Цугцванг

You want to begin again. Pretend youʼre innocent. If you believe, you can convince yourself. Iʼm sure you can convince yourself.

За закрытыми дверями спальни повисла угнетающая тишина. К счастью для Ренаты, Эдик просто молча пил, курил и не лез со своими вечными сюсюканиями — от них за километр разило притворством и фальшью. На людях она подыгрывала, вспоминая, что она всё-таки актриса, а вот дома… Каждое слащавое слово в её адрес, любезность, нежное прикосновение отзывалось в сердце щемящей болью. Она же знала, что Эдуард её не любит. И никогда не любил, играя с ней, как с куклой. Эдуард Александрович Ли очень любил, когда его боготворили, обожал делать роскошные подарки, чувствуя себя в этот момент, похоже, не больше и не меньше — богом. То, что она давно играет в их супружеской постели роль резиновой куклы, покорной и послушной, перестало причинять боль — пришло то самое эмоциональное опустошение, сложнее было изображать послушание и полную зависимость от супруга. Литвинова думала обо всём этом, стоя у окна и вглядываясь куда-то в темноту. Она давно не могла себя простить за прошлые ошибки, за два неудачных брака — первый и нынешний, с красавцем и меценатом Эдуардом. Другой — с Леонидом Добровским — принёс ей счастье материнства, умницу дочку, да и Леонид, откровенно говоря, был хорошим отцом, но не самым лучшим мужем — пытался переделать Ренату под себя и получил мощный отпор. Эдик за годы совместной жизни не перегибал палку, поддерживая увлечённость кино, модой и театром, но не видел ничего страшного в изменах, меняя красивых девиц как перчатки. Он щедро поддерживал супругу финансово, взамен подвергая её домашнему психологическому насилию — на физическое, к счастью, он был не способен. Лишь однажды влепил Ренате пощёчину, чтобы как-то остановить её истерику, и извинялся за это несколько месяцев, заглаживая вину. Литвинова снова посмотрела на супруга, точнее, на его загорелую шею в белоснежном воротничке рубашки, на светлый розовый след — несомненно от помады, чуть подрагивающей рукой затушила окурок от неизменных Davidoff. Слова слетели с губ сами собой, без особого усилия. И произвели эффект разорвавшейся бомбы. — Я подаю на развод, мне надоело. Зачем ты так со мной? Думаешь, я не вижу? Не чувствую ничего? Ты ошибаешься. Рената долго набиралась мужества произнести это вслух, тем более, в глаза мужу, но сейчас, сделав это, почувствовала колоссальное облегчение. Ничего не ожидавший бизнесмен подавился виски и, медленно отняв от губ бокал, посмотрел на женщину так, будто видел впервые. — Ты шутишь? Реночка, это не смешно… Ты же правда так не думаешь. Это для какой-то роли, да? — Нет. Я не могу с тобой больше жить. Я устала. — Что? Повтори. — Я подаю на развод, Эдуард Александрович. Так понятнее?! — Ты неблагодарная тварь, ты этого не сделаешь! — Отпусти, мне больно! — Ли настолько сильно сжал Ренатины запястья, что, казалось, ещё чуть-чуть, и раздастся хруст. — Больно?! Тебе больно? Рената, мать твою, подумай своей хорошенькой головкой, какой, к чёрту, развод? Какой? Именно сейчас, когда на носу многомиллионный контракт с чёртовыми американцами! — Тебе на меня плевать! Вот и сейчас говоришь о контракте. Ты меня не любишь, Эдик. Хватит врать! Попытка освободиться не увенчалась успехом — мужская хватка стала только сильнее. Эдуард прижал её к стене, удерживая ещё и коленом, пытаясь заглянуть в лицо. — Я в тебя столько всего вложил, Рената, не делай этого! Чего тебе не хватает? Денег? Да тысячами снимай, я слова не скажу… На отдых хочешь? Поезжай! Новый фильм — пожалуйста! Ты старая и никому не нужная потаскуха. Я могу сделать так, что после нашего разрыва к тебе ни один мужчина не подойдёт. Не только в этой стране, но и во всех других. Ты меня услышала, Рена? — Моё имя Рената. — Чёрт… Вот всё же нормально было. Тебя все эти годы устраивали мои блядки, разве нет? — Я устала, Эдик. Я не могу больше… Закрывать глаза на это не могу. Ли разжал пальцы, с долей отвращения глядя на наливающиеся синяки — кожа у Ренаты всегда была нежной, а он, похоже, перестарался. — Я — мужчина. Полигамия во мне заложена природой. И… Я возвращаюсь в наш дом, всегда. — Это не делает тебе чести. — Прости… Давай поступим так. Ты не будешь подключать адвокатов, мы не будем поднимать шумиху. Поживём отдельно, дом большой, даже пересекаться не придётся — вошли в одни двери и всё. Пожалуйста, Рената. Я прошу немного: не ломай мой бизнес. Вместо ответа Литвинова кивнула, кое-как сдерживая слёзы. Расплакаться при Эдуарде она не могла себе позволить. — Прости, я сделал тебе больно… Ты никогда не говорила, что тебе неприятно и что ты… Знаешь обо всём. — Помада. — Рената коснулась указательным левым следа на рубашке. — Спокойной ночи, Эдик. И пожалуйста, убери от меня охрану. Клянусь, твоё доброе имя я не стану порочить. Ответа не последовало, но по напряжённой спине супруга Рената поняла — он сделает так, как она просит.

***

This town never gave you much back. Just rumors and a whispering attack. This town is not your friend. Never mind the loose ends.

