Теория невероятности

Утро щербато улыбалось сквозь раскрытые настежь окна, посылая по стене солнечные блики. На дереве, раскинувшим за окном густые ветки, самозабвенно изливала душу сладкоголосая птаха. Ей вторил беззаботный громкий смех, раздающийся с детской площадки. А в комнате неуловимо витал приятный сладковатый аромат, греющий душу и вызывающий приятные воспоминания родом из детства. Казалось, весь мир радовался новому дню… Чанель не радовался. Он прилежно скорбел, согнувшись над письменным столом, задумчиво подперев кулаком подбородок, в лучших традициях великих деятельных мыслителей древности. Вместе с ним скорбел и молодой светловолосый парень с несчастным выражением на самом дне глаз, и жирным красным сердцем вокруг головы, взирающий на него с большой фотографии, прикрепленной цветными булавками к стене напротив. А еще Чанель думал. Много и усиленно думал. Если уж совсем начистоту, то за полчаса активных раздумий, он успел передумать больше, чем за все девятнадцать лет своей жизни! Но, то ли это ответственное занятие оказалось ему не по зубам, то ли рационального объяснения всему происходящему попросту не существовало, только все его старания на этом поприще особых результатов не принесли. И это даже несмотря на то, что он предварительно настольное зеркало от себя отвернул, чтобы не отвлекаться на всяких там омег. Пусть даже очень симпатичных… Правда, перед этим несколько минут увлеченно рассматривал отражение, а потом снова отвернул, восхищаясь собственной силой воли. Ясно было одно: в первую очередь ему просто необходимо выяснить, что с его собственным телом приключилось. А так как из предшествующих событий он ровным счетом ничего не помнил, то с ним могло случиться что угодно. Например, альфу могли вынудить принять участие в каком-нибудь супер секретном эксперименте правительства, а не помнит он ничего потому, что память стерли при помощи гипноза (эксперимент-то секретный!). Правда, непонятно, почему в таком случае он всего лишь омега, а не супер солдат с железной рукой и лучами-лазерами из глаз. Или он мог перенестись в другой мир и в другое тело. Только вот этот «другой мир» подозрительно похож на его собственный, что совсем не вяжется с такой замечательно завораживающей теорией. Или они могли поменяться каким-то волшебным образом с этим Бэкхеном (на сказанном, пусть даже про себя, имени он непроизвольно морщится, словно незрелый лимон целиком в рот запихал) телами. В общем, случиться могло что угодно. И все из разряда фантастики. Об еще одном варианте развития событий, он малодушно старался не думать, старательно гоня от себя крамольную, но самую адекватную мысль. Он мог умереть, там, в своем теле. Не доехать до отеля и попасть в страшную аварию, отравиться алкоголем… да мало ли причин для внезапной смерти? Главное, что его сильная волевая душа не смогла смириться с такой нелепой и скоропалительной кончиной и переселилась в тело с более слабым жильцом, возможно, даже уставшим от жизни (почему-то сила собственной души у него сомнений не вызывала). А если так, то оставаться ему в этом теле на веки вечные! И прощай тогда спокойная беззаботная жизнь сильного молодого альфы в самом расцвете сил. Придется устраивать показательные истерики, потому что ноготь сломался, и ходить в обуви на здоровенной платформе, потому что модно, и мозги выносить всем встречным альфам, потому что положено… А он все же альфа! Ну и пусть, что только в душе… Вздохнув в очередной раз над своей незавидной участью, он решительно тянется к телефону, отвратительного розового цвета, с россыпью камушков-стразиков на панели, и проводит пальцем по экрану. Вот прямо сейчас и позвонит себе! Делов-то! Главное не разреветься, когда услышит в ответ печальный голос друга, сообщающий, что звонить на этот номер уже бесполезно. Впрочем, повод разреветься появляется гораздо раньше. С заставки на экране, на него подозрительно, и, кажется, даже слегка устало, косит недовольный левый глаз все тот же светловолосый альфа (к слову, правый глаз у него не менее недовольный, но активно косит он почему-то именно левым). — Да что ж такое то? — не сдерживая раздражения, альфа откидывает злосчастный аппарат в сторону (предусмотрительно целясь в середину кровати, чтобы нечаянно не разбить). — То же мне, персона важная! И раздосадовал его вовсе не так часто повторяющийся образ светловолосого постороннего, до которого ему вообще никакого дела не было, а ровненькие ряды цифр у того на груди, которые предполагалось нажать в