Vongola non fu fatta in un giorno

— Чтобы Желтый точно попал по Наследнице, нужна ведь приманка? — Алая нарочито скучающе покрутила в руке кинжал. И улыбнулась ему острым белым рядом, как улыбалась и десять, двадцать лет назад. — Ах, ну на какие жертвы я ради тебя все время иду… и ты ведь даже вшивого букета мне никогда не дарил, жадный засранец. Поверить страшно, моя nonna, наверное, крутится в могиле, бесстыдство, без венчания, да еще и без подарков!.. Болтающая ногами и пространно размышляющая про то «загоримся ли мы, если зайдем в церковь, или загорится сама церковь?», она все еще выглядела на тридцать, если не на двадцать, но в глазах давно стояла пустота. Как у Феррино. Прекрасная, огневолосая и дышащая пламенем, кожа белый мрамор, и он — сломанный жизнью и борьбой с фатум, исхудавшее тело без души. На деле же — оболочки тех, кем были и могли бы стать когда-то. — Не стоит. — он поднял на нее взгляд. — Я отдам маячок одному из подопечных. Зеро, и он… — Зеро — все равно что стенка, — фыркнула женщина. — И снайпер, ко всему прочему — такие на открытую область без веской причины не выходят. Даже если сумеет подойти ближе… они поймут, что настоящая угроза в другом. Мы ведь уже на финишной прямой, верно, Рико? — она рассмеялась, но не было сердца в перезвоне ее голоса. Только усталость. Бесконечная, выедающая душу, усталость. Рико устал тоже. — Не мелочись. — бросает она напоследок, спрыгивая с его стола и направляясь к выходу. Феррино все понимает. Ему не было жаль Синего— тот вовсе был знатным ублюдком, но слишком полезен чтобы избавляться, не будет жаль Зеро, Желтого или Зеленого, что координировал работу в Японии. — Когда вернешься — я с ног до головы тебя усею цветами, — слабо хмыкает он. Зная, что не вернется. — Только не действуй сгоряча. Желтый бьет по площади, все что требуется — достаточно долго отвлекать их и не дать выйти из зоны поражения. Элисон закатывает глаза, остановившись в проеме. Она не оборачивается, но рука сжимает косяк до скрипа. Рико знает, о чем она думает. Эл — знает тоже. — Переживаешь что я попробую убить девочку быстро и безболезненно? — Ты всегда была жалостлива, Эл. Не глупи. Ему, кажется, не жаль и Элисон, и она это прекрасно осознавала. И продолжала улыбаться, идя на верную смерть. Ради Семьи. Ради него. Элисон Моррети была мертва глубоко внутри задолго до самоубийственной миссии. Просто у нее выходило притворяться лучше — Феррино не видел смысла в актерской игре и попытке внушить другим что еще видит смысл в собственном существовании. Элисон, что училась с ним и его братьями в одной школе, и, в отличие от других, предпочитала таскаться за Рико, а не облизываемым всеми Наследником Вонголы. Она сначала раздражала — непонятная рыжая младшеклашка, потом — начала удивлять. Хитрая, в меру симпатичная, странным образом слабая к детям и животным, и, что главное — преданная. Элисон никогда не верила в его смерть, даже на похороны закрытого почти пустого гроба не явилась, демонстративно, однако, поджигая на следующий день церковь, в которой проходило прощание с третьим сыном Тимотео. Она улыбалась ему, когда Рико пришел за помощью. Без вопросов встала за спиной. Улыбалась, помогая зачищать семью Симеон, потому что все понимала. Судя по отчетам координации… она все-таки умерла первой, от руки той, кому хотела подарить быструю и незаметную смерть. Глупая. Ее