Vongola non fu fatta in un giorno

Тсуна смотрела в окно. Жестянка — почти такая же, как и в Варии, даром салон помягче, уныло катила по перекрытым улицам Рима. Опасаясь перехвата, маршрут проложили в обход, а вокруг него распределили людей CEDEF. Ее саму — переодели в старые вещи, из-за чего девушка чувствовала себя ужасно не комфортно. Она успела срастись со спецовкой, тяжелыми берцами и потертыми матерчатыми штанами. Пистолет временно конфисковали, «для безопасности» — не уточняя, безопасности Тсуны, или личного состава, который она может под стрессом перестрелять. Если узнали подробности ее пребывания в Варии — второе. … в общем, оружия при себе больше не было. Но ей удалось уговорить Весту (приятная, хоть и усталая женщина. Тсуна отстранено понадеялась, что она не умрет в скором времени. Приятные ей люди имели такую неприятную тенденцию.) оставить ей кандзаси, разнывшись о том что это подарок матери, и что Тсуна ужасно по ней скучает. Она всерьез подумывала пустить слезу или закатить истерику, но глава координации сдалась раньше: ей явно не давали дополнительных приказов, тем паче что украшение без дополнительных исследований для человека не владеющим пламенем казались просто изысканной заколкой. Хитрая примочка, словно зная о ее намерениях, понятливо угасла, будто замирая в анабиозе. Веста повертела «украшение» в руках, и всучила обратно: отставание от графика волновало куда больше барских прихотей. Но помимо самой главы операции тут же была охрана из боевиков, которые могли быть куда осторожнее. Во избежание лишнего внимания Тсуна даже собрала ими волосы, на манер палочек. Из-за этого сильно кололо шрам на голове — проклятая сталь чутко ощущала, что внутри ее черепа были остаточные следы пламени, и тянулась к ним. Дождя, как раз кровожадной заколке подходящего. Чикусы. Тсуна закрыла глаза, стараясь внутренним взором окинуть происходящее вокруг, по памяти и тихому шепоту рации восстанавливая карту города, их состав и маршрут. …за ними ехало около семи машин, еще две — впереди. Одна — по параллельному маршруту, наблюдая за периметром. Два отряда распределены по всему городу, гражданских не пускают на эту территорию. Итого — около сорока человек, в лучшем случае. Хорошо, потому что сбегать она не намерена. Пока что. Плохо для кое-кого другого. Она тяжело вздыхает, когда жестянка снова слабо виляет, выдавая легкую нервозность водителя — не заметно, если не знать где искать — и просит разрешения у сопровождающего ее Колонелло пересесть на переднее. Потому что после лекарств ей дурно в душном салоне, и хочется смотреть на дорогу. — Легкая клаустрофобия после бункера, — добивает сомневающегося военного она. Полу-аркобалено явно не был в восторге от ее желания, но посчитал достаточно безопасным свой факт нахождения рядом, и дал отмашку. Все равно бежать некуда. Осталось убедить в этом того самого другого. Она села в переднюю часть салона, чуть изолированную от пассажирского, кивнула водителю — невзрачному брюнету с щетиной — чувствуя как резко усилилась пульсация в затылке, почти набатом отдаваясь в барабанных перепонках. Рывком распустила обрезанные волосы, вытаскивая заколку, что жадно тянула боль из ее зажившей раны. …их пришлось отстричь на скорую руку, потому что черная краска с концов так и не вымывалась. Было даже чуть-чуть жаль — до того как начать скрываться, Тсуна никогда не красила волосы, и ей немного нравился странный переход от светлых прядей до угольно-черных. В Японии о таком и подумать было страшно, в Италии — совсем не до того. Она решила покраситься так же потом. Когда будет свободна. Может, перья как Занзас вплетет… …заколка лежала в ладони, строптиво подергиваясь — сама поняла, что Тсуна ей не будет хозяйкой. И почуяла, видно, того кто подходит больше. — Ну и что ты тут забыл? — спрашивает она вполголоса у человека за рулем, устало потирая переносицу: притворяться несчастной девицей в беде, принцессой, было ужасно утомительно. — Не говори, что Мукуро послал. Мукуро, как раз-таки, знает о том что она делает — хоть и в общих чертах, и не должен вмешиваться. В его стиле было бы, конечно, напортачить, но Тсуна надеялась на остатки его здравомыслия и желание вернуть их отношения в относительно нормальное русло. Какимото, чуть прищурившись — без