Теория невероятности

— О да… Давай, теперь снимай футболку. Минсок даже застревает головой в вороте от неожиданности, оборачивается и видит Бэкхена, который, как ему кажется, подавшись вперед для лучшей видимости, все с возрастающим интересом наблюдает за бесплатным стриптизом, который он ему непроизвольно устроил. А всего-то хотел закинуть несвежую, после неспокойной ночи, одежду в стиральную машинку. — Ты сказал что-то? Чанель надрывно кашляет, осознав, что по давней привычке мысли вслух озвучил и убедительно врет: — Ничего. Тебе показалось. — Да? — потерянно переспрашивает старший омега, сетуя, что течка у него странно проходит, с галлюцинациями. — Ты не мог бы в аптеку сходить? — он тяжело вздыхает, кривясь от вновь нахлынувшей боли, и многозначительно подмигивает: — Скоро девять… А у меня таблетки закончились, и я скоро на людей бросаться начну. И если не поторопишься, то не только на альф… Почему-то доверять достаточно важные поручения Минсок старался именно Бэкхену. И то, что в детстве омега был тот еще раздолбай, его в заблуждение никогда не вводило. Потому что, если Тао был просто раздолбай, то Бэкхен был раздолбай очень предусмотрительный, который уже тогда, в шесть лет, просил у папы-омеги оставшиеся после обеда кости, потому что «Хочу проверить: больно ли будет собачке, если ей на хвост наступить или там только шерсть. А кости на случай, если все же будет больно». Чанель драматично кривится. Он вовсе не против, чтобы на него омега кидался, а вот идти в аптеку и покупать там таблетки для снятия симптомов течки очень против. Как у него вообще язык сможет повернуться, чтобы попросить у провизора столь кощунственные в понимании каждого альфы препараты? Это даже хуже, чем презервативы в четырнадцать покупать. Он не сможет, язык отвалится, рот не откроется, и вообще сгорит от стыда на месте. Если в доме есть альфа, то никаким подобным таблеткам в доме не место! Это неписаный закон, который обязан соблюдать каждый представитель сильного пола. Так что еще один печальный пункт в биографию, о котором придется молчать всю жизнь, ему обеспечен. Но у омег, видимо, так принято (взаимовыручка в тяжелые времена), а потому покорно натягивает кроссовки, даже не пытаясь спорить, только, судя по шокированному выражению на лице старшего омеги, снова где-то сильно просчитывается: — Бэкхен, твою ж… Ты чего на себя напялил? — охает Минсок. — Тебя будто альфа наряжал! В темноте! Ты на время-то смотрел? Скоро девять! Чанель опять не понимает при чем тут «девять». Может, у омег определенные ритуалы на этот период времени имеются, как у англичан пить чай в определенные часы, а у испанцев устраивать сиесту, а потому прямо спросить не решается. А потом и вовсе забывает о нелогичном замечании, когда соседняя дверь распахивается, и на пороге появляется Тао, привлеченный шумом из коридора. Он внимательно окидывает альфу с ног до головы и выдает свой неутешительный вердикт: — Мило… Но я думал, ты трепетную наивность изображаешь, а не слепое сумасшествие. Тебя словно… — Альфа наряжал. В темноте. Знаю-знаю… — бурчит Чанель, снимая обувь и в который раз убеждаясь, что альфой быть намного лучше. Не нужно ломать голову по пустякам, как, например, что надеть. Что первое