тело Феррино приказал отправить Семье Моррети, что не видели ее почти двадцать лет, подкинуть на территорию особняка в дубовом гробу, и все украсить ликорисами. Он выполнил обещание. В другой жизни, которой никогда не случится, все могло было быть иначе. Но увы. Феррино вертел в правой руке, что слушалась лучше, огненно-алые лепестки. Не было тоски или грусти. Они итак были всего лишь тенями людей, что потеряли все. Просто Элисон повезло избавиться от своего груза — привязанности к самому Рико — и уйти на покой. Ему эта свобода пока не была доступна. Мы ведь уже на финишной прямой, верно, Рико? Но была уже близко. — Почему ты медлишь? — Елена нечитаемым взглядом покосилась на одинокий, уже высохший давно цветок, и отвела глаза. Она всегда знала и понимала чуть больше, чем следовало бы простой Советнице. Но Феррино потому и принял эту ведьму к себе — ему не нужна была простая. Он никогда не выпытывал у своего тумана откуда она взялась в клане Канешима, и откуда знает столько грязной подноготной Вонголы, позволяя иллюзию приватности. У каждого из них был свой груз. У Рико — ликорис, обгоревшая по краям семейная фотография в нагрудном кармане, две могилы и мечта, что строилась на горах трупов, а у Елены — золотые часы на цепочке, которые она носила как якорь, что позволял цепляться за жизнь, и в то же время тянул в самую пучину. — Нужно действовать сейчас, пока проклятый Аркобалено Солнца не успел перетянуть остатки сил из Японии. Если до них дойдет информация, что он нашел нападавших, поверь, сюда стекутся все, кто хоть ползать может, вне зависимости от возраста и наличия конечностей. — И что же ты предлагаешь? — он откинулся в кресле, слабо поморщившись: кости ломило, и фантомные боли в месте, где к бедру крепился протез не давали покоя уже вторые сутки. Технически, самих «нападавших» давно не было на этом свете — Феррино сам растер Эстранео и Симеон в пыль. Шимон вовсе сами стали пострадавшей стороной, а после — шавками Савады. На практике же — многих их изначального состава двух семей пришлось пощадить в угоду прагматизма. Не командующий состав, этих он несмотря на всю практичность лично обездвижил и Элисон дал сжечь живьем, но подчиненных… да, по их души еще найдутся мстители. Как и по его собственную. Не то, чтобы его это волновало. Елена села напротив, до белых костяшек сжимая в худых пальцах все те же часы. В последнее время она вовсе не выпускала их из рук. — … местные тоже могут переметнуться со стороны Консильери. Иемитсу у меня хорошо воспитан, но и у него есть слабости. — Семья, — хмыкнул Дон Массимо. — Как и у тебя, — холодно отзывается его Советница. — Нужно действовать сейчас, — повторила она с нажимом. — …пока кольцо еще у нас. И пока оно тебя еще слушает, — отразилось на ее безразличном лице. Феррино выпустил из руки сухой стебель, что едва коснувшись поверхности металлического стола, в одно мгновение рассыпался серо-бордовой пылью. Символично — уже не кровь, а пепел, что еще тек в его венах и заставлял двигаться давно похороненное грузом свершенного и пережитого тело. — Я не услышал твоего предложения, Елена. Она с щелчком закрыла часы, и встала с места. Злая, разбитая улыбка исказила старое лицо: — Ну что же ты, Рико. — Дона Массимо так называла в последние годы только Эл, и останься в нем хоть капля души, его бы передернуло. Но с того момента, когда он мог еще что-то