Vongola non fu fatta in un giorno

Чем дольше идет дуэль, чем дольше ключевые силы в виде Занзаса и Тсуны будут не на месте, тем опаснее положение их союзников. Никто даже не сомневается что и без колец Массимо, Вария, Фениче и силы Советника схлеснутся в кровавой карусели. Вопрос был скорее в том, кто сгруппируется быстрее. …Реборна Вендиче все-таки заставили отступить — он правда не имеет права вмешиваться и помогать своей ученице, и то что он натворил в Японии ставит под вопрос его непредвзятость. Не учитывая того что, как оказалось по инсайду от Массимо, Реборн под прикрытием своей «коммандировки» перепотрошил старых дезертиров из Симеонов, таким образом и выплыв на Японию. Чтобы чертовы трупы не захотели вовсе выдворить его из Италии в самую смуту, он отдал им все собранное лично. Эксперименты, похищенные дети, пустые могилы… неужели даже такое не заставил дрогнуть червствые, проеденные давно червями остановившиеся сердца? Как он и ожидал, нет. А жаль. — Это бумаги. А нам нужны свидетели. — прошелестел представитель Вендиче который и допрашивал Реборна. Аркобалено поджал губы. Ему не сильно хотелось так подставлять и без того несчастную женщину, но увы, в их ситуации разыгрывалось слишком мало карт, пусть и высокой масти. И какие-то приходилось сбрасывать с руки. — О, одна такая как раз скучает в поместье на юге. — он тяжело вздыхает. — бывшая Симеон. Подчеркиваю: бывшая. Свидетель, а не участник. Реборн надеялся что его ученица поймет, зачем он сдал ее мать самым отпетым сторонникам абсолютной справедливости. И что Анна, будучи не глупой женщиной, не скажет лишнего. А она явно была какой угодно, но не глупой — мало того что пряталась годами на самом виду, так оставалась невозмутимой и неприметной в любой ситуации. Даже его нюх обдурила. И, видимо, поняла что муж барахтается как лягушка в молоке, более неспособный ни защищать, ни поддерживать дочь, потому и выдала все на блюдечке с голубой каемочкой тем, кто по ее мнению сможет сделать это лучше. Браво, какой уровень хладнокровия — Реборна всегда больше поражали не те кто был просто жесток и равнодушен к чужим мукам и страданиям, но те кто был готов с печальным лицом наступить на своего же родного и явно любимого человека, расставляя приоритеты. Он не мог не уважать такое, он снимал шляпу. Теперь верилось, что Тсунаеши пошла в мать. …Реборн, в отличие от своего глупого ученика Скалла и не такой глупой, но все равно сентиментальной глубоко в душе Вайпер, никогда не опускался до официального присоединения в Семью. Лар Митч и Колонелло, откровенно говоря, тоже разочаровали его тем как быстро они решили вступить в игру за которой должны были больше наблюдать. И винил себя, что привязался к Вонголе и дал идиоту Колонелло застрять в этом болоте и отупеть окончательно. Даже когда он был молод, даже когда на его глазах вершилась история, Реборн не принимал протекторат и отказывал в своем. Он был беспристрастен, как и подобалось сильнейшему Аркобалено. Он видел смерть Даниэлы, и скорбел, но так и не вступил в Вонголу окончательно. Реборн знал цену своей силе и тому, какой дисбаланс его поддержка может оказать другим. Солнце, что греет, может и сжечь. Скалл был самым неопытным и, отровенно говоря, не слишком опасным в боевом потенциале единицей. Лар и Колонелло — не были полноценными Аркобалено. Вайпер выбрала не Семью с наследованием, но наемную организацию. Поэтому их личные выборы не влияли так сильно на хрупкий баланс. Реборн? Реборн был сильнейшим. Он разбрасываться своей лояльностью не имел права.