нужном порядке, чтобы телефон разблокировать. При этом альфа благородно старался не вспоминать, что у омеги (если он, конечно, все же там, в его теле) в данный момент должны были быть аналогичные проблемы, так как свой собственный телефон он начал блокировать еще лет пять назад, когда жил с родителями. — Что может быть такого уж важного в телефоне, что хранить в тайне под семью замками обязательно надо? Он же просто омега, а не подпольный наркодиллер! И только после озвучивания недовольных мыслей о Бэкхене (чтоб ему икалось) вслух, до него доходит простая истина:  — Омега же! Это все нахождение в новом теле всего в течении пары часов на его собственных умственных способностях сказываться начало. Если дело так и дальше пойдет, то скоро начнет красить ногти, заведет тявкающее дрожащее маленькое нечто и выщипает брови. Вот если бы он был стопроцентным альфой (как раньше), то сразу бы догадался. Это же так очевидно! Как ему подсказывал здравый смысл (вернее его скудные остатки), от остальных обитателей квартиры следовало держаться, как можно дальше, лучше всего за закрытой дверью, подпертой для надежности изнутри комодом, чтобы они не догадались о подмене. Иначе ничего хорошего его не ожидет. Омеги, как известно, больше склонны к излишнему драматизму и паническим атакам. И если он вывалит на них такую интимную подробность о себе, то закончится это, наверняка, клиникой для душевнобольных или вызовом полиции, и все равно клиникой для душевнобольных. В общем, не вариант. Утром, успешно выдержав одну за другой идущие подряд четыре атаки беспокоившегося о его состоянии рыжеволосого омеги, он облегченно выдохнул, только когда за ним закрылась входная дверь. И попросил равнодушно пожавшего плечами Тао, его не беспокоить. А теперь получается сам шел на добровольное заклание, в лапы к монстрам. Вернее к одному, с такими эффектными мешками под глазами, что казалось, если бы он был кенгуру, то смог бы в них вынашивать сразу двойню (к слову, эта его особенность ничуть не портила, даже наоборот, придавала облику какую-то изюминку и индивидуальность). — Эй, Тао, а какого числа у меня день рождения? — как бы между прочим интересуется он, ненавязчиво присаживаясь рядом. Омега нехотя отрывается от телефона, в котором до этого воодушевлённо копался, закинув ногу на ногу и попивая сок, и преувеличенно внимательно изучает его лицо. От такого внимания у альфы потеют ладошки, шумит в голове и выступает пара капелек холодного пота на висках, из-за боязни быть рассекреченным. А омега, не ведая, какую реакцию вызывает своим поведением, вкрадчиво интересуется: — А что, твои мозги окончательно атрофировались? Компьютерные игры, дорамы и трепетная любовь к Сехуну, наконец, сделали свое черное дело? — и, не дожидаясь ответа, тут же продолжает: — Нет, я подозревал, что все когда-нибудь именно этим закончится, но не в таком же масштабе и не столь печально. Чанель раздраженно скрипит зубами: — Это я просто проверяю тебя на дружбу. Боюсь, что забудешь меня поздравить и подарок купить, когда этот великий день настанет. Он всегда знал, что с этими омегами морока одна. Вот спросил бы подобное у своих друзей-альф, так они бы сразу ответили, не распыляясь на тысячу дополнительных бессмысленных слов. И даже бы не поинтересовались, для чего он все это собственно спрашивает. — Забуду? Серьезно? Я бы и рад это сделать, хотя бы разочек, но ты начинаешь со своим днем рождения за месяц носиться, строя планы, как его неповторимо провести, а заканчивается это банальными посиделками в квартире с парочкой друзей, потому что «настроения нет, Сехун отказался приходить на мой праздник». — Тао, в завершении своего ироничного монолога, совсем не ласково пинает Чанеля по коленке. — А вообще, молодец, Бэкхен. Хозяйство свое проветриваешь? Сехуну это понравится… Да уж… Раз на трепетного омегу не ведется, то этот вариант его непременно порадует. — А? — Чанель делает в голове заметку, узнать про этого самого Сехуна (почему-то наличие к нему великой любви совсем не радует. Хотя ему-то какое до этого дело). — Ага. Ножки-то собери в кучку. Раскорячился, как альфа. Сидеть, сдвинув колени вместе, было неудобно, но его благая цель этого стоила. И, буквально через несколько секунд, он становится счастливым обладателем заветных циферок, выслушав еще пару саркастичных замечаний и посмотрев, как напоследок Тао драматично хватается за сердце, и страдальчески стонет куда-то в столешницу, явно пародируя его утреннее поведение: — Ааа, я омега!!! Спасите!