чувствовать, прошло почти два десятка лет. — Разве мое обучение прошло впустую? — она демонстративно-насмешливо указала на дальний угол стола, где покоилась закрытая резная шкатулка. Из нее Фредерико, несмотря на собственное омерзение, слышал зов Примо. Там и лежало чертово кольцо. Женщина, поставив точку, подтолкнула шкатулку к нему: — Чтобы не вмешивать сторонние силы… как там говорил Тимотео? Малой кровью? Нам нужно прямое столкновение. Им был необходим конфликт колец. Фредерико касается ее костяшкой пальца, и чувствует инородный жар. Елена едва заметно двигает рукой, и та открывается, являя ему почти слепящий свет. Пламя Неба. Такое знакомое, до последней царапины — оно сидело на пальце его отца всю его сознательную жизнь. Отвратительное, бездушное железо, отрекшееся от Занзаса, и до сих пор его не признающее, несмотря на все силы что Рико приложил. Он и многим ученым Эстранео пощадил жизни только ради этой цели. Он не остановил Иемитсу и дал сдать проклятое кольцо Верде, лишь бы найти лазейку, а в итоге практически своими руками вырвал право на Вонголу у Отца. Фредерико позволил Иемитсу этот глупый шаг, потому что ему нужны были кольца, чтобы попытаться перенастроить их сознательно, а не позволить глупому куску металла выбирать, кому править. Он позволил, потому что знал, что Занзас не попадется на такую глупую удочку и не нападет на центр в Миалне — он уже отсидел пять лет во льдах, пока Фредерико не смог перетянуть на свою сторону отцовского Хранителя. Нэо, Брану Нэо уже вторую неделю подряд не выходил на связь, и Дон не обманывался, понимая что это значит. Тимотео, наверняка, уже в курсе. Осколки давно разбитого в пыль сердца остаются глухи в груди: он уже отказался и от него тоже, еще в тот момент когда простил координировавшую на Ноно атаку Елену и вернул ее в строй. У него остался только Занзас. И он верил что Занзас справится. Это был его единственный живой брат. Это ради него пришлось идти на такие жертвы. Скайрини — выбрал же себе фамилию — поймет. Обязан понять. …этот брат так бездумно принял под свое крыло, позволил вогнать нож в спину… а теперь подпустил потомка Джотто ближе, принял обратно, несмотря на все, что пришлось пережить. Занзас всегда был упрям до невозможности. Он не сдаст ее, не предаст, будет защищать, и будет биться бок о бок, если решил что так правильно. Как ужасно они с Энрике были похожи. Но в этот раз Феррино не даст осечки. Он не позволит Примо уничтожить члена своей Семьи снова, обманув и хладнокровно пустив на убой ради более любимого потомка. Гены Примо, ха. Слишком большая цена была у его силы — слишком слабый дух, и слишком много врагов. Как пустить льва в загон гиен — пусть на голову выше других, но всегда с мишенью на собственной шкуре. Если Елена права, и Занзас — скорее потомок Секондо, его избежит эта злая участь. Вонгола должна быть нерушима. Примо, раз не хочет признавать его младшего брата — кануть в лету. Он предпочел последнему сыну Тимотео непонятного, неготового и неосознанного ребенка. Так тому и быть. Феррино с отвращением захлопнул крышку, отворачиваясь и останавливая взгляд на сухой трухе, в которую превратился цветок. Мы ведь уже на финишной прямой. Энрике, Массимо, Элисон. Все еще идет по плану. Наследница должна умереть. — Подготовь технику и лекарства. Я пойду сам. …Фредерико должен с ним поговорить. Хотя бы попытаться.

