Теория невероятности

Минсок старается думать позитивно. В конце концов, чего ему так сильно убиваться по человеку, которого он даже толком не знает? Больно чести много! Ладно бы он по нему страдал несколько лет и упорно обдирал все попавшиеся на глаза ни в чем неповинные цветочки, с целью узнать «любит — не любит», как Бэкхен, который постоянно портит заботливо выращенные им комнатные растения (руки бы оторвать!). Только в носу все равно отчего-то колет и разочарование в человечности людей обороты набирает… И за какие такие грехи именно на его пути личности исключительно неадекватные с завидным постоянством попадаются? Не может же так быть, чтобы одному и тому же человеку снаряд дважды в одно и то же сердце попадал. Не может, если ты не Минсок… Он понятия не имеет, сколько уже так лежит неподвижно, бездумно уставившись в одну точку на потолке, и приходит в себя от настойчивого стука в дверь. Естественно, что в его голове нет и намека на надежду, что это кое-кто одумался. Глупо ждать. Но сердце все же предательски вздрагивает от волнения и неприятно сжимается, когда мимолетные наивные ожидания, которым он даже не отдавал отчета, не оправдываются. Впрочем, подскакивать с места и бросаться в объятья к друзьям он не спешит. Напротив, затихает и даже дышать начинает реже, наивно надеясь, что отстанут. Но не отстают. И когда голоса становятся настолько громкими, что отговориться тем, что заснул и не услышал, становится уже невозможно (в силу полнейшей неправдоподобности), приходится встать и открыть дверь, тем более что среди невнятного омежьего гомона довольно отчетливо звучит: — Они ушли. — Нельзя же. Без разрешения, — шипит Бэкхен, уставившись на красную «стоп-линию» под своими ногами, когда психолог тянется к дверной ручке, услышав, наконец, щелчок открываемого замка. Такое своеволие явно их друга не порадует. Ему и так, похоже, не очень весело, а если еще и демонстративно нарушить видимость установленных им правил, то он может даже расстроится сильно-сильно. И тогда это будет действительно страшное зрелище — Минсок в гневе. К счастью, в гневе тот бывает крайне редко. К счастью, для окружающих. Но в периоды тотального ухудшения настроения, младшие омеги предпочитают сбиваться в кучи (правда, всего из двух человек), а перелетные птицы за окном, в стаи, чтобы сняться с обжитых мест и мигрировать в места более спокойные, подальше от взрывоопасных эмоциональных вулканов, извергающихся в стандартной квартире многоквартирного жилого дома. Омегам мигрировать некуда, поэтому в такие моменты они в связке ретируются в ближайшую комнату, и носа оттуда не показывают, пока запас раздражения и злости хёна не растратиться естественным способом, через голосовые связки в окружающее пространство. В любом другом случае, он бы в комнату добровольно не сунулся, дожидаясь, когда ее хозяин сам покинет пределы этих стен, но в этот раз с ними был Кенсу, который решительно колотил кулаком в дверь. Психолог слушается совета бывалого и заходить не спешит. Но не потому, что испугался, а просто тоже считает, что каждый омега имеет право на свою личную территорию. Это как круг от нечистой силы, обережный. В современном обществе омегам без него вообще никуда, так как всевозможной нечисти кругом навалом! Чего одни эти надоедливые младшие стоят, с их извечными надуманными проблемами. И это уже не говоря про альф, от которых всегда одни неприятности… И родителей, мечтающих сбагрить собственное чадо поскорее, якобы в хорошие руки, словно оно до сих пор на их шее сидит и активно им мешает своим довольно-счастливым видом свободного человека! И сочувствующих родственников, успевших поинтересоваться о личной жизни на этой неделе всего два раза и дико по этому поводу переживающих!.. В общем, омегам без собственного убежища просто никак. Поэтому он покорно ждет, до тех пор, пока Минсок сам не распахивает перед ними дверь и вяло кивает, приглашая компанию внутрь. Правда, предусмотрительно скользит предупреждающим взглядом: — Только сегодня! В виде исключения! Бэкхен делает вид, что что-то забыл в своей комнате, пропуская ребят вперед. А все потому, что портить такой торжественный момент будничной суетой и толкотней — настоящее преступление. Уж сколько ему эта подлая линия глаза мозолила и покоя не давала своим вызывающе ярким приглашающим видом, так и подмывая нарушить запретное. Он и не надеялся когда-нибудь сюда все же попасть, а потому с настоящим благоговением и восхищенным блеском в глазах оглядывается по периметру таинственной комнаты (обычной, если уж честно), наслаждаясь моментом. — Итак… — Кенсу многозначительно смотрит на старшего омегу, с поразительной ловкостью убирая ноги всего за мгновение до того, как на это место плюхается явно чем-то взбудораженный Тао. — Чен? — Так заметно было? — обиженно сопит Минсок, наблюдая, как все пятеро подаются вперед, жадно прислушиваясь, боясь пропустить важные сведения чужой жизни. Он-то думал, что сумел свои эмоции мастерски скрыть. Не бросился же на альфу, не расцарапал его