Идеальный спектакль

16 ноября, 23.00 на часах. Посреди гостиной открылся портал, откуда показался Уильям, сейчас напоминающий с виду самого хозяина Преисподней, с совершенно обезумевшим от ужаса алым жнецом. Последний все еще не оставлял попыток освободиться из пленения, и отчаянно бился в стальных объятиях Спирса. Уильям с силой втолкнул Сатклиффа в спальню, затем небрежно швырнул его на широкую кровать. Грелль сразу же сжался в комок, словно испуганный котенок. Он больше не играл. В этом не было смысла. А Уилл тем временем снял с себя пиджак, начал расстегивать рубашку, многообещающе улыбаясь одним уголком губ и с нескрываемым вожделением глядя в глаза Грелля, в которых плескался настоящий ужас. А когда Спирс начал раздеваться, постепенно приближаясь к нему, шинигами сжался еще сильнее, и стал отползать по кровати назад. Бежать было некуда – Уильям тут же отследит его и снова поймает, даже если ему в таком состоянии удастся открыть телепорт. Кричать, звать на помощь?.. Его все равно никто не услышит, так как соседей у Уилла нет – он недавно перебрался в новостройку, и пока что был единственным жильцом в доме. Попробовать одолеть? Но Спирс сильнее. Выхода нет, и Сатклифф это отчетливо понимал. В Уильяме же сейчас горело только одно – похоть. Еще час назад он злился на него, ненавидел, испытывал еще огромное количество самых разных эмоций. Затем, после пощечины, уязвленное самолюбие и гордость затмили все остальное, повторяя одну и ту же мысль: «Догнать, наказать, стереть эту самоуверенность и надмение с наглого лица. Эти два порока заставили Спирса окончательно потерять над собой всякий контроль и рассудок. Но похоть… Она полностью изменила его, переродила и толкнула на действия. Сейчас перед Греллем был не Уильям Т. Спирс - это было что-то древнее и страшное. Скажи, дорогой читатель, как все просто и легко складывается, верно? Гордость и самолюбие – заставили, похоть – толкнула… А сам виновник вроде как и ни при чем… Тонкая рубашка Спирса последовала вслед за пиджаком, он подлетел к Сатклиффу и… Замер в нескольких миллиметрах от лица красноволосого, который от испуга зажмурился и отвернулся. По щеке стекла слеза. Вдруг Грелль почувствовал нежное прикосновение пальцев, аккуратно утирающих его щеку. - Ты плачешь… - задумчиво. Жнец открыл глаза и взглянул на нависающего над ним Т. Спирса. Тот помедлил еще мгновение, затем повалил Грелля на спину, вжав руки в матрац, требовательно поцеловал, потом еще и еще. Их уст жнеца вырвался слабый противоречащий стон – ему уже не было чем дышать, а Спирс все не мог остановиться, вновь и вновь наслаждаясь вкусом этих губ, переходя на шею, грудь и ключицы. Как же только он мечтал об этом! Грелль вновь попытался вырваться, когда ему показалось, будто хватка ослабла. Но Уильям был начеку. Он всем телом навалился на Сатклиффа, покрывая его тело уже более жесткими поцелуями, не давая и пошевелиться. Алый шинигами перестал сопротивляться, отвернул голову и зажмурился, хотя каждая каждая клеточка его тела была в крайнем напряжении - он все еще подсознательно лелеял надежду на освобождение, или что сейчас он проснется в своей постели, дома, и происходящее окажется лишь кошмарным сном. Но ночной ужас упорно не желал заканчиваться, а Т. Спирс явно и не думал останавливаться – в следующий миг рубашка с жилеткой были окончательно стянуты с торса Сатклиффа. Какое тело… Светлая, почти белая кожа, изящество угадывалось во всем – от плечей до тонкой талии и совершенно плоского живота… Уиллу так давно хотелось коснуться этой кожи, почувствовать какая она на ощупь, и он провел ладонью по обнаженной груди и животу, и дойдя до брюк рывком расстегнул ремень на них, высвобождая плоть красноволосого жнеца. Грелль, до этого покорно лежавший на черном шелковом покрывале, задергался с новой силой, как только почувствовал, что Спирс начинает его раздевать, и взмолился: - Уилли, пожалуйста, не надо! Не делай этого!.. Но в ответ Уилли вдруг отвесил ему звонкую пощечину. - Заткнись, – прошипел он. По щеке стекла еще одна слеза. - Пожалуйста… Не надо… - уже шепотом, едва сдерживая слезы. - Ой, да ладно тебе! Хватит набивать себе цену. Не я первый, не я последний, верно? Не надо притворяться девственницей. Я знаю какой ты на самом деле, и ты меня не проведешь дешевыми выходками. С этими словами Т. Спирс одним движением стянул с алого диспетчера брюки, сорвал белье и перевернул его на спину. Одна рука прижимала красноволосого шинигами лицом к подушке, а вторая приподняла его бедра. Грелль продолжал изо всех сил сопротивляться, но любые попытки освобождения не имели никакого смысла и Уилл лишь больше распалялся, видя бьющегося Сатклиффа под собой. Он с силой развинул его ноги, и вдруг, без предупреждения, вошел в Грелля, который помимо природной узости еще и зажался так сильно, как мог. Шинигами задохнулся от дикой боли, пронзившей все тело. Было такое чувство, будто его разрывают изнутри, и комнату огласил истошный крик. По бедру стекла струйка крови, и несколько капель рубиновой жидкости упало на черное покрывало. Жнец больше не мог сдерживаться и зарыдал. Уилл не видел его слез, не хотел обращать внимание на то, что Сатклифф уж слишком какой-то узкий для «мировой шлюхи». Сейчас его наполняло лишь возбуждение, смешанное с удовольствием, алкоголем и безумием. И он, не обращая внимания на крик и слезы аловолосого, начал двигаться в нем, постепенно ускоряясь. Грелль, больше не в состоянии терпеть эту адскую пытку, просто в бессилии бил руками о матрац, а из глаз лились горькие слезы. Но физическая боль была просто ничем по сравнению с тем, что творилось с сердцем и душой. Его любимый Уилли… Его любимый… - Гореть тебе в Аду, Спирс! – единственное, что Сатклифф смог зло выкрикнуть своему мучителю, после чего снова зарыдал, уткнувшись в подушку. Мир превратился в одну сплошную боль. Боль везде – снаружи, внутри… Сердце разорвано в клочья, душу четвертовали. Телесная боль в сравнении с душевной почти не ощущалась. Аловолосый шинигами больше не сопротивлялся, голос просто сорвал от крика, а слезы… Только мокрые от них подушка и лицо. Не было сил плакать. Не было сил дышать. Да и смысла тоже. Он жил потому, что жил Уилли. Потому, что был Уилли. Потому что он еще мог надеяться, верить и улыбаться. Все ради Уилли… Идеальный спектакль был сыгран безупречно. Но спектакль окончен. Сердце растоптано, душа развеяна по ветру, и на их месте осталась глубокая кровоточащая рана, которая больше никогда не затянется. Тем временем Спирс, закатив от ни с чем не сравнимого удовольствия глаза, наконец кончил в практически бессознательное, измученное тело и, обессиленный, откинулся на скомканное покрывало рядом с Греллем. Его алые волосы разметались, сам жнец скрутился в клубочек, и просто лежал, обхватив себя руками за плечи. Он желал умереть прямо здесь, на месте, но Госпожа осталась глуха к его единственному желанию.

