Теория невероятности

Если у Минсока спросят, как у него появилась пара персональных спиногрызов, он затрудниться ответить сразу. Задумается на полминутки, и пожмет плечами. Сами, наверное. Как плесень в сыром подвале. Пустили споры во все стороны и прочно обосновались в его жизни. А потом смутно припомнит, как полтора года назад в его квартиру неожиданно заявился папа. Да не один, а с тогда еще семнадцатилетним Бэкхеном, который неловко мялся в дверях, а из-за его спины предательски выглядывал большой чемодан на колесиках. — Дорогой, это сын моих самых лучших знакомых. Помнишь, на соседней улице жили еще? У них были самые вкусные яблоки в нашем районе? Минсок помнил, особенно яблоки, а так же то, что у них была самая злая в районе собака, и самый меткий в районе ребенок, у которого всегда была с собой самая большая в районе рогатка, стреляющая самыми больнючими в районе снарядами-камушками (ну или просто пара камушков в кулаке, если одежда не предусматривала вместительных карманов). А еще прекрасно помнил, что синяки, оставляемые этой рогаткой, не сходили по полторы недели. Но вот как звали того ребенка, точно не помнил. То ли «а ну иди сюда», то ли «ходячее бедствие»… По крайней мере, именно так к нему обращались взрослые, никогда не произнося имени. А потому слегка побледнел, потом покраснел, а потом и вовсе подавился возмущением и немного голодной слюной, глядя, как воодушевленно щебечущий без остановки папа, сноровисто расставляет на столе тарелки с домашней снедью. — Пусть он у тебя поживет. Естественно, на короткий срок, пока не устроится нормально. Глазом моргнуть не успеешь, как все на круги своя вернется. Ты не думай, он же вырос. Исправился. Без рогатки давно ходит. Таким красавчиком стал, женихом завидным. Может, и тебя с кем познакомит, — не унимался родитель, заставляя Минсока недовольно морщиться. Тема интимной жизни была его ахиллесовой пятой, а потому Бэкхен ему не понравился заранее, еще больше, чем тот противный ребенок с рогаткой из сада с самыми вкусными яблоками. И если бы не эти умопомрачительные запахи со стола, туманящие рассудок, омега бы еще мог отказаться, но тут было без вариантов. Не прошло и пары дней, как он пожалел об отсутствии у себя силы воли, потому как его ожидало первое, не особо приятное, открытие — Бэкхен не повзрослел. Нет, он не носил с собой рогатки (и даже камни), не ругался и не навязывал ему сопливых малолеток-женихов… — Я ненадолго у тебя задержусь, — первым делом сообщил он, как только закрылась дверь за взрослым другом семьи, который так великодушно попросил сына потесниться, чтобы тот смог встать на ноги в большом городе. Но, несмотря на свои слова, сноровисто опустошил сумку, сдвинув вещи самого Минсока на скромную нижнюю полку. — Я замуж выйду скоро. Бэкхен с самого детства был впечатлительным. И любвеобильным. А еще, немного гиперактивным. И с гордостью носил имена: «да когда ж ты угомонишься?», «опять на тебя жаловались», «что еще ты натворил?», а иногда еще и простое, но многозначительное «чума болотная». Причем влюблялся он всегда так трепетно и основательно, что выбранным пассиям оставалось только молиться, что в скором времени объект обожания будет милостиво сменен. Отказываться от трепетных чувств Бэкхена, смельчаков не находилось. А все потому, что самая больнючая рогатка в районе. Его обоснованно боялись. Ну, и с ним было интересно… Хотя, все же больше боялись. А в одно прекрасное утро он увидел Сехуна, который ничего не ведая о неукоснимо надвигающейся не него опасности, беспечно прыгал по ступенькам, источая налево и направо свой запах мускатного ореха. На его голове топорщился презабавный холмик из шапки, неправильно вывернутой помпоном внутрь, делающей его голову похожей на заснеженную вершину Гималайских гор. А когда другие дети начали издевательски похихикивать над такой нелепостью в его наряде, напустил на себя таинственно-важный вид, и полушепотом, словно величайшую тайну, сообщил, что это новая мода такая и вообще круто. За границей давно все так ходят. Если бы Сехун знал, чем закончится его дурацкая выходка, то пошел бы другой дорогой. В обход километра на два. Или вовсе остался дома, готовясь помереть от неукоснимо грядущего к нему счастья, в виде