самодовольную рожу к чертям и даже не послал никуда. Хотя очень хотелось. Да он просто нереально был горд за свой самоконтроль… А тут всего два слова и сразу такие точные, что остается их только парой предложений дополнить. Вот только он не совсем уверен, что хочет этим делиться с другими. Слишком стыдно. И даже в какой-то момент решает оставить все в секрете, прежде чем послать все к чертям. Если не раскрываться друзьям, то кому? — Пусть сначала Чанель уйдет. Это между омегами должно остаться. Чанель реагирует быстрее всех, заводным клоуном из табакерки, подскакивая на месте, и нет, не благородно ретируется сам, а выталкивает свое отчаянно сопротивляющееся и грозно ругающееся тело за дверь, пользуясь всеобщим замешательством: — Готово! Мы внимательно тебя слушаем! — Нет, ну до чего похожи, — восхищенно цокает языком Минсок, подхватывая заверещавшего альфу за ухо и отправляя его вслед за «телом». — Хён, осторожнее! Ты же так мне ухо оторвешь! — взволнованно верещит Бэкхен, проскальзывая обратно в комнату, не забывая по дороге глумливо показать язык скорчившему жалостливое лицо, как беспризорник на паперти, Чанелю. Омеги молчат некоторое время, позволяя Минсоку собраться с мыслями и самому начать, видимо, тяжелый разговор по душам, пока Бэкхен не рушит атмосферу торжественности, заглядывая старшему омеге прямо в глаза: — Ты ведь закрывался не плакать? — Нет конечно! Как тебе такая глупость в голову прийти могла? — Такой вопрос Минсока изрядно веселит, ведь у него даже поводов для переживаний не было (кроме надуманных). Ну, бросил его якобы жених (а на деле незнакомый напыщенный индюк), так и он его бросит. Было бы о чем переживать. Он вообще многое успел обдумать, пока разглядывал потолок. — А чего тогда? — по мнению Бэкхена, другого объяснения такому ужасающему поступку хёна, который вообще-то оставил его на растерзание озверевшему альфе, быть не может. — Это ОН! В воцарившейся тишине вполне можно было расслышать, как воздух по комнате циркулирует и мысли в головах омег недоуменно воображаемыми плечами пожимают, отказываясь в этом участвовать и что-нибудь понимать: — Кто? — первым задает невысказанный общий вопрос Тао, наивно хлопая глазками. — Чен! — Минсок смотрит на ребят, и, не дождавшись реакции, милостиво поясняет: — Он же мой недожених — Ким Чонде. Тао от такого заявления шокировано ахает, глаза Кенсу увеличиваются в диаметре еще на добрых два сантиметра, Лухан икает, а Бэкхен только неловко смеется (вот уж кого всякими неожиданностями теперь не сломить, и вообще все в сравнении познается), словно услышал совсем уж несмешную шутку: — Ты уверен, что это не просто Ву Чен? Не похож он как-то на богатенького уродца, — тянет омега. Чен ему показался скорее похожим на недопринца из какой-нибудь романтичной сказочки, а не коварным недоженихом. Вон как благородно на помощь кинулся… Хотя, одно другому не мешает. Можно же прекрасных омег, томящихся в лапах злодеев, благородно спасать, но и до дома не довозить… У Тао перед глазами до сих пор стоит образ несколько иного принца, вышедшего прямиком из тронного зала своего сказочного королевства, в поисках сбежавшего родственника. Хотя он не принц, а скорее волшебник. А как иначе объяснить, что всего лишь одно воспоминание о нем, мигом наполнило сердце счастливым томлением? Поэтому участливо интересуется: — Ты уверен? Вы же не знакомы даже. — Китаец из Китая, не знающий китайского, но без акцента разговаривающий на корейском. Чудесные метаморфозы. Еще доказательства нужны? — иронично хмыкает Минсок. — К тому же, я его фотки видел. Не спутаю. Последние сомнения у присутствующих, которые слишком скептичны, чтобы верить в такие ужасающие совпадения, рушит до этого молчавший Лухан: — Это он. — И только сейчас все замечают, что в комнате остался еще один явно лишний человек, кроме выбывшего Чанеля. Волк в овечьей шкуре! — Расскажешь про то, что здесь услышал кому-нибудь из них, и я Крису про Сехуна расскажу, — угрожает Бэкхен, пока остальные старательно делают вид, что ничего не слышат. И даже вздох облегчения в исполнении Минсока не сбивает ребят с обсуждения слишком уж жаркой погоды за окном (вполне себе нормальной для середины лета). Лухан согласно кивает и выдает, сверкая глазами: — Дурак что ли? Конечно, ничего не скажу… Хотя, Чонде не плохой на самом деле парень… — омега запинается, встречаясь взглядом с Минсоком. — Но да, вообще гад эдакий и заслужил такого отношения полностью! — и, чтобы уж совсем завоевать доверие омег, многозначительно добавляет. — Козел! А потом еще долго думает, стоит ли поинтересоваться, что, собственно, такого уж ужасного тот успел сотворить, раз даже с этими ребятами до сегодняшнего дня и не виделся ни разу (откуда ему знать, что именно это «ни разу», больше всего ребят-то и возмущает?). Но благоразумно помалкивает, понимая, что для этого сейчас время не самое подходящее. И прикидывает, что игры с Ченом очень-очень срочно надо заканчивать. Вот прямо с этого самого момента. Потому что уже не смешно будет. Никому.

