Теория невероятности

Бэкхен сидит на качелях во дворе, пялится в телефон, даже не предпринимая попытки провести по экрану своими изящными огромными альфьими пальчиками, чтобы сменить картинку, и беззаботно болтает ногами, которые в силу их непривычной длины постоянно шаркают по земле, создавая неприятный несмолкаемый шум. Но эта его беспечность исключительно только внешняя, на самом деле, в это самое время не по-омежьи острый ум ищет пути выхода из непростой ситуации, в которую умудрился попасть по вине «долбанного альфы» (самого себя винить в произошедшем он благоразумно не стал, так и с ума можно сойти или об стенку самоубиться… Те еще перспективы). А еще, вглядывается в фотографию своего альфы, того, который «любовь на всю жизнь», сдержано улыбающегося ему с экрана телефона, но такого недостижимого в настоящий момент. Понятно, что на чужом телефоне никакой фотографии Сехуна не было, к счастью, потому что он бы упал замертво на месте, если бы их вкусы с Чанелем оказались настолько схожими. Так что пришлось кропотливо искать ее в социальных сетях, отсеивая бесконечную череду тезок. Бэкхен пытается подавить тяжелый вздох, разглядывая любимые черты лица, и в который раз убеждается, что они были бы идеальной парой. Даже несмотря на то, что альфа до этого самого момента особого повода для их сближения не давал (вот урод!). Сомнительно, что теперь, когда омега так кардинально сменил свою внешность (очень-очень кардинально), их отношения вообще возможны, если, конечно, он не по альфам. А он точно не по альфам! Ведь это было бы слишком несправедливо по отношению к Бэкхену. Когда на него неожиданно налетает хрупкое тельце приставучего омеги (которое на самом деле не такое уж и хрупкое, а сам он поизящнее будет… Вроде бы…), он почти падает от неожиданности назад, со всей неуклюжестью непривычного тела, теряет ценный телефон с еще более ценной фотографией, но каким-то чудом остается на месте, вцепившись мертвой хваткой в железные перекладины качели. На его коленях сидит Лухан, непринужденно улыбаясь, и помахивая своей маленькой ручкой прямо перед носом. Похоже, сумасбродное создание, так и не поняло, какой опасности только что его подвергло, потому как на симпатичном лице нет даже тени раскаянья, зато есть кое-что другое. Бэкхен чуть не падает во второй раз, когда омега с бешеной скоростью хлопает длинными ресничками и с придыханием спрашивает: — Чанель, а давай переспим? Особенно Бэкхена возмущает, что омеге вроде как ответ (который, кстати, отрицательный) даже и не нужен, потому что явно чувствует чужие руки в том месте, где их точно быть не должно. И это уже как-то совсем неправильно (по авторитетному мнению самого Бэкхена), потому что он омега, пусть и с телом альфы. К тому же, это самое «тело» дружит с братом Лухана — Крисом, а потому прекрасно знает, что кастрация — это еще не самое большое наказание, которое он получит за совращение этого цветочка, который и не цветочек никакой на самом деле (но альфы такие тупые, когда дело омег касается, особенно таких, с большими глазами, длинными ресничками и отсутствием на лице тени разума). Бэкхен знает, сам прикидывается прикидывался таким. — Нет, мы не можем! — восклицает он, драматично прижимая руку к сердцу, явно переигрывая. — Ты же братишка моего друга, я не могу так с ним поступить. — Да он не узнает, — «совратитель» даже не отвлекается от своего дела (да кто вообще этих альф всерьез слушать будет, когда тут такое дело намечается?), скользит ладошкой по широкой груди, все ниже опускаясь к поясу джинсов и всему, что они скрывают, которое успел до того прижать своим тощим задом, который не такой уж и тощий, а очень даже аппетитный (хотя у прежнего тела Бэкхена был получше). — Ты мне так нравился всегда. Как на счет пойти в место поспокойнее? Бэкхен даже не сомневается, что любой альфа повелся бы на такую откровенную провокацию и горным козликом поскакал бы уединяться, позабыв о всевидящем оке большого брата, до самого момента неминуемой расправы. Но, к несчастью для