***

Тсуна постучала, приличия ради, и проторчала у безответной двери где-то минут десять, а потом просто расплавила замок. Может, он там от интоксикации упал в обморок и захлебнулся от тошноты. Или все-таки напился до такой степени что пропустил атаку наемников ее отца. Всякое бывает, было бы ну очень не вовремя. И вообще — стакан в голову ей с рук спустили, что теперь какие-то вопросы приватности, верно? В комнате было темно, несмотря на распахнутое настежь окно и едва волнующиеся от ветра занавески — луна светила ярко, но сама атмосфера будто не пускала свет внутрь. Занзас обнаружился не в луже крови или рвоты — что уже настраивало на позитивный лад, и он не спал, что было бы довольно неловко. Сидел на подоконнике и смотрел на нее как на главный источник своих бед. …что, если хорошо подумать, довольно логично. Тсуна и была по сути источником бед, не только для него, но для мира в общем, как выяснилось от Дино. Если бы ты только не родилась… Она сглотнула, отгоняя эти мысли — самобичеванием можно заняться позже. Переедет в… нет, не Намимори… может, Токио? Да. Токио. Купит магазинчик. Будет продавать оригами. Гокудера будет бухгалтером, Ланчия таскать коробки, Блюбелл красить бумагу, Хибари охранником. Ха, и Мукуро поставит кассиром, чтобы мучился. …если Мукуро все это переживет и все-таки пойдет с ней. Шансы у него были так себе. Причина понижения на существование этих шансов махнула ей с подоконника, дав разрешения войти. — Дверь была не заперта, — процедил Скайрини и отхлебнул из горлышка, когда девушка подошла ближе. Тсуна покосилась на пол, и обошла ряд раскиданных бутылок. Судя по всему опасения Солнца в «наконец захлебнулся, перепив» все-таки не были необоснованными, даже если звучали в голове глупо. — …я не проверяла, — пожала она плечами и присела в кресло рядом. Поставила на свободную часть подоконника поднос с таблетками и бутылкой минералки. Луссурия очень настаивал, чтобы к боссу — не выходящему из комнаты почти сутки, без еды и воды, явно решившим перейти на строгую диету из виски — послали кого другого, но Тсунаеши вызвалась сама. Потому что первое — Занзас оказал ей огромную услугу со сменой Фамилии, принял требования по неприкосновенности Хранителей (даже если еще не знает, какую свинью Тсуна и тут ему подложила), и после провала изначального плана не выкинул из замка. По сути теперь убивать ее можно было безнаказанно — Наследницей она была только формально, а у Советника все меньше ресурсов, чтобы за это мстить. И второе. Она не спросила это у Реборна, да и у Занзаса не сильно хотела выпрашивать… но… — Ну и хуле ты приперлась? — мужчина откинулся на раму, устало закрыв лицо свободной рукой. В холодном свете луны черты его обострились почти нечеловеческим образом. Красные глаза картину никак не смягчали. Странная, наверное, картина — белокурая и маленькая она, «пташка Варии», да воплощение порока — «бастард Вонголы». Но то было давно. Теперь тут сидел тот, кто бросал вызов небесам и та, кто из пепла от этих небес отрекалась. Тсунаеши подвинула поднос ближе. Они не часто беседовали наедине. Первый раз она приставила ему к виску пистолет, второй ее славно протащили по коридору замка за волосы, третий же… Она поперхнулась, пытаясь и проваливаясь подавить смешок. — Попробуем иначе. Что, — он сделал паузу, — мешает мне сдать тебя Вонголе с потрохами? Брови у Скайрини поднялись на целое ничего — знак крайнего недоумения. Тсуна подняла обе руки, откашиваясь и показывая что все в порядке. А потом все-таки рассмеялась. — Так себе из меня инвестиция вышла, да? Занзас долго буравит ее взглядом, вспоминая о чем черт побери она вообще говорит, а потом откидывает голову назад, со стуком врезав затылок в косяк окна. И смеется тоже.