***

Реборн был сам еще ребенком. Сильным, хищным, хитрым и ловким. Талантливым до невозможности. Дикий зверь, а не человек. Он потому и восхищался ею, потому притаскивался изредка, как волчонок что вроде и хотел ласки, да кусал сразу тянущуюся к нему руку. Отто была единственной, кого это веселило. Даниэла вообще была не такая как все. Не попыталась отрезать ему пальцы за воровство, не пристрелила когда он заставил новый шрам расцвести на далеко не нежной девичьей коже. Расхохоталась запрокинув назад голову… и пригласила приходить когда захочется. Не потащила за собой силком, зная что оборванец сбежит. Не играла в семью или деву Марию. Вот он и приходил. Через год, два, три… даже став киллером. Даже набив себе имя. Потому что Даниэла была что жарящий зной в арктике равнодушия и серых будней и крови-крови-крови, львица среди овец и шакалов, та, которой он восхищался и брал пример, хотя никогда бы не признался ей в этом. И затем… затем она прекратила поставки оружия. Стала вводить какие-то законы, мотаться на собрания на которые раньше ложила хер и ругалась там до хрипоты, настаивая на создании какого-то там свода законов и Союза. Это ошарашило его. Реборн терпеть не мог не понимать людей, и его бесило, пугало то что он не мог понять мотивов Даниэлы, которая не обращала внимания на недругов что ей были что мошки, а теперь топила их в крови, выдирая как сорняки с корнем. Потому не мог не спросить, то что вертелось на языке. — Я делаю это ради Тэо, — ее строгое, хищное лицо которое едва ли менялось при виде тел или несущейся ей в лоб пули… озарила поразившая Реборна улыбка. Он знал Отто Вонголы почти всю жизнь — несмотря на разницу в возрасте она всегда воспринимала юнного киллера на равных, потому ему и нравилась. Видел ее разбитой, злой, убийственно спокойной, видел в крови и поте и полумертвой. Видел разъяренной, и просто усталой. Видел все виды ее улыбок — угрожающие, веселые, пьяные и грустные, фальшивые и не очень. Но теперь когда она держала на руках едва-едва шевелящийся комок, розовый, писклявый и бесконечно хрупкий… просто очередной плод селекции, просто последствия договорного брака между Семьями… он видит как богиня войны, Афина, как плавленное золото перетекает в Геру. Покрытые шрамами руки словно смягчаются ради того, кого даже нося под сердцем Даниэла называла не иначе как «Наследник», лишь с первыми его пинками дав льдам сердца тронуться. Многие, видя ее такой, забыли что Отто не просто так стала главой в какие-то двадцать жалких лет, посчитали что материнство ослабило несгибаемую волю и негасимое пламя. Поэтому Даниэла, не ранее как часа два назад, сменив больничную сорочку на костюм и вызвав срочно в штаб, всучила новорожденного растерянному Реборну, который не то что младенцев, детей никогда за руку не держал… заявив, что ей больше некому доверять. Как будто доверять своего первого, единственного сына малелетнему киллеру без рода и племени было отличной идеей. С Хранителями она разнесла готовящееся свержение. Пристрелила из лука мужа-смутьяна, всю его семейку, и вернулась, теперь отдыхая в кресле с сыном в руках, что только-только оттерла от крови. Впервые — с особой острожностью и внимательностью хотя до того никогда не волновалась о брызгах. Потому что у Тимотео был еще слабый иммунитет. — Мой сын не будет расти среди врагов. Не будет ожидать удара в спину каждую секунду и бояться собственной жены с ножом, любой тени… Каждый день когда мне становится невыносимо, я думаю о том, какой будет его мирная спокойная жизнь. Не доживу увидеть это? Пусть. — она рассмеялась и толкнула его локтем. — Зато он увидит старость. Я больше не существую, Реборн! Я живу. Ради этого. Реборн устал быть просто наемником. Просто убийцей. Даниэла посадила что-то в его собственном давно охладевшем к миру сердце, своей жаждой не владеть, но делать мир лучше, и оно росло на горе и крови и потерях, пробивая себе путь сквозь