выпало из шкафа и почти не пахнет, то и становится нарядом на текущий день. Он, кстати, и в этот раз хотел воспользоваться привычным принципом, но из шкафа как назло ничего не выпало. Потому что сложено все было по полочкам, правда не совсем аккуратно, а кое-где и вовсе как попало распихано. Нет, Чанель мог бы отдать не такое уж и важное решение в руки судьбы, тряхнув пару раз шкаф снаружи, или просто треснув от души разок по деревянному боку (чтобы тот больше не ставил его перед непростыми муками выбора), тогда бы непременно что-нибудь выпало. Но это было бы очень недальновидно с его стороны, ведь альфа сказал — альфа сделал! А если выпадут вон те коротковатые фиолетовые шортики, которые опасно свесились с полки? Чанель поступил проще. Он наугад запустил руку в темное пространство платяного шкафа, предварительно закрыв другой глаза, и довольно выдохнул, когда обнаружил, что в его руке оказалась довольно-таки симпатичная футболка с неярким рисунком. А вот со штанами сложилось все не так гладко — выпали шорты, но на этот раз классической длины до колена, достаточно широкие, но с принтом каких-то мультяшных насекомых (он предпочел считать, что это безобидные божьи коровки), читающих книги, увлеченно смотрящих телевизор, и занимающиеся другими подобными нелогичными (для нормальных насекомых) вещами. Чанель тяжело вздохнул, натягивая на себя это странное одеяние: «Альфа сказал…». — Переодеваться! — решительно провозглашает Минсок, утаскивая Чанеля опять в комнату. — Если ты снова будешь неделю ныть по поводу, что тебя Сехун увидел в пижамных шортах, потому что на тебя напало внезапное безумие, я тебе сонную артерию перегрызу. Обещаю. Чанель покорно позволяет вертеть себя из стороны в сторону, перевернуть весь шкаф вверх дном (благо все равно не его) и даже смиренно перемеривает целую гору футболок-рубашек. Но когда его впихивают в четыре руки в подозрительно тесные брюки, и удовлетворенные результатом сообщают, что мир и психика Сехуна могут быть спокойны, альфа не выдерживает: — Я так не пойду! Мне трут эти штаны! — Где? — участливо интересуется Минсок, не забывая подталкивать парня по направлению к выходу. Ведь еще немного и девять… — Да везде! Кто вообще додумался на меня вещи напяливать размера на два меньше? — громогласно возмущается Чанель, покорно засовывая ноги в кроссовки. — Да я ходить не смогу самостоятельно! — Вообще-то, ты их сам выбрал. Да еще и всю стипендию на них угрохал, а потом жил целый месяц за мой счет! — сердито сверкает глазами Минсок, многозначительно открывая входную дверь. — Да? И где были мои мозги? — ехидно осведомляется альфа, предположительно, у прежнего владельца сего тела (который, к счастью для него, не слышит, как попирают его совершенный вкус). — Вот и мне интересно! — Минсок, устав слушать бесполезные возмущения, решительно выталкивает друга за порог. — Да ладно вам. Они такие клевые… — мечтательно улыбается Тао, и прежде чем дверь успевает захлопнуться перед самым носом Чанеля, озорно подмигивает ему, впихивая в руки увесистую омежью сумку. — И вообще, если не нравятся, можешь мне отдать. Я против не буду. Чанель думает, что против, наверняка, будет Бэкхен, потому дальновидно молчит и бредет в аптеку. Позориться.