***

Он толкает коленом поднос, что с дробящим ночную тишину грохотом падает из окна в сад. Тсуна против воли закатывает глаза. У нее когда-то, давно в детстве, был черный кот с дранным ухом. Кошмарил всех соседей, извел на нет попытки Наны привести в порядок небольшой садик у окна, выгнал с территории всех окружных дворняжек, и разбил бессчётное количество ее, Тсуны, фигурок… вел себя примерно так же, в общем. Просто потому что. Но когда он пропал, Тсуна все равно плакала. Нана успокаивала ее и говорила что Куро, наверное, уже на небе. Соседи утверждали, что такое исчадье уже выгоняет демонов из ада. — Ну? — скучающе крутит бутылкой Скайрини. Тянет ей, но Тсуна качает головой: начинать пить ей в самую пору — возраст и образ жизни помноженный на сто, но пока нет, спасибо. Отказ ее остается без внимания: Занзас без всяких нежностей роняет тяжелую ношу ей на колени, расплескав часть содержимого. — Не отмазывайся Луссурией. Его бы воля, запер бы тебя в медотсеке на ближайшие лет десять, напару с голубоволосой засранкой. — предупредил он, и Тсуна натянуто улыбнулась: ну да, Солнце очень уж переживал что пропитый до состояния спиртовой ватки босс может с ней, источником его головной боли, сделать. — О чем поныть пришла? Девушка тяжело вздыхает и все-таки аккуратно прикладывается к горлышку — ей нужен был заряд храбрости. Рот обжигает мерзким сильным вкусом… наверное, если постараться, то можно и огнем дыхнуть, как в цирке… Занзаса сильно подкосила полученная информация. И девушка не тешила себя иллюзией по поводу того, что это от чрезмерного сострадания к людям в целом, и к ней в общем. Нет, тут было что-то другое. Стекольно-звонкое, разбитое и склеенное, но все еще хрупкое и болезненное. Что-то, ударившее когда-то слишком близко к сердцу. Или прямо в него… — …о том, что ты что-то скрываешь. Ты сам — я не просила — стал делиться информацией. — о Японии ей было бы приятнее оставаться в неведении. И на собрания таскаться полным составом, терпя ошалевшие взгляды сержантов и рядовых, тоже было вовсе не обязательно. — А теперь — прячешь. Готов поделиться тем, что пытаешься залить, или нужно еще пару бутылок? На лице у итальянца мгновенно, словно спичку поднесли к фитилю, вспыхнули шрамы. Они забугрились, обвивая смуглую кожу, откидывая страшные тени в рассеянном свете неполного месяца. — … я передумал. Вали отсюда. Тсуна ткнула в него все той же бутылкой. — Нет уж. — красные глаза опасно сощурились, и Тсуна нахмурилась в ответ: да, до паритета в их союзе было как до все той же луны, но отступать она не собиралась. Ей осточертело быть то в фаворитах, то домашней болонкой в опале. — На кону — не только твоя жизнь и твоих офицеров, но и моя с хранителями! Из сжатого кулака Скайрини сыпется на ковер стекло, но прежде чем он все-таки выкидывает ее из спальни — в дверь или окно, смотря насколько она его выбесила — Тсуна опускает плечи. — Тебе не одному есть что терять, Занзас… — смуглая рука замирает, сжавшись на шивороте плаща — Луссурия долго плакался когда Тсуна отказалась от всех своих прежних платьев и вместо этого забрала у Боноленова комплект формы. — …пожалуйста. Она не знает куда деть глаза — от клокочущей в горле досады, стыда, слабости — и натыкается взглядом на прикроватную тумбу, которую явно сдвинули с ее места до того же самого подоконника. На ней лежали пистолеты Занзаса. … в слабом свете сразу бросается в глаза незаметная раньше гравировка. Когда-то, видимо, позолоченные буквы давно выцвели и стерлись от старости. Им было много больше десяти лет. Эн. Масс. Рико. — …это из-за них, да? Это связанно с ними? Ей рассказал Скуало — чтобы не вздумала, как Принц, напоминать о братьях. Бельфегор часто переносил на окружающих свое восприятие мира, и ему казалось что избавиться от сиблингов и претендетов на трон — мана небесная, а вот Скайрини… Ягуар принадлежал еще