шапки и очков его было сложно узнать даже Тсуне, что извините, вместе с ним под одной крышей очень немалое время прожила — внезапно усмехается. И аура его немного теплеет. — А, так ты меня не простила. — тишина: Тсуна не видела смысла отвечать или пытаться переубедить его. — Это хорошо. Умнеешь. …вот же фрик. Видимо, в противном случае он был бы не доволен. Наверное, тут что-то связанное с детской травмой и проблемой доверия, что неудивительно учитывая то где и как он со своей шайкой вырос, но у Тсуны нет времени в его комплексах разбираться. Считает то что она перестала быть такой наивной дурочкой хорошим знаком, пусть его. — А ты — мне не ответил. Какого черта, Чикуса? Худые пальцы сжимают руль чуть крепче. И расслабляются насильно: нужно поддерживать непринужденно-легкий флер разговора: Колонелло, конечно, не лучший эмпат, но начни они цедить слова или приглушенно кричать друг на друга, вряд ли не обратит внимание. Перегородка между водительским и пассажирскими местами не позволяла питать лишних иллюзий. — …он почти восстановился. Кен наготове. У меня на данный момент больше всего энергии было скоплено. Больше пятидесяти гражданских помечены, — он не делает паузу, но по едва уловимому выдоху, тому, как темные глаза прячутся от ее взгляда на секунду, Тсуна понимает что «мечены» они иглами. — …и могут вступить в игру. Щелкну пальцами — будет пробка. Потом налетит толпа. Воспользуемся хаосом. В горле у девушки застревает истеричный смешок. Какимото решил ее спасать от ее же плана, потому что Мукуро, судя по всему, из вредности не просветил его в детали указа «залечь на дно», максимально отдалив от операции. Идиот… вот из-за таких недоговорок и игрищ они когда-то и оказались на грани. Тсуна давит желание расхохотаться, позволив себе только дернуть уголком губ. Может, и хорошо, что Рокудо не уследил и Дождь приперся сюда. Все равно никак иначе не получилось бы выйти на контакт, а теперь у нее есть прямой посредник. Да, нужно воспринимать это не как упущение, но возможность. Она успокаивается. Чикуса же, не дождавшись ответа, оборачивается: — Ты изменилась. — Зато ты все такой же. С чего решил что пойду с тобой? Он красноречиво обводит взглядом салон жестянки и потом косится на ее кремовое платье. Тсуне хочется дать ему пощечину. И так мерзко от этих рюшек-ленточек да туфель, даром от цепочки она открестилась, а тут еще он… все равно что робу тюремную опять натянула. — Мне можешь хоть голову отрывать как выберемся, но без тебя босс сляжет снова. О, снова та же песня. Мир крутится вокруг Мукуро, и Чикуса — рабочая лошадь, которая этот мир тянет, чтобы Рокудо не перетрудился. — А дело что, только в тебе? — упрямо шепчет Тсуна, проверяя что там делал ее сопровождающий. В салоне было тихо. И, кажется, едва ощутимыми колебаниями воздуха переворачивались страницы. Хорошо, читает отчет… — Нет, Чикуса, у меня для тебя большой сюрприз — оно не в тебе. — ладно, самую каплю — все-таки в нем, но она не станет подогревать чужое эго и признавать это вслух. — Вали отсюда, и боссу передай, что он заигрался, и чтобы рассказал вам все как есть. Она задумалась. — …нет, в счет твоего промаха пусть кое-что сделает. Хоть с вами, хоть без. Не упущение, а возможность. Хибари в этой наспех склееной операции она сдавать не собиралась. Он должен был уйти от CEDEF и укрыться уже у Варии, вздумай кто его искать у Каваллоне снова, но прибывший Колонелло попутал карты, и Облако повязали. У них были очень с Мукуро напряженные отношения — чем они с Хаято перед допросами и отбивались, делая вид что Туман с шимоновским посланником из ненависти устроили бой, но доля правды-то в этом была. Пора было их примирять, если хотели сосуществовать под одним небом и на одной земле. Хорошо, что Шамал был так болтлив и выливал на нее тонны «бесполезной» информации, чувствуя вину за то что ее отец ушел до того, как девочка проснулась. Ему не надо знать, что «девочка» очнулась давно, но не подавала вида, так как не знала как себя с Советником вести. …руку до сих пор сводило фантомной болью и виной, от того как трепетно отец ее держал. Будто не поддерживал, а сам хватался за последнюю соломинку. Но механизм приведен в действие, путей отхода нет, и Тсуна, при всей любви к родителям, не будет препятствовать. …В