великолепного омеги. Но все случилось, как случилось… — Такой дурашка, — умилился Бэкхен, глядя на это дело… И влюбился. Вывернул шапочку наизнанку, почти расплакавшись от огорчения, что у него помпона не было, и он не так крут, как хотелось бы. И тут же, не теряя понапрасну времени, сообщил альфе о своей симпатии, ударом сумки по голове. И хотя, альфа больше так шапку предусмотрительно не носил, было слишком поздно что-то менять. Необратимый процесс в пылком сердце юного Бэкхена был уже запущен. Так и не дождавшись от Сехуна ответного пылкого признания в чувствах, омега решил действовать сам, не полагаясь на случай. И если сначала попытки обаять парня, к слову младше его на целый год, включали в себя довольно безобидные шалости, такие как открытый перелом карандашей и ручек в трех местах, выставление подлых, в силу неожиданности и выбора места, подножек, омовение любимого тела дорогой (для сердца каждого ребенка) колой (якобы случайно), то еще какая-нибудь не менее многозначительная кокетливая проделка, то со временем, в ход пошла более тяжелая артиллерия. — Он все равно моим будет! — сердился вытянувшийся в нескладного подростка Бэкхен, решительно замазывая тоналкой возрастные покраснения на коже, и нанося на глаза толстый слой подводки. — Мне никто другой теперь не нужен! И все остальные альфы их школы после этих слов выдохнули с облегчением, естественно, за исключением самого предмета страсти. Сехун стойко терпел все, и на провокации не поддавался. Быть может, катализатором таких сильных чувств послужило то, что альфа не проникся настойчивыми, не терпящими неповиновения, попытками омеги его обаять, но чувство к нему засело в Бэкхене на долгие годы и не отпускало по сей день. Будь он не таким упрямым и самоуверенным, он бы давно уже понял, что они друг другу не подходят, и пошел бы искать другую жертву любовь на всю жизнь. Но он был таким, как есть, а потому шансов у Сехуна не было. Решительно настроенный Бэкхен, даже из-за него в столицу напросился, выев у отца чудесную плешь прямо на макушке, которую тому приходилось маскировать начесанными с боков волосами, и поступил в тот же самый университет. Но, видимо, у альфы были слишком уж могущественные ангелы хранители или напротив, он был в тайном сговоре с темными силами и продал им свою душу, почки и мозги (так как отвергать столько времени Бэка мог только очень глупый человек (по мнению самого омеги)), чтобы так подставить парня. Что он теперь и не омега вовсе… В общем, замуж Бэкхен не вышел. Потенциальный жених вообще не знал о его намерениях (и усиленно делал вид, что даже не догадывается). Так и остался жить у Минсока, упоминая о грядущем переезде все реже и реже. Не то, чтобы Минсок смирился. Он демонстративно приклеил изоленту красного цвета на полу возле двери в свою комнату, любовно назвав ее «стоп-линией», и намекнув, что за ней находится зона отчуждения, и всех чужеродно-любопытных объектов, посмевших туда заявиться без разрешения, ждет мучительная смерть под пытками. В итоге, спустя полтора года соседской жизни, Бэкхен там так и не побывал. И не из-за того, что испугался гнева старшего, а потому что уважал его право на личное пространство. Тем более что все остальное пространство в квартире нещадно им оккупировалось. А в один прекрасный день у них в квартире появился еще один жилец, который тоже «на время, пока не устроится», и которого «ты даже видеть-то не будешь»… Но который, вопреки сказанному, тут же полез с благодарственными объятиями и нарушил к чертям остатки того пресловутого личного пространства, игнорируя изоленту. Тао был амбициозным мальчиком, росшим в заботе, любви и даже некотором поклонении со стороны родителей. Он с младых лет прекрасно знал, что достоин самого лучшего: от брендовой игрушки, до любимого человека, у него все должно было быть идеальным. Оно и было, но преимущественно только в мечтах. Догадки в собственной значимости подтвердились, когда у него у самого первого из параллели началась течка. В эти дни он ходил, выпятив грудь в форму правильного колеса, и с неким превосходством и снисходительностью посматривал на сверстников, которые в тот момент его ненавидели лютой ненавистью, и завидовали черной завистью. Каждое появление омеги сопровождалось