Лухана, ему попался не совсем альфа, вернее совсем не альфа, так что тут без вариантов. Да и не нужно было иметь особой фантазии, чтобы понять, что этому сумасшедшему нимфоману от него просто что-то потребовалось. Иначе для чего такое полномасштабное представление, заранее обреченное на провал, разыгрывать? Только вот Бэкхен ни с чем расставаться не собирается, а потому решительно поднимается с насиженного места, спихивая попутно со своих коленей озабоченного: — Пошел вон, ненормальный! Ведешь себя, как дешевая шлюшка. Так приспичило? — он старается вложить во взгляд как можно больше презрения, чтобы наверняка. Еще одно покушение на себя любимого он терпеть не собирается! Ну и заодно от законного хозяина тела эту вертихвостку отвадит раз и навсегда. Сделает доброе дело. Если, конечно же, они поменяются обратно… Лухан остается сидеть на теплом песке, даже не пытаясь подняться на ноги, разразиться гневной тирадой, кинуться с кулаками на обидчика, с целью выдавить противные глазюки и вырвать мерзкие губы, посмевшие его оскорбить (как это бы сделал сам Бэкхен). Он всего лишь морщит лицо от подступающих слез и кривит рот в невысказанных словах. Бэкхен только иронично усмехается, ему превосходно знакомы все эти уловки омег. Да он готов поспорить на свою правую любимую почку, что тот сейчас хлюпать носом драматически начнет, чтобы альфа почувствовал себя виноватым и бросился на помощь к несчастному страдальцу. Даже жаль, что такой артистический талант оценить некому. — Да много ты обо мне знаешь, придурок?! — выдает Лухан, после смены череды выражений на лице, только впадать в истерику и трогательные рыдания не спешит. — Строит тут из себя святую невинность. Не подскажешь, как цензурно называют альф, не способных никому отказать? Будто я не видел, как у тебя в клубе на коленях за пару часов по три-четыре омеги пересидело. Я для тебя недостаточно хорош, или ты моего братца до дрожи в коленках боишься, как остальные? Бэкхен тяжело вздыхает. Он и раньше догадывался, что судьба его свела с обыкновенным ловеласом, но все равно каждый раз это было обидно слушать. А в особенности теперь, когда в распущенном поведении незаслуженно обвиняют его самого: — И что же ты тогда ко мне с поцелуями лезешь, если я такой херовый? — Не обольщайся. Я просто подумал, что тебе без разницы с кем. А так, ты вообще только от безысходности подвернулся. У тебя и от альфы-то только внешность, а сам ведешь себя как долбанный омега, — он как-то безразлично пожимает плечами и собирается уходить. — Буду еще упрашивать. Раз не ты, так кто-нибудь другой подвернется. Поадекватнее. Если Бэкхена потом спросят, какого он не позволил этому противному омеге просто уйти за горизонт и оставить его снова наедине со своими собственными проблемами, которых на самом деле реально очень много и простым «потрахаться» они не ограничиваются, он не даст определенного ответа. Должно быть, сыграла та самая омежья солидарность, которая почти такая же, как альфья, только основана на любопытстве, а не желании поддержать обладателя аналогичного пола всеми доступными способами. А потому он удерживает омегу, хватая того за предплечье. — Пусти, урод, ты же моего братика боишься! Или понял, от чего отказался и решил согласиться? Так поздно уже, я сам с тобой не хочу! — яростно выкручивает руки Лухан, безуспешно пытаясь вырваться из захвата с восторгом упивающегося полученной совсем неожиданно силой Бэкхена, который решает для себя, что быть здоровым брутальным самцом это иногда неплохо, и прикидывает, стоит ли альфу своего на плечо и в горы? Он сейчас, наверное, смог бы это провернуть. — Не передумал. У меня уже есть омега. И он получше тебя будет. По крайней мере, на всех подряд с неприличными предложениями не кидается, — высокомерно сообщает Бэкхен, добавляя про себя «надеюсь», и старательно отгоняя образ Чанеля в его теле, притягивающего на колени глупо похихикивающего Сехуна. — Ааа… Так вот в чем дело, — тут же успокаивается Лухан, мгновенно скидывая с себя показную