***

Бэкхен с удовольствием тянется, раскинув руки в стороны, и взвизгивает, обиженно потирая макушку, в которой что-то определенно сдвинулось и надрывно зазвенело: — Ай! Больно! Вот же дылда высокорослая! Шишка будет, наверное… — Только в новое тело заселился, а уже портит вовсю. Только он так может. К слову, книжная полка, к которой он имел честь довольно ощутимо приложиться, висела не настолько уж и низко, чтобы сшибать ее макушками, даже если специально подпрыгнуть, но не для этого альфы. — Ничему тебя жизнь не учит. Я-то думал, что ты давно научился нагибаться, — радуется чересчур смешливый альфа, вроде бы Чен, странно говорящий почему-то совсем без акцента: — лет так с двенадцати, когда твой рост стало невозможно остановить. — Ты завидуешь просто, — зачем-то встает Бэкхен на защиту хозяина этого тела, хотя и не собирался, а потом еще немного бесцельно шатается по комнате, неизвестно зачем выдвигая, и обратно закрывая ящики во всей попадающейся под руку мебели. И думает, стоит ли попросить помощи у этих странных альф? Ведь разве это не странно, что их друга подменили, а они ни сном, ни духом? Конечно, можно было все выяснить лично, не прибегая к помощи третьей стороны. Но, почему-то звонить самому себе было очень страшно. Это словно заглянуть в «белый туннель», и пафосно так поинтересоваться: «К вам мое тело не попадало? Если что, у меня тут и душа имеется в наличии, местами потрепанная, но умеющая чувствовать и любить». Да еще и в голову, словно по заказу, мысли начали лезть разные… Вполне могло оказаться, что никогда в природе и не существовало никакого Бэкхена. Он мог выйти из комы, пролежав в ней лет пять (или целых десять), а все что с ним за это время происходило: ничего более, чем иллюзия, навязанная больным сознанием агонизирующего человека, цепляющегося за жизнь. Бэкхен (или, все же Чанель?) где-то читал о подобном. Быть может, вся предыдущая жизнь ему просто приснилась?.. А может он драматизирует, и все на самом деле гораздо проще — он сошел с ума. Хорошо бы… На учебу ходить больше не надо будет. Никаких тебе экзаменов и выстраданного диплома… Только справка из больницы. Стоит ли позвонить Минсоку, и спросить, существует ли он на самом деле? Омега возвращается в спальню, и уныло смотрит на черный (как и вся его внезапно поломавшаяся жизнь) корпус телефона, не решаясь на действия, до тех пор, пока не замечает на экране входящий звонок со знакомым номером. Кажется, кто-то принял нелегкое решение за него. — А-алло… — несмело шепчет он, стараясь не сильно лязгать зубами. — Бэкхен? — слишком тоненько, видимо от волнения, пищит динамик таким знакомым и одновременно абсолютно чужим голосом. — Это ты? — Я… — всхлипывает омега, старательно моргая, чтобы отогнать подступающие слезы. — То есть не совсем я, от меня только начинка. А ты? — И я… — тяжело дышит в ответ динамик. — Скажи, как ты это сделал? — Чанель старается не показывать своих настоящих эмоций, прекрасно понимая, что нужно сохранять хладнокровие и твердость. Ведь кто добровольно откажется от халявного отпуска на экзотических островах? Он бы не отказался. — Я обещаю, что не буду подавать на тебя заявление в полицию, и вообще обо всем забуду, если ты все обратно как было вернешь. Сознайся, что ты со мной сделал?! Ты меня чем-то опоил? — Ага. Оборотным зельем с ударным омежьим концентратом! — обманчиво вежливо предлагает свой вариант Бэкхен, который хотел было заистерить, услышав собственный голос в чужом пользовании, но после таких подлых обвинений (и от кого? от подлого вора его нежного юного тела!), передумал от возмущения: — Ты нормальный? Каким образом я мог все это провернуть? Я тебе что, Боженька? И вообще, ты себя видел? Выглядишь отстойно! Кто на такого в здравом уме позарится? — убедительно кривит он душой. На самом деле, омега еще утром вынужден был самому себе признаться, что альфа, в теле которого он опрометчиво оказался, был очень даже симпатичный. Но лучше