Always

Улицы ночного Сеула завораживают своей тишиной, притягивают; переулки, проспекты, проулки пересекаются друг с другом, переплетаясь подобно паучьей сети. Чонгук уже не помнит, когда полюбил ночные прогулки — голову освежает, успокаивает нервы, а они у него последнее время на взводе конкретном. Чонгук не знает зачем выскочил на улицу в столь поздний час. Догнать Хосока? Проветриться? С моста прыгнуть? От последнего на лицо лезет кривая усмешка, горькая что ли. Он уже видит, как Хосок узнаёт о его смерти, плачет, убивается и винить себя хочет. Как он своими подтянутыми ножками шаркает по мосту, подходит к краю. Чонгук настолько изучил старшего, что уверен — тот без раздумий сиганёт за ограду, не задумываясь о других, как они будут страдать без него. Не потому что ему всё равно, а просто в этом я виноват. Я не помог ему. Не спас моего Кукки. Но Гук не хочет этого, не хочет, чтобы его любимый хён так страдал. Не хочет доставлять ему боль. Он знает, что Хосок к нему как к брату, а макне от этого наизнанку выворачивает, хочется выть, запереть хёна в башне и хранить как принцессу. Ведь он таким и является — добрый жутко, мягкий, такой тёплый и родной, заботливый слишком и пахнет апельсинами. Хосока надо оберегать, обнимать, когда тому грустно и тоскливо, дарить ласку, целовать везде, где он только позволит, растягивать медленно, чтобы было приятно до поджатых на ногах пальчиков и тихих стонов, чтобы… Кажется мысли не в то русло немного ушли. Чонгук подходит к ларьку, что работает круглосуточно и алкоголь продают всем, кому захочется, не взирая на возраст, пол и подобные факторы. Пиво не даст сильно забыться до отключки сознания, но отпустить немного должно. Чонгук часа два уже плутает по улицам Сеула, сворачивая хаотично, то направо, то налево. Вдруг в глаза бросается вывеска «love place», пестрящая розоватыми искрами, от которых непроизвольно морщишься. Но это то, что нужно. Забыться, вытрахать шлюху до потери пульса, выпустить пар. (Это клуб с хорошими «вип-зонами» `~`) Девушка находит Чонгука сама, подойдя сзади и обхватывая проворными ручонками торс макне, немного поглаживая.  — Может мы развлечёмся? — блядунья подмигивает, обходит Гука и прислоняется спиной к его груди, ягодицами надавливая на пах. Член встаёт медленно и будто не хочется, как при просмотре некачественного порно — рука на члене лежит, но двигаться не желает. Чонгук старается на это забить, поэтому смачно шлёпает девицу по ягодицам и шепчет в самое ухо, со спины:  — Давай, детка~ Она ведет его мимо множества комнат с определёнными номерами и, наконец, останавливается у сто восьмой. Сейчас всё как в бреду, будто Гук со стороны всё наблюдает, а не является главным участником, срывающим платье с девицы, пристраивающимся сзади и входящим без смазки, на всю длину. Голова кружится, в глазах рябит, а руки и член, кажется, творят что хотят. Он остервенело вдалбливается в тело этой шлюшки, но не чувствует ничего. Ни приближающейся разрядки, ни горячесть и влажность девушки. Пустышка. Не такая, как его хён. Он может завести одним лишь мимолётным прикосновением, он так изгибается в зале, выпячивая свою упругую задницу, что Гуку постоянно приходится отпрашиваться в туалет, едва прикоснувшись к себе, кончить и тихо выстанывать имя хёна на пике. Гук рывком выходит из тела девицы и натягивает штаны.  — Что встала? Проваливай.  — Ах ты, козлина! — девушка явно недовольна, что её не довели до разрядки.  — Даже кончить с тобой невозможно. Не возбуждаешь, уродка. — на это 'бабочка' лишь выскакивает из комнаты, что-то крича. Каков подлец, девушку уродкой назвал! Рука тянется к уже опавшему возбуждению, Гук садится на диван. Достаточно представить стоны его любимого хёна, а не этой тупой пробки; достаточно воссоздать в памяти тот жгучий и сухой поцелуй и мягкие, сладкие губы хёна, а не её, потрескавшиеся, сухие и неприятные. Достаточно, чтобы глаза закатились в экстазе, а рука остановилась на головке, немного её поглаживая.  — Хоби-хён-н-н…