истеричность, что только подтверждает все ранее сделанные его собеседником выводы. — Решил на путь праведный встать? Похвально. — Так что за представление ты мне тут разыграл с внезапно взыгравшими нимфоманскими замашками? Объясниться не желаешь? — Извини. Это все Крис! — Лухан замолкает, проговорив имя своего брата, словно считая, что этого будет вполне достаточно, чтобы объяснить всю бедственность своего положения. Но ошибается. Бэкхен большую часть своей жизни провел в окружении более адекватных товарищей, не способных превращать жизнь в драму (ну если только за исключением Минсока, который вдруг решил их жизнь перипетиями своей судьбы разнообразить). И если у них и происходило в жизни что-то интересное, то практически всегда благодаря ему самому. Да и то нечаянно. А уж что там в этой семейке творится, и как младшие братья могут повлиять на либидо старших, он вообще не в курсе. — А что Крис? Нормальный альфа. Правда, немного зануда. Но чем тебе-то это мешает? Пусть лучше его будущий омега по этому поводу страдает. — Мне какое дело?! — моська омеги приобретает торжественно-надменное выражение, когда он, явно кому-то подражая, цитирует. — В нашей семье, омеги замуж выходят истинно чистыми и нетронутыми. Я тебе не позволю рушить семейные ценности в угоду какой-то там похоти! — глаза Лухана загораются такой неподдельной злобой, что по грубой альфьей коже Бэкхена ползут мурашки. — Да знаешь, какие обо мне легенды ходят? Знаешь, как весело всегда одному ходить? Знаешь, каково, когда рядом с тобой никого нет? Омеги подходят только для того, чтобы с моим таким крутым братом познакомиться. Через меня. Самим-то слабо. Как же, перспективный красавчик и гордость универа. Да только «гордость» из него никакая, а мудак превосходный! И все они в этом потом убеждаются на собственном опыте, когда их отшивают всех до единого, сразу после того, как воспользуется. Ведь мимолетные связи по обоюдному согласию — это одно, а серьезные отношения — только для чистого и невинного омеги из приличной семьи, без нормальной жизни. Как у меня. Так бы и сказал, что ему тупо нравится использовать что дают, это же так удобно, прикрываться собственными принципами. А самое замечательное, что ему позволено слишком многое, в то время как мне нельзя даже ни с кем за ручку подержаться. Носится с моей девственностью… — Лухан, это ужасно! — восклицает Бэкхен, всплескивая руками. — Ты умрешь девственником. — Спасибо, за поддержку, — усмехается омега, на секундочку возвращая игривый тон. — Так может, не дашь сотвориться ужасному? Думаю, этот псих от меня отстанет, если защищать станет нечего. — Извини, я жить хочу, — честно отвечает Бэкхен, впечатленный рассказом. — Почему бы тебе на стороне кого-нибудь не использовать? Кого не жалко? Лухан смотрит на него слегка скептически, намекая, что он так и хотел сделать пару минут назад, и его ему было не то чтобы сильно жаль: — Ну, заешь ли, простой перепих, это тоже как-то не по мне. Я хочу романтики и любви, как у всех нормальных омег. А сегодня просто был какой-то жест отчаянья. И не то чтобы я не пробовал завести нормальные отношения, но после того случая, как мой одноклассник провел пару месяцев на больничной койке по вине дорогого братишки, за один невинный поцелуй, поклонников как-то сразу резко поубавилось… До нуля. Да и родители его полностью поддерживают. Они никак понять не могут, что времена года сменили друг друга несчетное количество раз с того времени, когда здесь были джунгли и жили динозавры, а омеги в 12-14 лет замуж выходили. Хранить верность, когда у тебя даже течка не началась, это вполне естественно… Но мы-то живем не в древние дикие времена! Омеги еще немного молчат, каждый думая об одном и том же. Только Лухан тупо предается унынию, а Бкхен просчитывает в уме оптимальные решения: — Так, может, тебе стоит замуж выйти? Возраст давно уже позволяет. Сбросишь братское иго, так сказать. — Да… — Лухан обиженно машет рукой. — Ни за что не выйду за тех, кого он мне подсовывает. Ты бы их только