его грудную клетку. Годами. Он зарабатывал баснословные деньги, он творил все что хотел, он стал самым знаменитым и востребованным киллером, разнес головы тем кто участвовал в заговоре против Отто... но это не сделало его ни капли счастливее. Даиэла сделала мир лучше, но не для себя, ведь сама она так и не застала мирных дней. Кому-то очень, очень не понравился ее кровавый путь к пацифизму, и неизвестный сколотил целую облаву из всех, кому Даниэла успела пересечь дорогу. …сильно после он задумался о том почему Ария решила завести ребенка, зная как плохо это закончится. О том что Даниэла, в конечном итоге, не дожила и до сорока. Милосердие — слабость… но что-то тронулось в его собственном восприятии мира. Сколько он просуществовал? А жил ли вообще? Какой след останется от него — имя великого киллера? В следующем поколении появится новый. Чего он сам хотел? …ребенка? О нет, спасибо, и так пришлось почти наполовину растить осиротевшего сына Отто Вонголы, отгоняя от него стервятников которых не успела добить его мать. Реборну самому не было и двадцати, а он таскался с пацаном как с писаной торбой и боялся однажды не найти по возвращению. Совсем устав от постоянных мотаний к Тиметео он просто взялся за его обучение, чтобы засранец не вздумал погибать, пока Реборн как проклятый поддреживал так нежно лелейемый Даниэлой мир. Его угнетала ответственность за чужую жизнь и то, как он повлиял на пацана… Но в день, когда Тимотео твердой рукой принял кольцо и стал Ноно, Реборн отчего-то почувствовал… грусть. Какую-то пустоту в груди и сердце. Казалось бы, он выполнил обещание. Он стал Аркобалено, но никогда не бросал сына Даниэлы, женщины, что протянула грязному оборванцу, что цокнул ее ножом ради сережки, руку. Ее сын, что был для него раздражающей, иногда, казалось, неподъемной ношей и одновременно каким-то облегчением от грязного мира, отдушиной, над которым можно было подтрунивать и поучать, щелкать по лбу и посмеиваться втихаря, пока пацан дуется над непосильным заданием, напоминанием, о том что не все вокруг сплошная тьма, кровь и грязь… больше в нем не нуждался. Он вырос, и Реборн мог уйти, да ноги не слушались. Сложно отпустить того, кого фактически растил. — Вы были просто жутким репетитором, Реборн, — посмеялся Тимотео и похлопал его по плечу. — Спасибо. После вашего обучения мне никакие враги не страшны. …репетитором? Это… это ему внезапно пришлось по душе. Никто не обожгется если он проторчит рядом пару-тройку лет, поднатаскает, укрепит тело и дух. Зато у идиотов, что он как выводок цыплят учил заново ходить, а не падать кверху лапками, увеличивались шансы на выживание. Потому что Реборн застал еще Даниэлу, и в отличие от тогда слишком юного и наивного Тиметео, сделал свои выводы. Мирное время которого она так добивалась никогда не наступит, если его не поддерживаь железной рукой. Поэтому он всегда был рядом. Вместо того чтобы смотреть на то, как другие топчут хрупкие ростки, превращая их в чертов компост на кладбище, он удобрял их, учил отращивать шипы и рвать до крови тех, кто решится наступить. После Тимотео были другие. Десятки. И Реборн почувствовал что делает мир лучше — когда его первый ученик взял, да открыл целую школу для детей с атрибутами, впечатленный собственным опытом у Ребона. Когда эти дети, росшие вместе, перестали пытаться друг друга на месте прибить. Да, старое поколение не изменилось, загнившие давно мудаки тянули свою канитель… но, что важнее, он чувствовал что по-настоящему делает какой-то вклад в мир Даниэллы. …он знал, что в Японии скрывается опасный враг — хищник старой закалки и жутких методов. Тот самый, из главных организаторов нападения на Отто за ее миротворческую затею. Но не смог поймать — след утек сквозь пальцы клоками Тумана. Надеялся, что эта тварь издохла где-то, в юные свои годы преследовал даже, но сейчас пришло время других блистать. Пришло время его последней ученицы.