***

У Чанеля настроения вот вообще нет. Да и откуда ему взяться? В голову мысли всякие лезут и даже далекие от натирающих стратегически важное (благо хоть не его личное) штанов, да больно оттягивающей плечо сумки. В основном неутешительные, полные безысходности и тлена. Поэтому он даже и внимания особого не обращает на альф, которые о чем-то громко разговаривают и смеются где-то в тени одного из подъездов. Ровно до того момента, пока не утыкается носом одному из них прямо в грудь. Что здорово его озадачивает, потому что буквально секунду назад никого перед ним не стояло, да и не настолько он задумался, чтобы людей сбивать. Наглая полуулыбка на губах неожиданного препятствия расставляет все по местам. Все же омегам тяжело приходится. Просто так пройти по улице нельзя, чтобы никто не пристал. Чанель тяжело вздыхает и решительно закатывает рукава, благо не в первый раз свое достоинство в драке отстаивать приходится. И даже ловит себя на радостном предвкушении от предстоящей возможности безнаказанно спустить пар: — Чего надо? Я бы на твоем месте меня не трогал. Решительно сверкающий глазами омега, который закатывает рукава, показательно откидывает в сторону сумку и многозначительно разминает пальцы, до хруста в суставах, вызывает только дружный смех в рядах альф, сразу выводя из боя половину (если те вообще собирались участвовать в нападении на бедного и одинокого (исключительно с обманчивого виду)). — Расслабься, — хохочет не такое уж и непреодолимое препятствие, вытирая слезы умиления с уголков глаз. — Не собирался я тебя трогать. По крайней мере, не здесь, не сейчас и не в том смысле, что ты подумал… Просто познакомиться хотел. А сейчас захотел даже еще больше. Чанель еще раз вздыхает, наклоняясь к земле, чтобы поднять сумку, на этот раз уже огорченно, понимая, что драки не будет, и ему ничего не мешает идти дальше в аптеку (позориться, естественно), так как подходящей отмазки для сгорающих от нетерпения (некоторых (у которых течка) в прямом смысле) омег-друзей Бэкхена не появилось. И застывает, когда чувствует чужую руку на своей заднице… И это несмотря на лицемерные заверения, что «не здесь» и все такое! Удар получается как-то сам собой, с разворота. Вот только он стоит в двусмысленной позе, надеясь, что штаны с честью выдержат это испытание, сжимая в потряхивающих от гнева руках ужасное омежье оружие из натуральной кожи, весом от двух до трех килограмм… А вот уже сумка снова оказывается на земле, рядом с альфой, который с немым стоном сжимает голову, и обиженно посматривает на него сквозь блондинистую челку, спадающую на лоб. Альфа, смутно знакомый… — Бэкхен? Это же я… — растерянно сообщает блондин, то ли не сразу узнав омегу, то ли интересуясь, что за х… Здесь творится. А Чанеля на него смотрит, даже с некоторым уважением, когда тот энергично трясет головой, и довольно быстро встает, подавая ему многострадальную сумку. Крепкий парнишка. С силой удара он постарался от души. — Ребят, проблемы? — Да никаких, — пожимает плечами бывшее «препятствие», восхищенно посматривая на боевого строптивца. — У тебя омега очень красивый. Жаль, что занят уже. И удар что надо. Чанель слушает наверное комплименты в пол уха, и брезгливо подергивая плечами, не оглядываясь, возвращается к своему изначальному маршруту. Не хватало еще за дуэлью за собственное нежное сердце наблюдать. Такого его психика точно не выдержит. Дуэли не получилось, а светловолосый якобы спаситель конвоирует его от дверей аптеки до самого подъезда дома Бэкхена, что-то недовольно бурча про то, что омегам опасно в столь позднее время одним ходить. О том, что единственный, кто представляет для него потенциальную опасность, является он сам, с его-то привычкой хвататься за чужие филейные части, Чанель благоразумно не говорит, рассудив, что альфа руки распускать перестал, разговорами не утомляет, а приключений на сегодня предостаточно. А если что, у него секретное оружие есть! И как он мог всего лишь час назад считать омежьи сумки совершенно бесполезными, если, конечно, не использовать их как якорь (но Бэку