восторженными взглядами одноклассников-альф и завистливыми перешептываниями омег за спиной. Вот она — популярность! Для закрепления успеха над поверженными сверстниками, и укреплении себя в позиции абсолютно взрослого омеги, ему оставалась самая малость — найти парня. Естественно, что для этих целей был выбран самый лучший и популярный представитель альфьего племени, учащийся в старших классах, и совершенно не замечавших «сопляков» из средних. Но Тао такая предвзятость к возрасту в нем не отталкивала и не настораживала, наоборот, так альфа выглядел еще привлекательнее и взрослее в его глазах. На себя вкусовые предпочтения школьного секс-идола он, естественно, не переносил, рационально решив, что такой эффектный и совсем взрослый парень, с умопомрачительным запахом (не то что малолетки из его класса), никого равнодушным оставить не сможет. А потому оделся поэффектнее и отправился покорять «неприступную вершину», не забыв прихватить с собой учебник поувесистее, чтобы в случае, если эта «вершина» ему не покорится, сбить с нее шапку. Учебник пригодился. А потом течка началась у доброй трети класса, и он перестал быть таким уж особенным… Залив горькими слезами разочарования по причине первой обидной неудачи на любовном поприще: подушку, одеяло и услужливо подставленные плечи родителей, он заявил, что больше влюбляться не собирается ни за какие коврижки, потому что это глупо, обидно, и может закончиться черт те как. Родители поумилялись, вытерли с его глаз горькие слезы, выжали «жилетки» и заверили, что влюбиться все же стоит, хотя бы для того, чтобы в последствии родить вот такого же маленького очаровательного Тао, но уже своего. И это настоящее счастье. А альфа… Просто он выбрал не того парня, который ему совсем не подходит. Тао решительно вытер нос рукавом кофты и больше не плакал из-за альф (только один раз, когда одноклассники играли в футбол и попали ему мячом прямо по голове, но это не считается (было очень больно)). Он, конечно, искренне верил словам родителей, но, когда по истечении целых четырех лет терпеливого ожидания «того» парня, его персональный принц так и не появился, решил действовать самостоятельно. Но то ли принцев к тому времени всех разобрали, то ли требования у омеги росли вместе с ним, но «подходящего» он так и не нашел, даже перебрав всевозможных потенциальных кавалеров из своего окружения. Впрочем, убиваться по этому поводу не стал, рационально решив, что сородичи ему просто не подходят, в силу несовместимости менталитета. А когда родители попробовали намекнуть, что несовместимости в этом случае априори быть не может (СОРОДИЧИ!), он, даже не моргнув глазом, сообщил, что противоположности притягиваются, а значит, ему просто-таки необходимо попытать счастье в другой стране. На это заявление они уже не нашли, что возразить. Близкие друзья семьи заверили, что с удовольствием примут Тао у себя, вернее их сын, в настоящий момент живет в самой столице у одного замечательного, но, к сожалению, одинокого парня-омеги, у которого не забалуешь, и который уж точно не будет против еще одного гостя. Поэтому уже через пару дней, сгорающий от нетерпения и предчувствия неумолимо надвигающегося счастья Тао, вглядывался в небесно-голубую высь через иллюминатор самолета, который вез его в чужую страну. А когда спустился с трапа, всерьез решил, что над ним жестоко так постебались родители, отправив вместо обещанного мегаполиса в какую-то дикую глушь (уж больно народу казалось мало, после перенаселенной родины), решив от него то ли избавиться таким изощренным способом, то ли заставить вернуться домой, не давая возможности найти счастье. В любом случае, это только подогрело его решимость идти до конца. А как только в саму столицу въехал, так и отлегло сразу. Почти как дома себя почувствовал. Спустя всего одну неделю совместного проживания, что-то Минсоку подсказало, что и от этого парня он избавиться так просто не сможет. Потому что привык. А Тао, он ласковый как котенок, у них разница в возрасте всего годов шесть, а кажется, словно пропасть в два миллиона световых лет. Он наивный и незрелый, до сих пор наивно верящий в высшую справедливость и легко поддающийся чужому влиянию. Ну, куда его отпускать одного в большой город?