Очередной скандал не заставил себя долго ждать — сразу же после дня рождения Ульяны Эдуард проявил себя во всей красе. Их дом в предместье Парижа был гораздо роскошнее московского особняка, к нему прилагался искусно оформленный сад, бассейн и гараж на несколько машин. Словом, тратил деньги Ли с умом. Но вот о том, что нежелательно приводить свою очередную любовницу в дом, Эдик что-то не подумал. Алкоголя в его крови было слишком много, а вот здравый смысл отсутствовал напрочь. — Кто это? — Рената кивнула на девушку, жмущуюся к Эдуарду. — Это А… Антуанетта, — выговорил сложное имя бизнесмен, попутно щипая девицу за упругую попу. Та, притворно взвизгнув, кокетливо рассмеялась. — И что она делает в нашем доме? — В моём доме она гостья. Малышка, иди туда. — Эдуард отправил девицу в просторную гостиную к остальным собравшимся. — Ты что себе позволяешь?! Привёл какую-то блядь… — Рената возмущённо сжала кулаки, чувствуя себя крайне отвратительно. — Милая, да какая же она блядь? Ты что? — Эдик рассмеялся, и Ренате отчётливо стало ясно: он под кайфом. А в таком состоянии его лучше было не трогать. — Ошиблась, прости. Я могу идти? — Иди, конечно. А мы тут отдохнем и за тебя, и за себя… Ульяна дома? — Да, у себя в комнате. — Скажи ей, чтобы не мешала взрослым людям. — Хорошо. — Сарказма в голосе супруги Эдуард так и не уловил. Сдёрнув с шеи галстук, он, пританцовывая, направился на звуки музыки и смех.

Take me with you when you go now. Donʼt leave me alone. I canʼt live without you, Take me with you, take me with you when you go.

Уже ночью, когда в доме воцарилась благословенная тишина, Рената вышла из своего кабинета — комнатки, где она могла рисовать эскизы и вообще работать, — стараясь не шуметь. Лестница выходила сразу в кухню-столовую, и это было на руку — можно было открыть французское окно во всю стену и в одиночестве выкурить такую необходимую сигарету. Последняя ступенька на лестнице, как назло, скрипнула, Рената проматерилась одними губами. Раздался какой-то странный шорох. Женщина тут же потянулась к выключателю. И уже при свете позволила себе расслабленно выдохнуть — за большим столом в форме квадрата с отверстием посередине сидела Уля. В белой смешной пижамке в мелкую ромашку, растрёпанная, одной рукой девочка держала стакан с молоком, вторая была запущена в жестяную коробку с печеньем. — Боже, напугала. — Режиссёр рефлекторно схватилась за сердце, но тут же улыбнулась одними глазами. Её дочь уже не первую ночь проводила на кухне со стаканом молока или чем-нибудь ещё. — Мам… А я тут… это. — Ульяна смутилась и тыльной стороной ладони вытерла «усы». — Он же уехал, вот я и решила. — Да, конечно. Он уехал, ты говоришь? — Рената словно не обращала внимания на поздний перекус, мыслями сосредоточившись на своём супруге. — Да. Ты в порядке? — Что? Уля легко спустилась с высокого стула и, обогнув стол, оказалась рядом с матерью, кладя руки на её плечи. — Мам? Мам, что случилось? Вы опять поругались? Он тебя ударил?.. — Уля попыталась отвести материнские ладони от лица, с ужасом глядя на предплечья со сходящими синяками и вообще на её состояние в целом. — Лучше бы ударил. — Идиот… Я слышала, что они тут шумели, танцевали. Он опять пил, да? — Уля суетилась, не зная толком, что делать. Пометавшись чуть-чуть по кухне, девочка налила воды и присела на корточки рядом, чувствуя себя, наоборот, старшей и более опытной. — Может, нам уехать отсюда? Поживём отдельно. Не думаю, мам, что он стоит твоих нервов. У тебя же всё равно вся работа основная в Москве… Вот и вернёмся. А если сюда ещё поедем до осени, то всегда можно остановиться в гостинице. — Я тоже так не думаю, Уль… Извини меня. Я не хотела, чтобы ты всё это видела. Раньше Эдуард себе такого не позволял. — Так он пытается всем доказать, что ещё молодой, — по-взрослому вздохнула Ульяна. — Я понимаю всё, ты не переживай. Вы и с папой ругались… Нет, ну я не в том смысле. Я к тому, что семейная жизнь — это сложно. — Какая ты умная у меня, Уль. Ну что, правда пойдём собираться? У тебя тут много вещей? — Нет, маленький чемодан и ноут. Но сначала мы соберём тебя, а пока ты вызываешь такси, я соберусь сама. — Договорились. — Рената — впервые за день — улыбнулась, обнимая дочь. Выход оказался действительно простым — уехать, не поставив в известность. Развлекаться Эдуард будет до самого утра, а по возвращении домой обнаружит такой «сюрприз». — И разумеется, мы не скажем бабушке. — Уля собрала волосы в хвост и, зацепив их резинкой, висящей на запястье, осмотрела кухню, взгляд её остановился на собачьей миске с сухим кормом. — Себа берём? — Конечно, берём. А он где у нас? — У меня в спальне. В корзинке. — Что бы я без тебя делала? — Не знаю, мам. Но мне без тебя было бы в сто миллионов раз хуже. Эдуард разозлит меня, и поговорю с «мальчиками» отца. Они-то точно разберутся с ним, как надо. — Нет, Уль, так делать не надо. — При одном упоминании охраны Леонида у Ренаты по спине пробежали мурашки. — Ну, не надо так не надо. Он сам куда-нибудь вляпается. — Ульяна побежала на второй этаж собираться, зная, что сборы мама растягивает на неприлично долгое время. А им на всякий случай следовало поторопиться.