себе язык откусит, чем озвучит это вслух! Просто это бы значило, что обмен получился вполне себе равноценным. Что неправда! — Если бы уж я решил переместиться в кого-то, то выбрал бы кандидата подостойнее! В голосе омеги столько неподдельного негодования, а в словах здравого смысла, что Чанель, изначально выбравший потенциально выигрышную тактику нападения, в конце концов, приходит к выводу, что во всем виновата некая третья (очень злобная и мстительная) сторона, так как простым людям и впрямь провернуть такое не под силу. В ходе переговоров выясняется, что альфа и омега не грешны (по большому счету), в порочащих связях замечены не были (не только потому, что хорошо скрывались, а вообще), в сомнительных опытах не участвовали, незаконных экспериментов не проводили, живут в одной вселенной, стране и даже городе, но лично не знакомы и никаким боком не пересекались. И вообще на данный момент находятся в разных странах, что особенно странно. — Только не говори никому… Ну, что ты не ты. Все равно не поверят, — печально просит альфа, прежде чем завершить вызов. — Поздно, — еще печальнее отвечает Бэкхен. — Я попробовал твоим все рассказать. Объяснить, что мне срочно домой надо. Но ты не волнуйся. У тебя друзья на редкость туповатые. Они минут пятнадцать ржали, а потом попросили и им такую забористую траву достать… То же мне травоядные. Что они вообще имели в виду? — Понятия не имею, — не моргнув глазом, врет Чанель, торопливо заканчивая разговор, пока у него еще чего-нибудь компрометирующего не спросили. «Торчки долбанные», — решает для себя Бэкхен, с тоской слушая, как с ним прощается его собственный прекрасный голос.

***

Чанель идет на кухню, громко шаркая тапочками по полу, рационально рассудив, что ничего так хорошо не лечит душевные страдания, как вкусный плотный обед из холодильника хозяйственных омежек, которые, естественно (а как же иначе?), днями и ночами стоят у плиты. И застывает в ступоре, так и не дойдя до заветной цели. Вся внешняя сторона дверцы холодильника увешана всевозможными дурацкими магнитиками, которые так любит слабый пол преподносить всем подряд в честь очередного праздника. Но самое ужасное, что вся эта пестрая масса служит для поддержания плакатов, с отвратительными лозунгами: «Жирная омега — позор рода человеческого», «После 18,00 холодильник закрывается»… Но особенно его возмущает ярко-красная надпись в самом центре: «Хочешь жрать — пей воду!». У этих омег логика отсутствует как явление. У него теперь и доказательства есть. Он даже сфоткал, в качестве аргумента. И вообще, как они с такими лозунгами от голода до сих пор не передохли? Как вид? Вот у него самого аппетит уже пропал! Правда, не до такой степени, чтоб и в самом деле от еды отказываться, тем более это же омеги, а значит, у них непременно что-то вкусненькое там лежать должно, в кастрюльках. Чанель удовлетворенно кивает своим мыслям, и дергает за ручку, стараясь не встречаться с голодными взглядами болезненно-худых омег с плакатов, а то неудобно даже как-то перед ними. — Так-с. И что мы тут имеем? Помидоры, огурцы, творог, капустка, мюсли…еще творог, молоко… — альфа обиженно смотрит внутрь вроде как забитого до отвала холодильника, и чуть не плачет: — Не понял! А где мясо? Да я ж тут с голоду помру. Или от инфаркта, — поправляет он сам себя, услышав посторонние звуки из коридора. — Объявляю себе мини-отпуск! — рыжеволосый омега, которого он утром лично выпроводил на работу, торжественно помахав вслед ручкой, и станцевав коротенький победный танец, в качестве радости от избавления, как ни в чем не бывало, появляется на кухне, стряхивая полотенцем с волос капельки воды, оставшиеся после душа. — Течка подкралась незаметно, на целых два дня раньше. А ведь все от нервов… — он устало плюхается на табуретку рядом с Чанелем, и ставит перед собой на стол объемную аптечку. — А ты как себя чувствуешь? Что-то бледный опять. Еще бы не бледный! Но вовсе не потому поводу, о