Теория невероятности

Знал бы Чанель, чем в это время оставшаяся дома парочка занимается, канючил бы еще больше, раздражая и без того находящегося в шаге от альфаубийства Бэкхена. Последнего сдерживало только обязательное наличие некрасивого отпечатка огромных лап на лебединой изящной шейке его собственного тела. И чего это дитя великовозрастное ноет? Вот, разве Бэкхен хочет в больницу? Нет. Он просто хочет свое тело! И свою жизнь! Но молча топает навстречу неизвестности и даже не сопротивляется (если только где-то глубоко внутри). Омега одновременно сочувственно и, что для него совсем не характерно, злорадно, смотрит на свою пару, которая и в самом деле выглядит не важно: отсвечивает аристократической бледностью (кое-где даже голубая кровь сквозь махом побледневшую кожу проглядывает), и руку сжимает так крепко, словно она его самая последняя надежда на спасение, за которую цепляется, как утопающий за соломинку. Весьма ненадежную и издевательски ржущую, но, тем не менее, снисходительную. По крайне мере, Бэкхен чужую потную ладошку благородно с себя не стряхивает, только раздраженно скрипит зубами, когда хватка становится слишком болезненно-неприятной: — Успокойся. Ненавижу панику! Сам сразу начинаю паниковать. — И иронично фыркает, проходя в очередной раз (вроде бы уже десятый), мимо кабинета врача со сглазом (вернее с бывшим сглазом), в который Чанель так и не решился войти, примечая в коридоре не по месту вырядившегося незнакомого омегу: — Ты только посмотри! Никакого понятия о приличиях. Кто вообще ему сказал, что нормальным альфам нравятся омеги легкого поведения? А еще медработник… — И не говори! — охотно поддакивает Чанель, вынужденно прерывая очередную молитву высшим силам, призванную избавить его от кошмара наяву, и окидывает коридор цепким взглядом, высматривая обещанного омежку «легкого поведения». Судя, по реакции Бэкхена, там явно было на что посмотреть. И буквально залипает на прекрасном видении тонкокостного парня, такого воздушно-нереального, что, кажется, тот сейчас расправит за спиной полупрозрачные стрекозиные крылья, и улетит обратно в свою сказочную страну, нектар собирать и росой умываться. Или что там еще прекрасные видения в волшебных странах делают? Бэкхен недовольно поджимает губы, наблюдая как ЕГО пара тянется за вульгарным омегой, словно бездомный щенок за домохозяйкой, вышедшей из супермаркета с полными сумками. Да еще и жадного взгляда с круто виляющих бедер не сводит, на которые, по-хорошему, следовало бы табличку повесить для безопасности окружающих: «Осторожно: занос полметра!». Альфы, такие альфы… и не скажешь, что мгновением ранее, один из их представителей трясся как электрик-недоучка под напряжением, и такую мелодию зубами выбивал, что заслушаешься и пританцовывать непроизвольно начинаешь. А увидел симпатичную мордашку, с вызывающим макияжем и совсем не скромным одеянием, сразу обо всем забыл. Глазки заблестели, осанка распрямилась, плечи развернулись, улыбка засияла… Добровольно в кабинет идет, возле которого последние полчаса круги наматывал и даже рыдать не собирается. Ну ничего, он ему махом напомнит, ради чего они здесь находятся… — Сначала я! — Бэкхен отодвигает альфу в сторону и решительно заходит в «камеру пыток» (как ранее Чанель окрестил кабинет), цинично оставив того в коридоре, наедине со своими страхами. А нечего было слюнями пол заливать. Вот если бы омега поскользнулся и упал? И патетично взвывает с самого порога, убедившись, что дверь плотно закрыта: — Доктор, вы должны мне помочь! Понимаете… у меня омега, малость, мнительный. — А еще наглый кобелина. — Я его так люблю. Так люблю… — Вот потому и выбрал Сехуна, что он бы так не поступил (пусть бы только попробовал!). — И так от него детей хочу. Омежку. И еще альфочку. И еще омежку и альфочку. В общем много-много. — Пусть мучается. — Только вот никак его уговорить не могу. Хотя ему, страшно сказать… двадцать один уже! — Пора-пора, — кивает ошарашенный таким напором доктор, но не понимает, причем тут собственно он. — Только, может, вам все же к омежьему врачу… или вообще к семейному психологу? — Нет, к психологу не надо, — резко обрубает Бэкхен (им и одного имеющегося за глаза…). — В общем, вы можете ему сказать, что он беременен? Нет-нет! Не подумайте чего. Какое такое должностное преступление? Так… шалость… Да он же сам вас потом благодарить будет. Ну, когда поймет через недельку-другую, что я надежнее, чем несгораемый сейф, и бросать его не собираюсь. А потом скажете, что просто анализы перепутали… Доктор явно колеблется, не находя причин, чтобы ввязываться в сомнительную авантюру, которая не сулит ему ничего, кроме неприятностей, и омеге приходится идти ва-банк: — Мой лучший друг До Кенсу, в смысле, конечно же, ДиО, — важно начинает он, памятуя о статусе ВИП-клиента, — сказал, что вы чуткий человек и