***

В зале стоял замогильный холод. Высокий свод отдавал эхом каждый шаркающий шаг. В воздухе стоял затхлый запах пыли и застарелой крови — остров обычно открывался только для ежегодных собраний, но ввиду экстренных обстоятельств и необходимости в нейтральной территории, было сделано исключение. …тут же, на другой стороне уже готовили «площадку» — гиганское открытое поле, ни укрытий, ни преимущетсв — для проведения особого конфликта колец. Фредерико отказался от инвалидного кресла и чужой помощи, приняв только костыль, закинулся усиленным обезболивающим из старых наработок Эстранео, и своим шагом — давно уже потерявшим бесшумность и легкость — медленно тащился к центру комнаты. Как же его раздражала торжественность и грандиозность длинных холлов в такие моменты. Зрение здорового — относительно, по крайней мере своего родного — глаза было так себе, так что сквозь серую дымку силуэты он смог различить только на самом подходе к длинному дубовому столу. …что-то дрогнуло в давно иссохшей груди от вида уже сидящего там Занзаса, за рассыпающимися от истощения ребрами, хотя Рико давным-давно казалось что там все уже обратилось в пепел. Нет, оказалось. Треть его сердца еще билась и обливалась кровью и слезами при виде младшего брата. Он читал до дыр все отчеты, видел как он растет через фотографии, с расстояния, конечно. Не пропустил ничего — ни захват Варии, ни выпуск из школы, ни дуэль с отцом… но это все ощущалось иначе. Совсем не то же самое как быть в одной комнате, поймать наконец нечитаемый взгляд красных глаз… Он так вырос. — приходит радостное, и вместе с тем печальное осознание. Даже сидя, Занзас был явно давно выше и крупнее совсем исхудавшего, иссохшего Фредерико. Наверное, он был даже выше Энрике… — Прошу прощение за опоздание. Как видишь, я далеко не в лучшей форме. Ноги… — сухо усмехнулся он, не зная, как еще начать разговор. Как смотреть Занзасу в глаза когда в своем единственном тут же кололо, бдуто непрошенная слеза просилась наружу — да только своего канала там тоже давно не было. Не после ряда операций… — …давно не видись, Зан- На лице последнего мгновенно вспыхнули шрамы — все такой же вспыльчивый. Как и Энрике. — сметая ту иллюзию спокойствия, что Скайрини шалко-валко держал каким-то чудом. Он грохнул кулаком по столу с такой силой, что отдача дошла до пола и костыля Рико, заставив его пошатнуться. Феррино поморщился немного, пожалев, что не послушал настояния своих техников и медиков, и не надел на встречу поддерживающий каркас что жрал остатки пламени, но зато делал его отдаленно похожим на еще живого человека. Нападения от Скайрини вне Конфликта колец он не опасался, такие манипуляции никогда не были его коньком. Он не любил использовать бионический каркас без чрезвычайной важности, ввиду того как быстро адская машина сжигала остатки его и без того короткой жизни. Теперь — было стыдно, хотелось ведь предстать перед братом в лучшем свете… просчитался. В каркасе он бы выглядел тем самым злодеем этой истории, обитым в металл выкованный на костях детей, а теперь, получается, выходил злодеем-полутрупом, жалким и подыхающим от малейшего дуновения. — Не смей. звать меня. по имени. — медленно, почти по слогам, прочеканил Скайрини, сжимая челюсть так, что слышно было, как скрипят зубы. — И на ноге своей можешь ковылять хоть в самые пучины ада, из коих ты, сука, вылез- Феррино поморщился сильнее. С годами он стал чутьче относиться к брани и громким звукам из-за покосившегося здоровья… или же хотелось хоть как-то помнить Масса, и его странные привычки ханжи. Он на секунду нащупал окружение — как и думал, Наследница Вонголы пряталась трусливо на террасе, явно пытаясь сделать вид что не подслушивает. Фредерико знал, что она будет тут, сам ведь подал запрос о встрече участников Конфлика, но только потому что в противном случае Занзас скорее всего бы отказал в любой его попытке на встречу и разговор. Пришлось сцепить зубы и отправить общее приглашение. Глубоко в душе он понимал что и она тут не совсем по своей воле, и ушла чтобы дать им иллюзию приватности, видимо остатками интуиции — или простого человеческого понимания, которого ни ему, ни Занзасу так часто не доставало — осознав, что братьям было нужно поговорить. …господи. Почему он вообще ее в это все втянул? Она ведь едва старше Занзаса на момент его дуэли с отцом. Он ведь слышал, что она отступила от наследования. Еще можно было остановиться. Занзас итак станет Дечимо. …но… Кольцо Вонголы обожгло его руку с одной стороны ослепляющим огнем, а с другой ошпарило обжигающим холодом от стекляшки, простой линзы что дала ему Елена как раз чтобы подпитываться ее пламенем Тумана которое она туда вложила, и не дать кольцу не вовремя броситься к остаточному пламени присутсвующей тут Тсунаеши. Но эту секундную щекотку благодарности затопило черное, скребущее, обжигающее. Чуждое, болезненное, но так долго его поддерживающее, что не было никакого сопротивления, не было никакой вспышки перед тем как разум захлебнулся в темноте.