Энрике. И в нем его же застрелили. Пистолеты дарили тоже братья, Массимо хотел уйти из семьи, даже отказавшись от пламени, а Рико руководил CEDEF, но не переносил транспорт и Масс в шутку решил организовать целую компанию, только бы… Массимо — название транспортной сети. Корабли. Самолеты. Массимо — контролирующие Симеон и желающие Тсуне смерти. Чьи ресурсы ее отец использовал чтобы напасть на Скайрини. Массимо, которые на Занзаса не нападали никогда сами. На Девятого, на Тсуну… но не на него. Да, якобы была организована диверсия, для этого самого нападения, но и его по итогу не случилось. Хотя возможностей было много. И ни разу, ни разу не было посланно ни одного Хранителя в то время как на никчемную Тсуну напало уже три. Они каждый раз предпочитали открывшееся окно, брешь в его защите в пользу того чтобы выследить Тсунаеши. Занзас сверлит ее мрачным взглядом. А потом со смешком закрывает глаза. И молчит. Долго — наверное, минут пять, но по ощущениям время словно застыло. И Тсуне уже кажется, что стоит тихо уйти, не давить, не лезть к явно не зажившей ране, но… — …его не нашли. — внезапно, вместо ответа цедит Занзас. — Энрике застрелили когда этот тупой уебок разругался с отцом из-за Совета, и уехал в город без охраны с горящей жопой и сердцем, узнав о каких-то там опасностях для его обожаемой Японии. Массимо утопили на летней резиденции, в бассейне — они с ним часто отсылали прислугу и песочили всю семью, поэтому тело вздулось, несколько часов проболталось в воде. Он всегда был слабым. Не как личность — но пламя не давалось… и оружие не носил. Эти ублюдки сами себя поставили под удар. Всегда были такими. Тсуна поежилась от прохладного ветерка. Или же это мурашки покрыли все тело? Потому что Скайрини упорно не называл по имени только одного брата. Предыдущего главу CEDEF. — Но не он. Ему наоборот, приходилось за всеми — и за мной — присматривать. Решать проблемы, следить за врагами из тени и первым наносить удар… Эна намазюкали на поминальной церемонии, какой-то хуйней замазали дырку во лбу. А Массимо хоронили в закрытом — там сука никакой бальзамировщик не справился. Брюнет размахивается и выкидывает в окно и бутылку тоже. Слышен звон. В ушах у Тсуны тоже звенит — потому что воздух пропитывается тьмой снова. Но хуже. Густой настолько, что больно дышать. Она прислушивается и понимает, что, кажется, и не дышит вовсе — только скребет внутри клокочущий от ярости и боли голос Скайрини: — …А его — нет. Пустая могила, даром, такой же дорогой памятник стоит, кому они нахуй сдались… Сгорел… ха! Он — и сгорел?! Он, который мог кого захочет пришить голыми руками, а кого нет — неделями выслеживать и планировать, а потом по частям раскидать по всей Италии?! На пепелище, кроме рассыпавшихся костей, ничего не нашли… Занзас внезапно зло рассмеялся. И закрыл глаза ладонью, так же резко затихнув. — Хуево, получается, искали. В хриплом, едва слышимом голосе, был надлом. Тсуна отказалась от Примо и его интуиции, но в Занзасе жило другое наследие. Секондо. И, в отличие от нее, от этого он не отрекался. Занзас знал. И Тсуна, внимательно за ним следящая, теперь знала тоже. — …я должен сказать отцу. — он уронил голову на плечо, невидящим взглядом уставившись в ночное небо. Губы кривила злая ухмылка. — …какая радость ему будет, а? Долгожданное воссоединение семьи! Чудо из, сука, чудес… Ха… Тсунаеши покрутила в руках тяжелую бутылку и, зажмурившись, залпом допила остатки виски. Что уж ей какой-то алкоголь и будущие проблемы — то будут проблемы завтрашней Тсуны. Сейчас хотелось только забыться. — Можно… — она откашлялась, смахивая с глаз непрошенные слезы. — … можно мне еще? Скайрини махнул в сторону шкафа, и Тсуна, покачнувшись, поплелась к нему, чтобы вытащить сразу три, неловко зажав пару подмышкой. А потом вернулась к креслу и подтащила его ближе к окну. Пить они продолжили до утра.