***

— Бэк, ты прелесть, — восторженно выдыхает Минсок, по-кошачьи лениво потягиваясь на кровати. — Я знаю, — уныло соглашается Чанель. Тело у омеги было что надо, и он почувствовал, что возбуждаться начал в процессе, а значит, процесс требовалось немедленно завершить, пока он еще себя в руках держит. Хорошо хоть течки нет до сих пор, а то бы давно накинулся на этого бедолагу. — Можно я у тебя немного полежу? У тебя прохладнее. Только окошко закрой, не хватало нам только озабоченных альф здесь. — Это да, — охотно кивает он, прикидывая, будет ли смотреться слишком странно с прищепкой на носу. — Хорошо, что у тебя по пути течка не началась. А то бы как добрался до дома неизвестно. — Ой, ну не тупи, —омега переворачивается на бок, словно специально оттопырив аппетитный зад в его сторону. — Стал бы я отпрашиваться с работы, проработав половину смены, за которую теперь ничего не получу, если бы у меня течка не началась. Это был конец! Видели ли вы, как рушатся чужие жизни в одно мгновение? Как падает сверху потолок, погребая под собой все живое, и это не кажется таким уж страшным? Чанель видел. Он вслепую бредет по коридору, натыкаясь на косяки, из-за пелены невыплаканных слез, и, не замечая боли, обессиленно скатывается спиной по прохладной стене в ванной, не забыв предварительно запереться на замок, чтобы достойно пострадать. И все его прошлые переживания кажутся уже такими не значительными. Подумаешь, поменялся с кем-то телами. С кем не бывает? Но это… В дрожащих руках он сжимает телефон, и не сдерживает судорожных всхлипываний, когда слышит голос единственного на всей планете человека, способного понять его состояние в данный момент — Чанель? Ты что, плачешь? У тебя случилось что-то? Ну, помимо уже случившегося, — робко интересуется Бэкхен, стараясь скрыть тревогу в голосе. — У Минсока течка, а я не реагирую на запах, — горестно всхлипывает альфа. — И что? — Как это что? Рядом течный омега, а я ничего не чувствую! Ничего! И он вообще не реагирует… — альфа обреченно кивает на свою ширинку (Бэкхен, конечно, этого не видит, но прекрасно догадывается о чем речь). — Я импотент? Омега снисходительно закатывает в ответ глаза (Чанель, конечно, этого не видит, но примерно догадывается): — Ты дурак! Течка, как ты верно заметил, у Минсока, а не у тебя. Так какого фига ты тут трагедию устроил? Я уже думал, что реально что-то серьезное случилось. — А разве это не серьезно? Я альфа! Я должен реагировать на течку! Это у меня генетически заложено природой! — Но не у меня же, — Бэкхен, боясь, что истерика незаметно пойдет по второму кругу, спешит сменить тему, на, как ему кажется, более нейтральную: — И вообще вы, альфы, такие существа странные. Каждый раз меня удивлять не устаете. Хотя бы этого взять… Как его… Криса. Он, конечно, красавчик, но на этом его достоинства заканчиваются. Мы тут с ним повздорили немного. Он разозлился, что я закинул его футболку в стиральную машину. Представляешь, какая трагедия у человека? И это вместо того, чтобы благодарить меня за жертвенность и отзывчивость. Говорит, что я покусился на святое — память о великом человеке. Не хило так он себя любит, да? — Это ту, что беленькая с синими полосками на рукавах? — Ты хотел сказать серенькая? — хмыкает Бэкхен. — Белой она стала только после стирки. Заодно и эти непонятные каракули, начирканные ручкой, почти отстирались. — Как он тебе не прибил на месте за это? — ужасается альфа, представив реакцию Криса, на загубленный автограф от лучшего (по его словам) баскетболиста современности. — Не знаю, посмотрел просто грозно, а потом пошел в твою комнату, и кинул об стену одну из тех дурацких фигурок, которые у тебя стоят на полочке. Зачем ты их вообще с собой потащил в путешествие? Альфа старается унять дрожь, но все же его голос срывается от нехорошего предчувствия: — Надеюсь, не Железный Человек? — Да я разбираюсь что ли? Красненький какой-то. Странный он все же. Разве ты бы расстроился из-за такой ерунды? Чанель? Ты почему молчишь? Ты что, снова ревешь?