быть унесенным ветром не грозило это точно)? Он теперь всегда только с сумками будет из дома выходить, причем в следующий раз возьмет ту, что еще больше, и в которую запросто кирпич влезет, да еще и место останется. А ухажеров после этого точно не останется. — Я просто помочь хотел, — бурчит альфа вроде как извиняясь, разрывая неловкую тишину у подъезда. — У тебя отлично получилось, — Чанель отвешивает издевательский поклон, поспешно хватаясь за ручку входной двери. Благодетель нашелся. Полапал омегу и на этом все его героические поступки закончились. Если так подумать, то сам Чанель вообще мессия. Столько заблудших душ в свое время «спас»… А дома, с облегчением захлопнув входную дверь и выложив пакетик с фирменным знаком аптеки, трагическим шепотом взвывает, только завидев друзей Бэкхена, которые, наверное, могли бы объяснить всю эту херню: — Ребят, там какое-то чмо белобрысое меня за попу мацало! И заявляло, что принимает мое приглашение на свидание. Ну не дебил ли? Тао почти сияет: — Так ты встретился с Сехуном? Как я понял он, наконец, на тебя запал? — Ну так, ровно без пяти девять его из дома вытолкали, — Минсок явно доволен собой. — У Сехуна как раз тренировка закончилась. — Это мне такие отстойные альфы нравятся что ли? — Чанель потерянно хлопает глазами, понимая, почему светловолосый альфа показался таким знакомым, и на всякий случай недовольно морщит нос даже от одного такого предположения. — Срочно вкус меняю. Теперь мне нравятся высокие, красивые, добрые, умные, веселые брюнеты, с очаровательными улыбками и превосходным чувством юмора, по фамилии Пак. Омеги удивленно переглядываются. — Если найдешь такого, то и мне покажи, всегда было интересно посмотреть хотя бы издалека. — смеется Минсок, по-отечески взъерошивая волосы на его затылке, и замолкает, услышав подозрительный всхлип со стороны младшего. — Тао, ты чего? — Ничего! Я, может, тоже хочу… Всего этого, — он показательно разводит руки в сторону, пытаясь показать все «это самое», но его ожидаемого не понимают. — Чего этого-то? — Ну, сердечки в глазах, томление в груди и вакуум в голове… — Ты на верном пути, тебе осталось только первых два пункта, — хмыкает Чанель, тушуясь под полным упрека взглядом Минсока, который подхватывает «дитя неразумное» под руку, и ласково интересуется: — Зачем тебе? — У всех альфы есть. Я тоже хочу. Любить его буду… — У меня нет. — Ты замуж выходишь в конце лета. А так нет, конечно. — У Бэкхена нет. — У него Сехун, и он его любит. Да еще и на свидание позвал… — еще горестнее всхлипывает омега. И нет, он не завидует ему, просто сочувствует себе. А это - совершенно разные вещи. Особенно, когда все пристроенные, а он совсем один, никому не нужный. — Ну хорошо… А как там твой одногруппник? Шин? Он приглашал тебя на свидание… — Он не подходит! — Тао капризно дует губы. — Ты видел как он чай пьет! Где манеры? Он даже мизинчик не отставляет. А дальше что? Сморкаться в скатерть начнет, и газы в приличном обществе наружу выпускать, рыгать? — А Болин? Он красавчик. — Сделаю вид, что не слышал этого имени. Ты же пошутил? Как я могу встречаться с человеком, запросто надевающим желтые штаны с желтой же обувью? Чанель в ужасе: — Действительно, как это возможно? Так ты альфу никогда не найдешь… — Почему это? — Тао от неожиданности, даже забывает рыдать. — Разве ж у меня много запросов? — Конечно нет. Это он шутит так, — Минсок успокаивающе похлопывает его по руке, делая страшные глаза Чанелю. Если он не замолчит, то прощай спокойная ночь, здравствуй затяжная истерика. — А сосед наш из квартиры напротив? Он явно с тобой флиртует. — Ты что? — Тао возмущенно высвобождается из дружеских объятий. — У него рыжеватый оттенок волос на солнце! Рыжие — слишком не серьезные люди. И это не эстетично. — Ну, спасибо, — хмыкает Минсок. — Да брось. Год совместной жизни и его волосы украсит чудесная седина, — раздраженно фыркает Чанель. Его этот разговор порядком утомлять начал. Никогда ему не понять этих странных нелогичных существ. Даже в их шкуре побывав. — Не смешно! А дети? — И волосы детей!