котором подумал омега. Кровь мгновенно отхлынула от лица, когда он услышал это страшное слово — течка. Все! Прощай, конспирация! Здравствуй, сумасшедший дом! Дамы и господа, занимайте места в первом ряду, чтобы посмотреть необыкновенный номер под названием «омежий гон или невиноватый я, он сам пришел»… Чанель благоразумно решает не поддаваться панике, и титаническим усилием силы воли, заставляет себя оставаться на месте, по крайней мере до того момента, когда минимальные приличия будут соблюдены, и можно будет убежать подальше не вызывая подозрений. Желательно на другой конец света. — Таблетки вредные, — сообщает он, чтобы поддержать разговор, наблюдая, как омега заглатывает сразу две капсулы, чуть поморщившись от оставшейся во рту горечи. — Серьезно? Тогда, когда у тебя течка начнется, сам об этом не забудь. Не будем травить твой молодой организм. И вообще я до двадцати четырех же дожил как-то, так что теперь случится? — Сколько-сколько тебе? — глаза Чанеля лезут на лоб в изумлении, и не долезают всего лишь самую малость. Когда Чонде сказал, что его жениху двадцать четыре года, то он сочувствующе похлопал его по плечу, утешающе поведав, что «старый хрыч» это гораздо лучше, чем наводнение и глобальное потепление, так что друг должен крепиться и стараться мыслить позитивно. Но если этот его омега выглядит как Минсок, то тут скорее завидовать надо. — Опять в остроумии упражняться будешь? — омега недовольно морщит нос, принимая удивление друга за очередное изощренное издевательство: — Я прекрасно помню, что если за мной денечек походить с совочком и веником, то можно будет построить целый песчаный замок в пять этажей. Ты мне не даешь забыть о возрасте. — Да я… Не о том. Так ты постоянно на таблетках что ли? Это просто ужасно. Двадцать четыре года! Хотя фактически около десяти, но все же… Вот он бы своему омеге (будущему, естественно) не позволил бы ни за что так свой организм мучить. Лучше уж пусть с другим, пока не встретятся… Хотя тоже не вариант. Минсок внимательно смотрит ему в глаза: — Ты и сам знаешь прекрасно, что это у меня мера вынужденная… Ох уж эти угрызения совести. Когда научусь с ними уживаться в мире? — Минсок болезненно кривится, поднимаясь с места, и оглядывается на явно обрадовавшегося концу экзекуции Чанеля: — Помассируешь мне животик, пока таблетки не подействуют? — Мммм… Я… Да! — мычит вовремя не придумавший отговорку Чанель, широко раскрытыми глазами наблюдая, как футболка омеги ползет вверх, обнажая поджарый живот. И судорожно сглатывает слюну, наивно надеясь, что в этот момент не выглядит озабоченным извращенцем. Это уже реально изощренные пытки. Омеги курсы по выведению альф из ума, что ли проходят? Лучше бы курсы по набиванию холодильников нормальной едой проходили. — Ну так пошли, спаситель! — Минсок сам начинает поглаживать свой живот мягкими движениями по часовой стрелке, что, согласно советам народных целителей, должно снять болевой синдром. По мнению Чанеля, это действие может снять только последние остатки его самообладания. Хорошо хоть течка у омеги еще не началась… может, пронесет? И на негнущихся ногах направляется к двери, которая, как он понял, ведет в комнату Минсока. — Стой! — омега удивленно, и вроде как даже недовольно смотрит на него, укоризненно указывая на красную изоленту, наклеенную у самой двери: — Ты куда собрался? Забыл, что если переступишь через стоп-линию, то тебя ожидает скоропалительная и бессмысленная смерть? Мы идем к тебе в комнату. Как обычно. Что-то ты странный какой-то сегодня… Я уже не говорю об утреннем обмороке. Может, все же стоит врачу показаться? — Да просто магнитные бури действуют, — подрагивая от нервов, неубедительно отмахивается альфа, и направляется в свою комнату. Благо уж с ней не ошибется. — Да он вообще невменяемый. Даже забыл, когда у него день рождения, — вносит посильную лепту Тао, на секундочку высунувшись из-за двери в свою комнату. — Магнитные бури, я сказал!