непременно поможете. Ну как альфа альфе… — В качестве завершающего штриха переговоров омега многозначительно подмигивает, наивно решив, что все альфы именно так между собой и договариваются обо всем секретном и важном… Наверное, не ошибается. По крайней мере, медицинский работник тут же светлеет лицом, и даже морщинку на лбу разглаживает, собравшуюся в грозную складочку, до этого укоризненно поглядывающую на псевдо-альфу с преступной просьбой: — О, ДиО! Как у него дела? Замечательнейший человек. А специалист, скажу я вам… Дай-то каждому. Не то что эти шарлатаны вокруг. Стыдно признаться, но он был четвертым к кому я обратился за помощью, и единственным кто действительно помог. Так уж сложилось, что солнышко свое я не сразу встретил, — доктор тепло улыбнулся, поглядывая на нескромного медбрата, ставшего причиной раздора, видимо, не только их с Чанелем пары. — Первый муж мой жутким собственником и стервецом оказался. И сглазил, сволочь… Друзья отвернулись, сплетни поползли, омегу моего разлучником и проститутом назвали… А какой он проститут (тут бы Бэкхен, будь на то его воля, согласился бы все же с общественным мнением, но мужественно промолчал)? Год мучился, пока к ДиО не обратился. Он сразу все в своем шаре хрустальном увидел, вздохнул печально и рецепт выдал. По его совету я в этот же вечер пришел к бывшему, принес бумаги на согласие алименты на детей платить с реального дохода, а не с того, что по официальным бумагам. Потом заговор колдовской прочитал: «Ссоры отрубаю, беды убираю, счастье привечаю, горюшка не знаю!». Трижды. Затем отрубил топором негативные ниточки, соединяющие меня с прошлым… Знатным дурачком себя при этом чувствовал. Нити то невидимые. Зато все проблемы как рукой сняло! Бэкхен мужественно прикусил щеку изнутри, чтобы в голос не расхохотаться, и подумал, что на месте того омеги, из прошлого, он бы тоже после такого обряда, с ритуальным маханием топора у самого носа, со зверским выражением на лице, язык распускать и мелкие гадости чинить альфе перестал. Жизнь дороже. К тому же, финансовую компенсацию в утешение получил. — Так что другу ДиО помогу. Зови сюда своего мнительного и почти беременного.

***

Бэкхен в очередной раз нетерпеливо прошелся мимо многострадального кабинета и, не сдержавшись, хихикнул, представив триумфальное появление своей персональной «вилочки», которая совсем скоро узнает, что она вполне себе «розеточка». И предвкушает, как на все претензии (сразу после безобразной истерики) удивленно округлит глаза, «честно» сообщив, что вообще-то был предельно осторожен, а тут на тебе… Нежданчик. Но он его не кинет и даже поможет воспитать ребенка (если Чанель себя хорошо вести будет). Но будущего папочку так и не дожидается. Вместо него, в конце коридора, по нарастающей, слышатся встревоженные голоса мобильного десанта медработников, которые кричат, матерятся на мешающих продвижению пациентов, эмоционально жестикулируют, спешат и громыхают каталкой. А еще надвигаются почему-то прямо на него… Нет, Бэкхен не думает всерьез, что те и впрямь задались целью избавить мир от его присутствия, но в голову все равно не хорошие такие подозрения закрадываться начинают. И становятся только острее, когда взбудораженные медработники останавливаются точно возле кабинета, где в это самое время Чанель о скором отцовстве узнает. Словно в подтверждение самых страшных догадок, двери кабинета снова распахиваются, и уже занятая неподвижным телом под простынью каталка отправляется в обратный путь. Вернее пытается. На движущейся конструкции лежит Чанель, с видом жертвенного ягненка на последнем издыхании, и вяло машет рукой, жалобно постанывая: — Прощай. Быть может, свидимся еще… Если выживу… — Ты чего? — Бэкхен чувствует, как его нижняя губа начинает дрожать от страха. — Доктор, чего он? Медицинское светило смотрит на него словно родитель, передающий утром чадо воспитателю, снисходительно и с неподдельным сочувствием: — Не хочу заранее пугать. Ему нужно ряд обследований сначала провести. Но это хорошо, что вы обратились к нам… Быть может, еще не поздно… И когда до омеги доходит весь размах трагедии, он не может сдержать вопля отчаянья. Да такого искреннего и всепоглощающего, что подкошенные звуковой волной бравые медицинские работники, цинично бросают тело умирающего на произвол судьбы и дальновидно отступают назад, за ненадежные двери врачебного кабинета, сноровисто баррикадируясь изнутри. — НЕНАВИЖУ! — рычит Бэкхен, упустив момент позорной капитуляции большей части живых организмов из коридора, и колотит дрожащими кулачками свое бывшее тело по груди. — Я ж… А ты… Как ты мог так со мной?! Решил одного оставить?! — Умираю… — несмело напоминает Чанель, морщась от далеко не слабых ударов. — В твоих интересах, — обиженно всхлипывает омега, чувствуя, как под его руками тело уже в конвульсиях заходиться