видел, словно кастинг по степени напыщенности и надменности проходят. Я думаю, что желающие выстраиваются в шеренгу, а мой братец ходит перед ними, пафосно заложив руки за спину. И не попавшим под эти критерии предлагает еще потренироваться и попытаться в следующем году. А нормальные альфы ко мне не подпускаются под страхом немедленной расправы. Даже вот ты струсил… И не отрицай. Какой бы альфа отказался? Бэкхен отрицать не стал, просто предложил найти его брату омегу, который будет перетягивать все внимание на себя, не давая времени на контроль чужих жизней. Даже на этого Криса управу найти можно, и он лично знаком с человеком в считанные секунды способным взорвать мозг окружающим. Они были бы замечательной парой. Лухан неопределенно качает головой, словно заранее сомневаясь в разумности этой затеи, и думает, что Чанель неожиданно не такой уж и плохой, хоть и весьма странный. И даже в качестве примирения поднимает с земли его телефон, отряхивая с черного корпуса кусочки прилипшей сухой травы. Даже несмотря на то, что к его падению не имеет никакого отношения (он же не виноват, что у альфы руки растут из того места, где у других кишечник заканчивается). А потом совсем по-омежьи восклицает, в одно мгновение, превращаясь в прежнего глуповатого кокетливого милашку: — Ой! Ой-ой-ой! Кто это? Хочу, хочу, хочу себе его. В его глазах горит подозрительный огонек азарта, который не предвещает ничего хорошего, и заставляет Бэкхена не плохо так напрячься. Ведь такое неожиданное оживление связано с тем, что белобрысый паршивец вглядывается в экран телефона, на котором всего пару мгновений назад он рассматривал фотографию своего альфы. — Нечего так орать, я чуть не оглох. — Но как ты не понимаешь? — Лухан слишком перевозбужден, чтобы распознать непонятно с чего появившееся недовольство в голосе собеседника, и, не думая о последствиях, вертит злосчастный телефон перед самым носом медленно звереющего Бэкхена. — Я себе всегда именно такого альфу хотел. Он точь-в-точь, как принц из сказки выглядит. Познакомь-познакомь нас сейчас же! — Не буду. Тебе все равно с кем переспать, а Сехуна не трогай. К тому же он в другой стране, если ты вдруг забыл. — И имя красивое… Стоп! — Лухан недоверчиво смотрит на него, пытаясь понять, не сделал ли он самую большую ошибку в своей жизни — влюбился в другого омегу. — Это же альфа? На омегу он не похож. — Конечно, альфа. — Бэкхен почти задыхается от возмущения и негодования, полагая, что у этого омеги мозгов не больше, чем у курицы. Как можно было вообще такое о Сехуне спросить?! — Причем, самый красивый альфа. Ты что, ослеп? — Замечательно. В таком случае вообще не вижу причин для отказа, — возбужденно тараторит омега, словно только этого и ждал. — Позвони. Уверен, что буду с ним счастлив до конца своих дней! И он со мной тоже, наверное… Мы будем встречаться тайно. Это мой шанс на счастье! Может даже последний. Сейчас же дай мне его номер! Бэкхен так просто сдаваться и уступать собственное счастье не собирается. Не для того он его с самой школы трепетно любит, чтобы так просто теперь отдавать в сомнительные руки. Да и сам Сехун, наверняка откажется, ведь он понимает, что больше его никто не сможет полюбить так же сильно. Даже этот косящий под нежную маргаритку ядовитый плющ. Так что все у них будет хорошо! И они непременно в будущем создадут новую семейную ячейку, дружную и счастливую!!! Но перестраховаться никогда лишним не будет: — Я пошутил, он омега. Лухан недоверчиво смотрит, удивленно распахнув глаза, не веря в такую несправедливость судьбы, прежде чем замечает, как подозрительно нервно сжимает губы собеседник, явно сдерживая недовольство. — Хорошо. Нет, так нет, — он снова удобно устраивается на коленях друга брата. — Тогда остаешься только ты… Долго еще продержишься, прежде чем пасть очередной жертвой моего убийственного обаяния? — Пошутил я, — Бэкхена такая перспектива ожидаемо не воодушевляет. — Он альфа. Но у него есть омега. Бэкхеном зовут. — Подумаешь, омега… — Лухан недовольно сопит, когда