***

Неизвестно сколько прошло времени с тех пор, как они появились в квартире Спирса, неизвестно сколько времени Грелль вот так вот лежал на постели, свернувшись в клубочек, с раскинувшимся рядом Спирсом, который потягивал сигарету. Но через N-ное его количество Сатклифф медленно поднялся с покрывала, с горем пополам натянул на себя свою рубашку, с трудом надел все остальное и, шатаясь, направился к двери. Было хорошо видно, с каким трудом и болью алому жнецу дается каждый шаг, каждое лишнее движение, но он более не мог находиться здесь – в своем личном аду, со своим личным монстром. Да и регенерация даст о себе знать – уже через пару часов все заживет, и физическая боль уйдет. Только рваная кровоточащая рана в душе больше не затянется. Т. Спирс, вальяжно лежа на кровати, просто наблюдал за молчаливыми и робкими движениями Грелля. Молча наблюдал как тот, морщась от боли и поёживаясь, натягивает на хрупкое тело одежду, шатаясь и держась за всё, что попадет под руку, добредает до входной двери… - Я тебя не гоню, можешь остаться и привести себя в порядок. Тебе же нужно поддерживать имидж, – бросил Уилл насмешливо. От звука его голоса Грелль резко вздрогнул и на мгновенье остановился. Затем, не оборачиваясь, произнес: - Будь ты проклят, Спирс. Входная дверь хлопнула за аловолосым шинигами, скрывая его от взгляда Уильяма.