже посмертную. … его донимали другие заботы, помимо Советницы Массимо, что была не в себе.