***

Вечером, оставшись в комнате наедине с Бэкхеном, Чанель нерешительно предлагает: — Может, еще раз попробуем? На этот раз что-нибудь посерьезнее… Кенсу говорил… Бэкхен не слушает, чего там говорил Кенсу, потому что и так прекрасно знает, а в очередной раз корит себя за неспособность держать язык за зубами, когда это так необходимо. Вот кто его за язык вчера после бесполезного поцелуя тянул? Вот каким идиотом надо было быть, чтобы поинтересоваться на полном серьезе: «Может нам просто спать вместе надо?». Это на фоне последних событий! Да еще и у альфы! Естественно, Чанель тут же от счастья оскалил зубы в улыбке, хотя до этого прикидывался скромником: — Я за! Мне нравится ход твоих маленьких грязных мыслей. Нет, ну я тоже об этом сразу подумал, но предложить тебе постеснялся. Но раз ты тоже понимаешь необходимость… И если закрыть глаза… — Ты о чем? Я имел в виду, что ночь поспать надо. Не вместе, а рядом. Мы же поменялись именно после сна в первый раз, — поторопился уточнить омега. И честно добавил вслед очередную глупость. — Хотя… Твой вариант тоже нельзя оставлять совсем без внимания. Но им воспользуемся только в крайнем случае! — Хорошо… — покладисто кивнул Чанель. — То есть завтра. А кто кого? И вот как бы это «завтра» неминуемо наступило, но ничего не изменилось. Хотя просто обязано было! Так что тут не нужно было обладать даром ДиО, вызывающим определенные сомнения, чтобы понять на что альфа так активно намекает. Только вот Бэкхен к этому совсем не был готов. Поцелуи — это запросто. Он бы и сейчас согласился повторить. В конце концов, что уж такого в них страшного? Подумаешь… Да сейчас даже детсадовцы целуются, и ничего. Никаких обязательств (кроме статуса «женихов», снисходительно присваиваемого им по умолчанию родителями). Бэкхен вообще как-то видел, как Тао щенка целовал. И это, конечно, ненормально, странно, да и вообще противно, но друг даже не морщился. Хотя его собака лизала прямо в губы! Так чего Бэкхену морщиться? Тем более что он то целовался не с какой-то там собакой, а с альфой омегой ЧЕЛОВЕКОМ! Вот то, на что их так рьяно Кенсу толкает — это уже совсем другое. Более интимно и стыдно. А он не готов! И вообще это не для всех, а только для избранных. А Чанель уж точно в их число не входит. В это число, если уж начистоту, входит только один человек, и то, только после продолжительных ухаживаний и заверений в вечной любви. Бэкхен себе цену знает. Хотя… Если вопрос ставить так кардинально и другого выхода не останется, то придется уж чем-то жертвовать… Но это только в крайнем случае! — Что-то у меня голова разболелась… — омега смотрит на Чанеля почти расстроенно, чуть щурясь от боли и нацепив на лицо самое скорбное выражение, на какое только способен. — Ага. И как раз именно в тот момент, когда нам на «вершину Эвереста» взойти надо стало. — Не говори такими фразочками, — морщится Бэкхен (на этот раз более натурально). — Это так пошло звучит. И вообще я не выбираю, когда моей голове болеть вздумается. Она меня не спрашивает. — Да брось. Вместо того чтобы юлить, лучше просто признайся, что тебе страшно стало. Затрусил. — Кто? Я? Да ничего я не боюсь. Пффф… И как тебе в голову такое прийти могло вообще? Я и боюсь… — омега от возмущения даже привстает немного, воинственно уперев руки в бока, но вовремя вспоминает, причину своего мини-представления, картинно прикладывает запястье ко лбу и снова торжественно опускается на подушки. — Просто голова болит. Я не виноват. — Эх… Эта омежья отговорка всегда стопроцентно действует, — хмыкает альфа, падая на подушку рядом с ним. — Только имей в виду, что мы такими темпами никогда друг от друга не избавимся. Так и будем всю жизнь друг с другом рядышком. И даже без физического удовольствия. Бэкхен отчего-то нелогично радуется этой новости: — Ну и замечательно, будем как семья жить. Всегда о брате мечтал. — Эй, я это сказал не серьезно. И почему ты слышишь только то, что тебе надо? — А поздно уже… Слово не воробей и все такое, — довольный парень поудобнее зарывается в одеяло, для надежности заворачиваясь в него, как гусеница в кокон, и аккуратно подталкивая края под свое тело. — Чего пристал? Нет в тебе человечности. Дай уже несчастному человеку остаться наедине со своей болью.