общем Шамал сказал что Хибари переправляют в Японию. Хорошо с одной стороны — отдалить его от главной сцены на момент решающих действий, но ведь этот хищник намиморского пошиба не станет отсиживаться в уголке после того как сыграл свою часть пьесы. Он точно попытается вернуться. И не сможет — Союзные Семьи сейчас следили за переправами, и гораздно внимательнее чем всегда. Не хватало чтобы его убили после того как чудом не четвертовали на месте. — В аэропорт — не знаю какой точно, рейс до Японии, скорее всего частный и зарегистрированный на Вонголу, будут блокираторы на Облако и, возможно, Туман — должны сопроводить Хибари Кею. Залы будут закрыты от простых гражданских, что сужает круг. Вытащите его. Потом — грызитесь, на здоровье, но не дайте попасть в самолет. И, Чикуса… — обманчиво легко, почти ласково добавила Тсуна: — Только попробуйте меня подвести. Снова. — повисло несказанное. Время вышло. Тсуна ощутила как все машины начали сбавлять скорость. Сейчас будет «смена караула», которая была сформирована ради того, чтобы снизить вероятность вмешательства иллюзиониста, и того что он успеет захватить кого-то из сопровождающих, кроме Аркобалено, что имел иммунитет. …ее запястье сжимают ледяные пальцы. — Тебя убьют, как только попадешь в штаб, — сдавленно цедит Какимото. И на лице у него — пустота. …кажется, не только из-за Мукуро. Хорошо. Пусть помучается. Потому что Тсуна его не простила. — Тебя убьют, как только заметят неладное. — она стряхивает его не твердую хватку, и с раздражением пытается привести себя в порядок — эмоциональные скачки заставили на лице «несчастной потерянной девочки» прорезаться ее настоящему, выросшему образу, которая в аду на вертеле крутить хотела Вонголу и ее платья, и в отдельном котле варить Какимото. Тсуна позволяет себе на секунду нырнуть в глубины подсознания, и не находит тех обжигающих, сводящих с ума чувств глубоко преданного человека, разбитого чужими поступками — того, каким она была. Нет. Она ничего не забывает, не спускает с рук — держит на краю сознания, не позволяя себе ни потерять бдительность, ни вспышкам гнева затмить ясность рассудка. Она не боится. И не ненавидит. Она… Под руку попадается заколка. Она медлит, но затем тянет нагревшийся металл Чикусе. Он принимает заколку молча, даже не глядя. Машины остановились. Слышны хлопки дверей. У них меньше минуты. Дождь закусывает губы — почти до крови — и монотонно продолжает: — …он не знал. Мукуро — не знал об игле, он вообще понятия не имел что есть эта техника, разрабатывал ее пока был в отдельной камере. А Кен меня никогда остановить не мог. Они не причастны, я все сам, не-… — Я им верю, хотя тебе — нет. — Тсуна, тяжело вздохнув, тянется вперед и заставляет его сжать хватку на выскальзывающих из холодной ладони кандзаси. — Но и ты мне верить должен. — раз когда-то не смог, наворотив дел. — А теперь сгинь, и не забудь про аэропорт. И помни что придушу лично, если поставишь план под угрозу. Какимото безмолвно глядит в ее лицо, пытаясь уловить за твердой уверенностью шлейф опаски и сомнений — тогда, видимо, схватил бы в охапку и все-таки попытался сбежать — но утыкается только в гранит ее спокойствия. И опускает глаза. Он сжимает ее руки своими, в последнюю секунду, а затем выскальзывает из машины. Тсуна провожает глазами быстро сливающийся с окружающими силуэт в черном костюме. А потом откидывается на спинку сидения, с облегчением закрывая глаза. Пусть рациональная ее часть смирилась и перешагнула, но все-таки какой-то участок души, когда-то отвечавший, видимо, за веру в людей и все лучшее, до сих пор царапало сожалениями и горечью. … и легким, но оттого не менее стойким желанием Чикусу все-таки по-настоящему, самую капельку, немного придушить. Так, до синевы, чтобы кожа стала оттенка его же, ублюдка, пламени. Если выберутся все живыми, может она даже не откажет себе в этом удовольствии. — Тсунаеши, — ее плеча касается уже другая рука — шире, теплее, вроде приятнее… но слишком чужая. Колонелло. — Вам пора пересесть обратно в салон. Девушка кивает, отстегивая ремень. — Вы распустили волосы? — удивляется мужчина. — Да. Головная боль, — отмахивается она. Тсуна делает вид, что спит. До штаба осталось менее получаса. И ей надо быть готовой ко всему, что там может произойти.