Бэкхен выхватывает из его рук телефон, вместе с ожившими мечтами, наконец, принявшими определенные очертания. — А чем Сехун пахнет? — Ромашками! — не моргнув выдает парень первое пришедшее на ум, ассоциирующееся у него с не особо приятным запахом. А потом мысленно просит прощения у Сехуна. Это так мускатного альфу опустить. Да еще и любимого. — Здорово, — восхищенно ахает Лухан. Бэкхен-то надеялся, что проще ромашки запаха быть не может, такой аромат не способен понравиться никакому нормальному человеку. Но Лухан ведь малость ненормальный, и даже успел это наглядно продемонстрировать. — И полынью… — О, прямо ностальгия. Люблю этот запах с детства. Мы идеально подойдем друг другу. — И отходами жизнедеятельности. — Не бывает такого запаха! — возмущенно восклицает похититель чужих женихов, почему-то даже обидевшись, и добавляет после небольшой заминки. — У людей… — и еще через пару секунд. — Особенно таких красивых. Жаль, конечно, что не мускат, но тоже не плохо. Познакомь меня с Сехуном! — Не буду! — Бэкхен яростно кусает губы от злости и мстительно представляет, как этого волка в овечьей шкуре настигает стая бешеных собак, и нет, не растерзывает на куски (он не до такой степени кровожаден, чтобы дойти до убийства, даже всего лишь в мыслях). Вместо кровавой сцены, пусть омега проведет несколько томительных дней в больнице, корчась от многократных болезненных уколов и даже думать позабыв об альфе. Или, что еще лучше, пусть он сойдет с ума, когда Сехун, в ответ на его признание равнодушно пожмет идеальными плечами и уйдет в закат, обнимая его, Бэкхена. — Тогда номер телефона дай. Я сам познакомлюсь, — омега, даже понятия на имеющий, что в чужих мыслях в это самое время корчится в смирительной рубашке, нагло протягивает вытянутую ладонью вверх руку. — И фотку мне эту перекинь. — Отстань, говорю. Он тебе не подходит. — Это я сам разберусь. С каких пор ты стал экспертом в чужих душах? Ну дай. Тебе жалко что ли? Я что хочешь для тебя сделаю. Ты же мечтаешь домой вернуться как можно скорее? Я помогу. — Поможешь? А документы и билеты? — Бэкхен довольно щурится, понимая, что такого влиятельного союзника заполучил, и этим будет глупо не воспользоваться. Но давать номер телефона все равно не хочется. Потому что реально жалко. Да и, не смотря на всю напускную браваду, страшно, что этот блондин любовь всей его жизни легким взмахом ресниц отобьет. Но и выбирать особо не приходится. Остается надеяться, что у Сехуна не только внешность впечатляющая, но и мозги соображающие, на очевидные провокации не поддающиеся. — Беру эту проблемку на себя. Моргнуть не успеешь, как мы будем садиться в самолет. — Мы? — Естественно. Я еду с тобой. Это мое условие, — Лухан торжествующе улыбается, довольный планом. Одному организовать свое бегство было бы крайне сложно, да и страшно к тому же. Омега, несмотря на кажущуюся беззаботность и легкомысленность, прекрасно осознает свою привычку полагаться на других, которую в нем взращивали с самого детства, несмотря на ярое сопротивление. — И там ты нас познакомишь! Блондин, после обстоятельного разговора, считает альфу с фотографии уже почти своей личной собственностью, а потому решительно цепляется за телефон и с силой тянет на себя. Многострадальный аппарат, не ожидающий такого коварства, куском мокрого мыла, выскальзывает из зажатой в кулак ладони Бэкхена, и снова падает на землю, сопровождая свое эффектное падение глухим ударом, возвещающим, что малыми жертвами в виде налипшего мусора на этот раз не обошлось. — Работает! — слишком уж бодро и радостно резюмирует Лухан, рассматривая сеть тонких, как ювелирная паучья сеть, трещин на экране. — Ты все еще можешь мне фотку перекинуть. — Да конечно, разбежался! Ничего, что ты мой телефон угробил, мелкий пакостник?! — взгляд Бэкхена становится все мрачнее. — Ну и не надо, — обиженно бубнит омега, одергивая помявшуюся в ходе борьбы одежду. — К тому же, оригинал все равно лучше, — и уже совсем успокоившись, добавляет. — Ладно, пойдем документы воровать.