начинает. И не сразу соображает, что это никакие не предсмертные судороги… — Ой, не могу. Я же пошутил просто. Ты бы сейчас свое лицо видел, — стонет от смеха альфа. На этот раз уже совсем не болезненно, а нагло и цинично. Кажется, умирать он передумал… Бэкхен думает, что это ненадолго, и мысленно подтягивает супергеройские трусы повыше, чтобы было удобнее искоренять вселенское зло, принявшее форму прекрасного человека с нелегкой судьбой (незаконно!). И устремляется нести в мир справедливость. — Не подходи! Я кричать буду! - на ультразвуке пищит Чанель, догадавшись по многообещающе протянутым к нему рукам, со скрюченными пальцами, что час расплаты оказался ближе, чем хотелось бы, и омега к нему тянется явно не для душевных объятий. — Кричи, — злобно шипит Бэкхен, больно врезаясь бедром в каталку, которую Чанель коварно развернул поперек коридора, в попытке отсрочить неминуемое возмездие. И смачно ругается, потому что чудом воскресший альфа оказывается на проверку на редкость шустрым и изворотливым. Он даже и не подозревал, что его собственное тело способно развивать такую скорость. Особенно впечатлило, как тот без видимых усилий перепрыгнул медбрата, неожиданно вынырнувшего из-за угла, и присевшего на корточки прямо посреди коридора, испугавшись вида несущегося на него на всех парах локального ураганчика. Сам омега повторять этот маневр опасается и мешкает, упуская юркого паршивца из поля зрения. А потом как-то успокаивается и уже почти ласково просит его показаться. Должно быть, Бэкхен оказывается не плохим актером, потому что ближайшая к нему дверь довольно скоро тихонько отворяется и в образовавшейся щели показывается темная макушка и пара испуганных глаз. — Иди ко мне, — складывает руки на груди омега и даже ножкой топает, обозначив таким образом серьезность своих слов. — Не хочется что-то. Ты ругаться будешь... - не впечатляется Чанель. — Обещай, что драться не будешь. Тем более, что ты первый начал, а значит сам виноват. — Я?! — задыхается от негодования Бэкхен. — Напомни, когда это я смертельно больным успел прикинуться и до полусмерти тебя перепугать? — Чанелю вообще крупно повезло, что он сейчас в его теле находится, а то бы точно не обошлось без членовредительства из-за подобных шуточек. И даже ведь из дома не выгонишь самого себя. Жизнь становится все сложнее и непредсказуемей. — А знаешь, как я испугался, что мне рожать придется? — Альфа виноватым себя совершенно не чувствовал. Он за пятнадцать минут, проведенные в личном аду в кабинете доктора, натерпелся ничуть не меньше омеги. Врач честно выполнил обещание, данное приятелю великого колдуна ДиО, и продемонстрировал ему липовые экспресс-анализы, выглядящие как самые настоящие. Чанель в благодарность за замечательную новость, начал заваливаться в обморок, плакать, хрипеть, истерично смеяться, материться и задыхаться. Причем все это одновременно. Пришлось сознаваться, во избежание… А когда альфа все же поверил, что в его животе на самом деле ничего живого нет (ну кроме сердца, успевшего ухнуть вниз от страха), недолго думая решил провести контр розыгрыш. И заслуженный врач вынужден был выслушивать очередную сказку, теперь уже о великой любви омеги к альфе, но имеющихся сомнениях в чувствах любимого, который красавчик, но жуть какой популярный. И вообще слишком заинтересованно смотрел на омегу доктора в коридоре… А это вообще неприлично. Поэтому неплохо было бы эти самые чувства проверить, разыграв небольшое представление. Доктору эта просьба, конечно, не понравилась. Правда, еще больше ему не понравилось внимание к своему избраннику… К слову, врачей альфа больше в этот день не боялся. Вот они — чудеса шоковой терапии! И выходил из больницы почти в хорошем настроении, с жизнеутверждающим заключением «здоров» в карточке пациента и полным сумбуром в голове. Как вернуться в свое тело, оставалось не ясно. А у самого входа в подъезд окончательно помирившаяся парочка столкнулась с Ченом, только что попрощавшимся с Минсоком, и находящимся по этому поводу в прекрасном настроении. Не из-за того что, наконец, избавился от общества омеги, а от того, как обнадеживающе краснел и нерешительно мялся тот на прощание, прежде чем все же выдохнуть: — Ты мне все равно не нравишься. Вот прямо на уровне ДНК выворачивает… — впрочем, звучало это как-то уж совсем неуверенно. Наверное, потому что омега сам начал сомневаться в правдивости своих слов. — Ты тоже был сегодня очарователен, — подмигнул Чонде, не отказывая себе в удовольствии немного подразнить его напоследок. — Так мы что, целоваться-то будем? Ну, на прощение. Или ты меня на чашечку чая пригласишь зайти? — Дурак! — выдохнул Минсок (на этот раз уже обреченно), и захлопнул входную дверь прямо перед самым наглым носом. И экскурсию ему проводи, и приятное общество составляй. А он… Да и вообще… Кто о таком спрашивает?!