Он ведь столько сделал. Так старался. Планировал, выжидал, столько дерьма натворил и предотвратил, жизнь свою положил на то, чтобы помочь ему, а ПриЗанзас, неблагодарный, глупый ребенок, прятал за спиной то самое, что разрушило их Семью, что убило Энрике и Масса, что стоит и Рико, последней его ограде, пасть, ударит в эту же спину, что ее защищала.

Примо… все вина Примо. Все смерти. Примо заставил его предать, встать на сторону тех, кто был ему совершенно безразличен, кто заставил его шагнуть во тьму и больше не найти света…

— …К чему это все, Занзас? — хрипло спрашивает Фредерико, упрямо произнося то самое, усаживаясь в кресло, вместо того чтобы обнять брата, как хотелось бы. Он пришел в себя — чертова Фениче даже с расстояния, даже без пламени Примо, видимо, путала ему карты и сознание. Хорошо что линза Елены, что всегда помогала ему видеть сквозь дымку неуверенности, была с ним. — Ты ведь мой младший брат. Я тебя знаю. Ты — не рыцарь, и точно не герой. Никто в этом прогнившем мире — не герои. — Рико не может, не может не попытаться — он поднимает дрожащую от трепета, от разрывающих изнутри эмоций, от грусти, от надежды, от бесконечной тоски по Семье, руку. — Отступи — трон Вонголы будет твоим. Я… я всегда был на твоей стороне- Ведь мы твоя семья и любим тебя- Занзас все-таки бьет. Не в него — это было бы нарушением — но выбивая из сухих слабых рук костыль, как плеткой откидывая протянутую руку. Прижимает к полу носком лакированного ботинка дерево, берзгливо, будто от одного прикосновения, даже непрямого, его коробило, и от Рико трупом могильным несло хуже, чем от Вендиче. …может и так. — Я предупреждал — что, думаешь, напомнишь о нашей трогательной братской связи и я тут сопли разведу? — он зло расхохотался, закидывая голову назад, ходил туда-сюда кадык по смуглой широкой шее, оплетенной яростно пульсирующими шрамами. — Мне не двенадцать, Дон Массимо. Мне уже очень, очень давно не ебаные двенадцать. И я больше не верю в ебаные сказки. — Дай… — Феррино все-таки пытается снова, хотя уже понимает, что Занзас, этот глупый, упрямый, доверчивый и преданный до скрипа костей Занзас, уже принял сторону. — …прошу, дай мне закончить начатое, убрать искры Примо из этого мира, и у нас все наладится. — Мы будем Семьёй. Занзас — мелочно — отпинывает костыль куда-то под слишком большой и длинный дубовый стол так, что Феррино не сможет его сам достать без того чтобы переломать хрупкие кости ползая под ним, и останется сидеть истуканом в пустом зале пока не придет кто из его рядовых — и просто… уходит. К Террасе. К ней. — У меня была Семья, уебок. — он остановился на секунду, и, не повернувшись даже на прощание, кидает черед плечо: — Мой последний брат умер семнадцать лет назад. — Он сплюнул. — А ты, шваль, и именем его называться не достоин. У меня есть Семья, — висит несказанное в воздухе, но то что Фредерико может прочитать. Он всегда понимал Занзаса лучше других. — И за нее я и буду сражаться до последней капли крови. Ему ничего не остается кроме как сидеть бессильной грудой костей и слышать глухие тяжелые шаги удаляющегося Занзаса, и вторящие ему, тихие, легкие, шаги убийцы, Тсунаеши.